Джейн Эйр

Джорджиана сидела на высоком стуле, убирая перед зеркалом волосы и вплетая в свои локоны искусственные перья и цветы. Я приводила в порядок свою постель, так как Бесси приказала мне убрать ее до своего возвращения. С некоторого времени я исполняла в детской должность горничной, и меня заставляли мести комнату, чистить мебель и прочая. Уложив как следует свой ночной гардероб и накрыв постель стеганым одеялом, я подошла к окну привести в порядок рисовальные тетради и кукольную мебель, разбросанную со вчерашнего вечера, как вдруг строгое приказание Джорджианы остановило эти хлопоты при самом их начале, и я уже не смела больше прикасаться к миниатюрным стульям, зеркалам, прекрасным блюдечкам и чашкам, которые все составляли собственность мисс Джорджианы. Не имея больше никаких занятий, я принялась дуть на замерзшие узоры оконного стекла, и через несколько минут от моего дыхания образовалось на стекле чистое пространство, через которое можно было ясно видеть предметы на улице, где все закрывалось толстыми слоями снега.

Наблюдая таким образом наружные предметы, я скоро увидела коляску, въехавшую в отворенные ворота и остановившуюся на дворе перед главным крыльцом, – явление обыкновенное и совсем не интересное для меня, гости очень часто приезжали в Гейтсхед, но никому из них не было до меня дела. Не обратив никакого внимания на вновь приехавшего гостя, я загляделась на маленького реполова[6], который прыгал и чирикал на ветвях вишенного дерева, торчавшего у стены, подле форточки. Остатки завтрака – молоко и хлеб – еще были на столе; я отломила кусок булки, взобралась на окно и уже принялась отворять фортку, как вдруг в комнату вбежала Бесси.

– Что вы делаете, мисс Джейн? Снимите свой передник. Да вы еще, кажется, не умывались сегодня?

Не обращая внимания на эти вопросы, я сделала ловкий прыжок, отворила фортку, просунула руку, бросила кусочки булки по ветвям дерева и потом, закрыв окно, отвечала:

– Нет еще, Бесси, я не умывалась. Я успела только вычистить мебель.

– Что ж вы делаете теперь, моя милая? Ах ты, боже ты мой! – она вся раскраснелась, словно пион, как будто работала целый день. – Зачем вы отворяли окно?

Не дожидаясь больше никаких объяснений, Бесси, встревоженная и взволнованная, сорвала с меня передник, натерла мылом мои руки и лицо, облила их водою, вытерла чистым полотенцем, расчесала волосы и, подтянув шнурки моего корсета, выпихнула меня из детской и велела бежать по лестнице, объявив, что меня дожидаются в столовой.

Кому, зачем и по какому поводу я понадобилась, расспрашивать было некогда и некого, потому что Бесси, выпихнув меня из детской, затворила дверь, и я осталась одна на верхней лестничной ступени. Постояв несколько минут в бесполезном раздумье, я начала спускаться медленно и осторожно. Прошло почти три месяца, как меня ни одного раза не призывали к миссис Рид; я была безотлучно в детской, и все другие комнаты сделались для меня какими-то страшными областями, доступными только для одних посвященных в таинства моей тетки.

Я остановилась в большой пустой зале, проникнутая судорожным трепетом, не смея перешагнуть через порог столовой, которая была передо мной. Незаслуженное наказание сделало из меня самую жалкую трусиху в полном смысле слова. Я боялась воротиться в детскую, но еще больше боялась сделать шаг вперед. В таком нерешительном положении простояла я около четверти часа. Наконец громкий звон колокольчика из столовой напомнил мне, что надобно идти.

«Кто ж, в самом деле, спрашивает меня? – думала я, ухватившись обеими руками за дверной замок, который несколько секунд противился моим усилиям. – Кого суждено мне увидеть в столовой, кроме миссис Рид? Женщину или мужчину?» Наконец дверь отворилась, я вошла, сделала книксен, и перед моими глазами был… черный столб!.. Таким, по крайней мере, с первого взгляда представился мне вытянутый, прямой и укутанный в соболь предмет, стоявший на ковре, с лицом, чрезвычайно похожим на резную маску.

Миссис Рид занимала свое обыкновенное место подле камина. По сделанному знаку я подошла к ней, и она, рекомендуя меня каменному гостю, сказала:

– Вот девочка, о которой я к вам писала.

Каменный гость медленно повернулся на своем пьедестале, измерил меня с головы до ног своими инквизиторскими серыми глазами, наморщил лоб, насупил брови и через минуту произнес торжественным басистым голосом:

– Ростом она невелика. Сколько ей лет?

– Десять.

– Так много! – воскликнул незнакомец, сомнительно покачав головою и снова принявшись за свой инквизиторский смотр. Потом он обратился ко мне с вопросом:

– Как вас зовут, девочка?

– Джейн Эйр, сэр.

При этом ответе я, в свою очередь, осмелилась взглянуть на незнакомца и увидела, что это был очень высокий джентльмен с широкими, весьма неприятными чертами лица, внушавшими невольное отвращение.

– Ну, Джейн Эйр, я надеюсь, вы доброе дитя? Так или нет?

На это, разумеется, мне нельзя было дать утвердительного ответа, так как весь дом моей тетки держался совсем противного мнения. Миссис Рид двусмысленно покачала головой.

– Чем меньше говорить об этом, тем лучше, я полагаю, мистер Броккельгерст, – сказала она.

– Очень жаль, а мне бы хотелось именно потолковать с ней об этом предмете, – возразил мистер Броккельгерст, усаживаясь в кресла насупротив миссис Рид. – Подойдите ко мне, мисс Джейн Эйр.

Я переступила через ковер и остановилась теперь прямо перед его глазами. Какое широкое лицо и какой длинный-предлинный нос был у него! Но когда открыл он свой широкий рот и выставил страшные зубы, я задрожала всем телом от невольного испуга.

– Дурное дитя – самое неприятное явление в мире, – начал мистер Броккельгерст, – и особенно неприятно смотреть на дурную, испорченную девочку. Знаете ли вы, какая судьба ожидает нечестивых после смерти?

– Они идут в ад, мне говорили.

– А что такое ад?

– Глубокая огненная яма.

– Очень хорошо. А хотите ли вы попасть в эту яму и гореть в ней во веки веков?

– Нет, милостивый государь.

– Что ж вам надобно делать, чтоб избавиться от вечных мук?

– Не знаю, сэр… всего лучше, я полагаю, быть здоровой и не умирать.

– Но здоровье зависит не от нас, Джейн Эйр, и смерти не может избежать ни один человек в мире. Дети, даже моложе вас годами, умирают сплошь да рядом, и это мы видим ежедневно. Вот не далее как третьего дня похоронили одну пятилетнюю девочку, кроткую, добродетельную девочку, и душа ее теперь на небесах. Должно опасаться, что о вас этого нельзя будет сказать, если смерть сверх чаяния застигнет вас на распутье юной жизни.

Не смея противоречить, я опустила глаза в землю и вздохнула, причем весьма неприятно – изумили меня две огромные ноги, протянутые на ковер.

– Надеюсь, этот вздох происходит от искреннего сердца и вы, конечно, раскаиваетесь в эту минуту во всех огорчениях, причиненных вашей «почтенной благодетельнице».

«Благодетельнице! – повторила я про себя. – Все они называют миссис Рид моею благодетельницею; выходит поэтому, что благодетельница – самое неприятное существо между людьми».

– Молитесь ли вы Богу по утрам и вечерам? – продолжал мой допросчик.

– Да, сэр.

– Читаете ли вы библию?

– Читаю по временам.

– С удовольствием? Любите ли вы это чтение?

– Люблю, сэр, особенно книгу Иова, Даниила, Исход и книгу пророка Ионы.

– Это хорошо. Я вижу, что почтенная «благодетельница» употребила все зависевшие от нее средства воспитать вас в страхе Божием. Любите ли вы читать проповеди?

– Нет, сэр.

– Почему же?

– Я их не понимаю.

– Вот это очень дурно, и в этом скрывается очевидное доказательство злых и порочных наклонностей, заразивших ваше сердце. Молитесь Господу день и ночь, чтоб Он очистил вашу душу. Благодатная сила с корнем вырвет из груди сердце каменное и взамен одарит вас новым сердцем, обложенным плотью и кровью.

Мне хотелось предложить вопрос, каким образом должно произойти во мне такое чудное превращение, но миссис Рид, вмешиваясь в разговор, приказала мне сесть подле себя.

– В своем письме, мистер Броккельгерст, кажется, я имела случай вам заметить, что эта девочка далеко не отличается такими свойствами, какие мне хотелось бы в ней видеть, – сказала миссис Рид. – Как скоро поступит она под ваше покровительство в ловудскую школу, я очень желала бы, чтоб надзирательницы обратили на нее особое внимание. Без строгого присмотра из нее не выйдет ничего. Предваряю вас, между прочим, что в ней обнаруживаются решительные наклонности к обману и двуличности: это главнейшие пороки, которые могут быть искоренены не иначе, как строгими наказаниями. Я говорю об этом, Джейн, в твоем присутствии для того, чтоб ты не смела дурачить мистера Броккельгерста.

Итак, не напрасно я боялась и ненавидела миссис Рид! Она пользовалась всяким случаем, чтоб подвергнуть меня позорному уничижению, и никогда я не была счастливою в ее присутствии. С тех пор как помню себя, я старалась заслужить ее любовь и терпением, и угодливостью, и беспрекословным повиновением, но все мои усилия награждались горькими упреками и незаслуженными выговорами. И вот теперь позорное обвинение взведено на меня в присутствии постороннего человека, который, очевидно, должен иметь роковое влияние на всю мою жизнь! Я понимала инстинктивно, что миссис Рид озаботилась, как бы испортить мою карьеру однажды и навсегда, посеяв отвращение ко мне и ненависть на будущей дороге моей жизни. Я видела, что мистер Броккельгерст уже считал меня хитрым, лукавым, двуличным ребенком, способным привести с собою в новое общество семена нравственной порчи. Что же могла я со своей стороны противопоставить такому оскорблению? «Ничего, ничего, ничего! – думала я, стараясь подавить и груди тяжелые вздохи и отирая слезы, невольно выступавшие на моих глазах».

– Двуличность и обман – великие прегрешения во всех людях, и особенно в детях, – сказал мистер Броккельгерст, – все лжецы на том свете будут гореть в огненном озере, растворенном серою и жупелом. Я постараюсь, однако ж, миссис Рид, благовременно спасти эту девочку, поручив ее благочестивому вниманию мисс Темпл.

– Я желаю, мистер Броккельгерст, – продолжала моя «благодетельница», – чтоб воспитание соответствовало ее будущему положению в свете. Смирение должно быть ее первою добродетелью. Что касается до каникул, она должна с вашего позволения проводить их всегда в Ловуде.

– Решения ваши, милостивая государыня, делают честь равномерно вашему уму и сердцу, – отвечал мистер Броккельгерст, – смирение, без всякого сомнения, есть венец всех добродетелей и считается первейшим необходимым свойством для всех воспитанниц учебного заведение в Ловуде. Успехи в науках, даже самые блистательные, становятся не иначе как тщеславием и суетою в горделивом сердце, и поэтому преимущественные заботы с моей стороны обращены главнейшим образом на смирение и послушание. Долго обдумывал я средства, как успешнее умерщвлять в своих воспитанницах мирские чувства гордости, и вот не далее как на этих днях я получил вожделенное доказательство быстрых успехов моей педагогической системы. Вторая дочь моя, Августа, обозрев школу со своей матерью, воскликнула: «О батюшка, милый батюшка! Как тихи, кротки и спокойны все эти девушки в Ловуде! В своих коротеньких волосах и длинных полотняных передниках они как будто все похожи на простых крестьянских детей!». Такой отзыв невинного сердца, признаюсь, был для меня весьма лестною похвалою. Потом Августа прибавила: «Все они с каким-то робким любопытством смотрели на мое и маменькино платье, как будто никогда прежде не видали шелковой материи».

– Такой порядок я совершенно одобряю, милостивый государь, – отвечала миссис Рид. – Во всей Англии, я уверена, не найти педагогической системы, столь приспособленной к положению моей воспитанницы. Последовательность и порядок везде и во всем – вот мои правила, мистер Броккельгерст.

– И эти правила, смею доложить вам, соблюдаются как нельзя лучше в Ловудской школе. Простая, даже несколько грубая пища, простое платье и – еще более – простое обращение – вот что положено внешним образом в основание моей педагогической системы. Чуждые всякой заносчивости и кичливости, девицы постепенно приучаются к тяжелому труду, которым, конечно, будет сопровождаться их дальнейшая жизнь.

– Прекрасно, прекрасно! Стало быть, я совершенно могу на вас положиться, милостивый государь, Джейн Эйр получит воспитание в Ловуде и заранее будет приучена к своему скромному положению в свете.

– Конечно, конечно, в этом никакого не может быть сомнения. Джейн Эйр будет находиться среди вертограда отборных растений, и впоследствии она всю жизнь будет благодарна за плодотворные семена, насажденные, взращенные и взлелеянные в ее сердце.

– Я отправлю ее к вам как можно скорее, при первом удобном случае, мистер Броккельгерст, потому что, сказать вам правду, мне бы очень хотелось освободиться от ответственности, добровольно принятой на себя по доброте души.

– Конечно, конечно, чем скорее, тем лучше. Теперь позвольте с вами раскланяться. Я ворочусь домой недели через две и заранее дам знать мисс Темпл, чтоб она ожидала к себе новую воспитанницу. Стало быть, не будет никаких затруднений, и вы можете ее отправить, когда вздумается. Прощайте, миссис Рид.

– Прощайте, мистер Броккельгерст. Поклонитесь от меня почтеннейшей вашей супруге. Поцелуйте Августу, Теодора и Бротона.

– Очень хорошо, покорно вас благодарю. Девочка, вот для вас книга «Детский наставник». Прочтите ее со вниманием и особенно старайтесь понять хорошенько повесть «О Марфе Джильс», которая, как увидите, подверглась ужасной смерти за свои обманы и лукавство.

С этими словами мистер Броккельгерст подал мне книгу, поклонился еще раз миссис Рид и поспешно вышел из залы.

Оставшись вдвоем, миссис Рид и я несколько минут не говорили ни слова. Она спокойно сидела за своей работой, а я между тем старалась хорошенько всмотреться в ее физиономию. В ту пору ей могло быть около тридцати семи лет: она была женщина сильная, с крепкими мускулами, широкоплечая, невысокого роста, довольно толстая, но не до безобразия; на широком ее лице нос и рот были довольно правильные, подбородок значительно выдавался вперед; серые глаза, сверкавшие каким-то странным блеском, были неспособны к выражению сострадание или участия. Миссис Рид всю свою жизнь наслаждалась совершеннейшим здоровьем, и никто не помнил, чтоб она была когда-нибудь больна. Во всем она была расчетлива, аккуратна, и ее хозяйственные распоряжение служили образцом для всех соседей. Все, казалось, подчинялось и повиновалось ей без всяких ограничений, и только дети иногда выходили из-под ее власти. Она одевалась всегда хорошо, кокетливо убирала свои волосы, и в осанке ее обнаруживалась привычка повелевать.

Долго, таким образом, сидя на своем низеньком стуле, я изучала все черты ее лица, обращая самое пристальное внимание на всю ее фигуру. В руках моих был «Детский наставник», открытый на страшной повести, которую мне было приказано прочесть для собственного назидания. В душе моей живо и со всеми подробностями рисовалась вся происходившая сцена: и горькие отзывы тетушки, и строгие увещание господина Броккельгерста, и картина моего будущего воспитания в смиренном Ловуде; в ушах моих как будто раздавались еще их совещание о моей судьбе, еще я слышала каждое их слово – и негодование готово было излиться бурным потоком из моей груди.

Миссис Рид, не отрываясь от работы, обратила на меня свой взор, и в три минуты шитье вывалилось из ее рук.

– Ступай в детскую. Здесь ты больше не нужна.

В этих словах прокрадывался сильный, хотя и подавленный гнев, вызванный, вероятно, моим обидным взором. Я встала, пошла к дверям, воротилась опять, постояла у окна, прошлась по комнате и потом опять уселась подле нее.

Говорить мне нужно было, чтоб выйти из унизительного положения; но как? Какую силу я могла противопоставить своему безжалостному врагу, затоптавшему меня в грязь? Я собрала все присутствие духа и начала таким образом:

– Тетушка Рид, я не обманщица и не двуличница. Будь у меня наклонность к обману, я сказала бы, что люблю вас; но вот, видите ли, объявляю искренно и смело, что я не люблю вас, тетушка Рид. Скажу даже больше, если хотите: ни к кому в целом свете я не имею такого отвращения, как к вам, да еще к вашему сыну, Джону Риду. Эта книга против обманщиц не нужна мне, можете отдать ее своей дочери, Джорджиане, потому что она лжет, а не я.

Миссис Рид, не переменяя положения, вперила в меня свой ледяной, безжалостный взор.

– Что еще у тебя вертится на языке? – спросила она резким и язвительным тоном, с каким обыкновенно взрослые враги разговаривают между собой.

Этот взор и этот голос свирепой тетушки расшевелили всю мою внутренность. Проникнутая судорожным трепетом с ног до головы, задыхаясь от внутреннего волнения, я продолжала:

– Очень рада, миссис Рид, что вы не родственница мне. Никогда с этой поры я не назову вас своею тетушкой во всю жизнь. Никогда я не приду к вам, по крайней мере, до тех пор, пока не вырасту большая, и если станут меня спрашивать, как вы со мною обходились, я скажу, что вы поступали со мной жестоко, мучительно, бесчеловечно.

– Как ты смеешь утверждать это, Джейн Эйр?

– Как я смею, миссис Рид? Как я смею? Очень смею, потому что это правда. Вы думаете, нет во мне никакого чувства и я могу жить без всякой любви, без всякой привязанности; вы ошибаетесь, во мне любящее сердце, но в вас никакой нет жалости, никакого сострадания. Помню я – ох! – очень хорошо помню и всегда буду помнить, как вы со всего размаха меня толкнули и заперли в красной комнате! Я страдала, томилась, умирала, я рыдала и кричала с замиранием сердца: «Пощадите меня, тетушка Рид, пощадите меня!» – но вы не думали щадить, хотя вам было известно, что я могу умереть от страха и тоски. И этому истязанию вы подвергли меня единственно за то, что негодный сын ваш прибил меня ни за что, ни про что! Об этом приключении, тетушка Рид, я стану рассказывать всем, кто будет меня спрашивать. Люди считают вас доброю женщиной; но это неправда, миссис Рид: вы злы, безжалостны, коварны, вы двуличная женщина, миссис Рид!

И прежде чем я кончила этот ответ, моя грудь заволновалась и переполнилась чувством какого-то странного восторга, как будто я вдруг вырвалась на волю из железной клетки. И был основательный повод к этому восторгу: миссис Рид, видимо, испугалась, бросила работу, всплеснула руками, и лицо ее подернулось гримасами, как будто она хотела плакать.

– Что с тобою, Джейн? Ты вся дрожишь, – сказала она взволнованным голосом. – Не подать ли тебе воды?

– Нет, миссис Рид, покорно благодарю.

– Чего ты хочешь, Джейн? Уверяю тебя, я хочу быть твоим другом.

– Неправда, миссис Рид. Вы объявили господину Броккельгерсту, что у меня дурной, двуличный характер. Объявлю, в свою очередь, и я, что вы за женщина и как вы со мною поступали.

– Джейн, ты не понимаешь этих вещей: детей всегда исправляют за их недостатки.

– Обман и двуличность не были моими недостатками, миссис Рид! – закричала я исступленным голосом, сопровождая свои слова выразительными жестами.

– Ты слишком раздражительна, Джейн Эйр: ступай в детскую, моя милая, и отдохни немного.

– Я для вас не милая и отдыхать не хочу. Скорее отошлите меня в школу, миссис Рид: ваш дом для меня ненавистен.

– В самом деле, мне надобно скорее отправить ее в школу, – пробормотала миссис Рид, sotto voce[7]. Затем она взяла свою работу и поспешно вышла из залы.

Я осталась одна – победительницей на поле битвы. Это была первая битва, ожесточенная, отчаянная, и первая победа, одержанная мною. Я стояла подле камина на ковре, в том месте, где стоял мистер Броккельгерст, и в уединении наслаждалась своею победой. Сначала я улыбалась и была в каком-то упоении; но скоро, однако ж, это дикое удовольствие начало ослабевать по мере ослабления ускоренных биений пульса. Дитя не может выдержать продолжительной ссоры, не может дать простора своим исступленным чувствованиям, не испытав вслед за тем мучительных припадков раскаяния и угрызений совести. Чувство удовлетворенной мести сначала казалось мне приятным и сладким, как запах ароматного вина, но потом в душе моей распространилась пустота, как будто я была отравлена. Я с большой охотой отправилась бы просить прощенья у миссис Рид; но мне было известно отчасти по опыту, отчасти по инстинкту, что этим средством я не выиграю ничего, кроме холодного презрения.

Но, так или иначе, мне хотелось высвободиться из-под влияния тяжелых ощущений. Я взяла книгу, – какие-то арабские сказки, – села на стул и принялась читать; но глаза мои напрасно перебегали с одной строки на другую: я не могла овладеть содержанием, и мои мысли носились далеко-далеко. Я отворила в зале стеклянную дверь: деревья в палисаднике стояли угрюмо, покрытые инеем, не согретые солнечным лучом. Прикрыв голову и руки подолом своего платья, я вышла за дверь, на свежий воздух и, облокотившись на перила палисадника, принялась смотреть в пустое поле, где не паслись стада и где уже давно не было зеленой травы для коров и овец. День был пасмурный, угрюмый; по небу носились одна за другою седые тучи, готовые разразиться хлопьями снега. Несчастное, заброшенное дитя, я стояла, углубившись в свои печальные размышления, и по временам шептала самой себе: «Что мне делать? Что мне делать?». Вдруг недалеко от меня раздался голос:

– Мисс Джейн, где вы? Идите завтракать.

Это была Бесси, я тотчас же узнала ее, но не тронулась с места и не отвечала ничего. Вскоре ее легкие шаги послышались в палисаднике, подле меня.

– Что это за капризный ребенок! – сказала она. – Отчего же вы не идете, когда вас зовут?

После тревожных мыслей, бродивших в голове, присутствие Бесси было для меня отрадным явлением, несмотря на то, что она теперь, как почти всегда, была довольно сердита. После столкновения с миссис Рид временное неудовольствие няньки для меня не значило ничего, и я решилась пробудить в ней веселое расположение духа.

– Ну, полно, Бесси, не сердись, моя милая, – сказала я, обвиваясь руками вокруг ее шеи.

– Вы престранная девочка, мисс Джейн, – отвечала нянька ласковым тоном. – Правда ли, мисс, что вас отдают в школу?

– Правда.

– И вам не жаль будет покинуть бедную Бесси?

– А какое ей дело до меня? Она всегда меня бранит.

– За то, что вы очень странная и уж чересчур застенчивая и робкая девочка. Вам следовало бы смелее быть.

– Для того разве, чтоб меня больше били?

– Глупости, моя милая! Оно, впрочем, справедливо, что с вами обходились здесь слишком круто. Моя мать сказала на прошлой неделе, что ей было бы очень больно видеть на вашем месте собственную дочь. – Ну, теперь пойдемте: у меня есть для вас добрые вести.

– Нет, Бесси, я не жду ничего доброго.

– А вот увидите. Да что это, мисс, какими печальными глазами вы на меня смотрите! Пойдем скорее. Барыня и барышни едут сегодня в гости, а вы останетесь со мною пить чай. Кухарка изготовит нам чудесный пирог, и потом мы станем укладывать ваши вещи. Миссис Рид хочет вас отправить в школу дня через два и позволяет взять вам с собою любимые игрушки.

– Обещай, Бесси, что ты не станешь бранить меня до отъезда.

– Очень хорошо, да только уж вы ведите себя как следует, а главное – не бойтесь меня. Иной раз вы вся дрожите, когда скажешь вам какой-нибудь вздор.

– Нет, уж теперь я не стану тебя бояться, Бесси. Скоро мне придется иметь дело с другими людьми, пострашнее.

– Смотрите же, если вы станете их бояться, они не будут любить вас.

– Неужто они будут меня ненавидеть так же, как ты, Бесси?

– Кто ж вам сказал, что я вас ненавижу? Совсем напротив, мисс Джейн, я люблю вас гораздо больше детей миссис Рид.

– Ну, ты этого ничем не выказывала.

– Еще бы! Да что у вас сегодня за язык, мисс Джейн? Вы говорите, словно большая.

– Немудрено. Ведь мне надобно скоро расстаться с этим домом, и притом…

Я хотела рассказать сцену между мной и миссис Рид, но, подумав немного, рассудила, что об этом всего безопаснее молчать.

– Так вы будете рады оставить меня?

– Нет, Бесси, мне вот уж и теперь становится, право, довольно грустно.

– Уж и теперь? Довольно грустно? Боже мой, как вы холодно говорите об этих вещах! Если б попросить у вас поцелуя, вы, право, отвернули бы головку и сказали, что вам довольно скучно.

– Нагнитесь, Бесси, я вас поцелую.

Мы поцеловались… обнялись, и я весело пошла за нею в комнату. Весь этот вечер был для меня спокойный и счастливый: Бесси для моей забавы рассказывала сказки и пела свои прекрасные песни.

Глава V

Едва пробило пять часов утром 19 января, как Бесси принесла свечу в мою каморку, где уже я бодрствовала и душой, и телом. Я встала за полчаса до ее прихода, умылась и оделась при тусклом свете месяца, луч которого пробивался через узкое окно. В этот день надлежало мне выехать из Гейтсхеда в дилижансе, который должен был остановиться перед нашим домом в шесть часов. Все спали еще крепким сном, кроме одной Бесси, которая теперь развела огонь в камине и готовила мой завтрак. Мне, однако ж, было не до завтрака, и я едва могла проглотить две-три ложки горячего молока. Бесси положила в мою сумку несколько сухарей и помогла мне докончить мой дорожный туалет. Я надела шубу и шляпу, укуталась шалью, и мы обе оставили детскую. Проходя мимо спальни миссис Рид, Бесси сказала: