Джейн Эйр

– Что с вами, мисс Эйр? – сказала Бесси. – Не больны ли вы?

– Какой ужасный шум! – воскликнула мисс Аббо. – Меня как будто обдало кипятком с ног до головы.

– Освободите меня, ради бога! Отведите меня в детскую! – кричала я исступленным голосом.

– Зачем? Разве вы ушиблись? Или вам почудилось что-нибудь? – спросила опять Бесси.

– О, я видела какой-то странный свет, и казалось мне, что передо мной стоит мертвец!

Говоря это, я крепко держалась за плечо Бесси, и она не старалась высвободиться из моих рук.

– Нечего на нее смотреть, – объявила с презрением мисс Аббо. – Она взвизгнула нарочно, чтоб к ней пришли: я уж ее знаю. И что за демонский визг! Как будто ее режут или душат!

– Что все это значит? – спросил другой голос повелительным и сердитым тоном. Вслед за тем появилась в коридоре миссис Рид в своем ночном чепце, который в беспорядке лежал на ее голове. – Аббо и Бесси, кажется, я приказала вам простым и ясным языком, что Джейн Эйр должна сидеть в красной комнате, пока я сама не приду за ней.

– Мисс Джейн закричала слишком громко, сударыня, – проговорила Бесси умилостивительным тоном. – Мы полагали, что с ней сделалось дурно.

– Пусть она кричит сколько хочет, – сурово отвечала миссис Рид. – Отвяжись от Бесси, негодное дитя, выпусти ее руку. Этими проделками, будь уверена, тебе не сделать ничего, я гнушаюсь всякой хитрости, особенно в детях. Моя обязанность образумить тебя и навести на истинный путь. Теперь ты останешься здесь одним часом более, и я могу тебя освободить не иначе как под условием раскаяния и совершеннейшей покорности.

– О тетенька, сжальтесь надо мною! Мне страшно, я дрожу, простите меня! Или накажите меня иначе как-нибудь, это наказание слишком тяжело, и я умру, если…

– Молчать, негодная девчонка! Твоя погибель неизбежна, если это гнусное лицемерие слишком глубоко запало в твою испорченную душу.

И действительно, в ее глазах я была лицемеркой, пронырливой актрисой, ни больше ни меньше. Она искренно и от всей души считала меня вместилищем низости, двуличности, притворства и всяких гадких страстей.

Когда женщины вышли, повинуясь приказанию своей барыни, миссис Рид, не стерпев более жалоб и громких рыданий, неистово оттолкнула меня прочь и заперла комнату без дальнейших объяснений. С ее уходом, в глазах моих начало темнеть, темнеть, голова моя закружилась, ноги подкосились и… я лишилась чувств.

Глава III

Когда я пришла в себя, мне показалось прежде всего, что меня давил ужасный кошмар, который, однако ж, не препятствовал видеть страшное красное пламя, отгороженное толстыми железными прутьями. Мне послышались также голоса, хриплые, глухие, как будто заглушаемые ревом ветра или журчанием воды; волнение, неизвестность и, всего более, преобладающее чувство страха омрачили все мои способности. Затем я почувствовала, что кто-то взял меня за руку, приподнял и посадил, все эти движение делались осторожно и сопровождались нежною заботливостью, о которой прежде не имела я никакого понятия. Я облокотилась головою на подушку или на плечо, и чувство страха мало-помалу начало уступать место отрадному сознанию безопасности и покоя.

Минут через пять тяжелое и мрачное облако совсем рассеялось над моим мозгом, и я поняла, что лежу на своей постели и что красное пламя выходило из камина нашей детской. Была ночь, на столе горела свеча; Бесси стояла у постели с рукомойником в руке, и какой-то джентльмен сидел на стуле подле моего изголовья.

Я почувствовала невыразимую отраду, когда убедилась, что в комнате был незнакомец, человек, не принадлежащий к Гейтсхеду и не имевший с миссис Рид родственных отношений. Отвернувшись от Бесси, которая, впрочем, своим присутствием далеко не смущала меня так, как другие члены этого дома, я принялась вглядываться в лицо постороннего джентльмена и скоро узнала, что это был мистер Лойд, аптекарь, лечивший обыкновенно прислугу миссис Рид, – к ней самой и к ее детям приглашали всегда доктора.

– Ну, кто ж я такой? – спросил аптекарь.

Я подала ему руку и назвала его по имени. Он улыбнулся и сказал:

– Ничего. Мало-помалу мы поправимся и будем здоровы.

Потом он сам положил мою голову на подушку и, обращаясь к Бесси, поручил ей наблюдать, как бы кто не вздумал беспокоить меня ночью. Сделав затем дальнейшие распоряжения, он сказал, что навестит меня завтра, и ушел домой, к моему великому огорчению. Когда он сидел на стуле подле моей подушки, я чувствовала себя спокойной и счастливой; но как только затворилась дверь после его ухода, вся комната потемнела в моих глазах и сердце мое болезненно сжалось.

– Не можете ли вы заснуть, мисс Джейн? – спросила Бесси ласковым тоном.

– Попытаюсь, няня.

Я слишком боялась дать отрицательный ответ, который, казалось, мог подвергнуть меня новым истязаниям.

– Не хотите ли вы чего-нибудь испить или покушать?

– Нет, Бесси, покорно благодарю.

– Ну так я пойду спать, потому что теперь уж больше двенадцати часов. Если вам что-нибудь понадобится, можете меня позвать.

Эта необыкновенная учтивость ободрила меня, и я решилась предложить вопрос:

– Бесси, что со мною делается? Разве я больна?

– Вам сделалось дурно в красной комнате, вероятно, от слез и крика. Скоро, без сомнения, вы совсем поправитесь.

Бесси отправилась в смежную комнату к горничной, и я слышала, как она сказала:

– Сарра, пойдем спать в детскую. Я одна не соглашусь ни за что оставаться с этой бедной девушкой: она очень слаба и может умереть после такого ужасного припадка. Почем знать? Может, и в самом деле к ней приходил туда мертвец. О, барыня на этот раз была слишком бесчеловечна!

Сарра воротилась с нею, и обе они легли на одну постель. С полчаса еще они шептались между собою, прежде чем успели заснуть. Я могла расслышать и удержать в памяти только бессвязные отрывки их разговора:

– Прошел мимо нее… весь в белом… и потом исчез… за ним большая черная собака… три раза громко постучался в дверь… свет на кладбище прямо над его могилой… и прочая, и прочая.

Наконец обе женщины уснули. В комнате сделалось темно, потому что в одно время потухли и свеча, и огонь в камине. Во всю эту ночь я чувствовала невыразимый ужас, какой только могут чувствовать дети.

Это приключение в красной комнате не сопровождалось жестокой или продолжительной телесной болезнью, но оно расстроило мои нервы, и следы этого расстройства остались во мне до настоящего дня. Да, миссис Рид, я обязана вам многими страшными пытками умственных страданий. Но мне должно простить вас, так как вы не знали, что делали; раздирая мое сердце, вы воображали, что искореняете в нем злые наклонности.

На другой день, около двенадцати часов, меня разбудили, одели, закутали шалью и посадили в детской подле камина. Я была слаба, расстроена и чувствовала необыкновенную усталость; но главнейший и самый изнурительный недуг заключался для меня в невыразимой душевной тоске, исторгавшей насильственные слезы из опухших глаз. При всем том я была довольно счастлива, не видя подле себя никого из членов ненавистного семейства Рид: все дети уехали в коляске вместе матерью и должны были воротиться домой нескоро. Горничная сидела за работой в другой комнате; Бесси убирала игрушки, приводила в порядок шкафы и только изредка среди всех этих хлопот обращалась ко мне с необыкновенною ласковостью. Такой порядок вещей мог бы показаться для меня настоящим раем в сравнении с прежней жизнью, но, к несчастью, мои нервы были уж слишком расслаблены, и никакое удовольствие не могло сообщить им приятной настроенности.

Бесси пошла в кухню и через несколько минут принесла с собою торт на фарфоровом, ярко расписанном блюде, где, между прочим, среди розовых цветов была нарисована райская птичка, пробуждавшая во мне каждый раз исступленное чувство удивления. Часто я просила, чтоб мне позволили подержать эту драгоценность в руках и полюбоваться вблизи чудною птичкою, но до сих пор всегда считали меня недостойною таких милостей. Теперь, напротив, драгоценное блюдо лежало на моих коленях, и меня радостно приглашали кушать сладкий паштет. Тщетная благосклонность! Я не могла ни кушать, ни любоваться перьями прекрасной птички, увядшей в моих глазах вместе с цветами, которые ее окружали.

– Не хотите ли, барышня, чего-нибудь почитать? – спросила Бесси. – Я могу принести вам книгу.

При слове «книга» мое внимание пробудилось, и я попросила принести из библиотеки «Путешествия Гулливера». Каждый раз я читала и перечитывала эти путешествия с новым наслаждением и восторгом, открывая в них ряд истинных событий, более интересных и завлекательных, чем все волшебные сказки взятые вместе; но теперь любимая книга показалась мне до невероятности скучной и пошлой; ее гиганты представлялись моим глазам какими-то долговязыми лешими; ее пигмеи – злыми чертями, а сам Гулливер превратился для меня в праздношатающегося бродягу по фантастическим областям. Я закрыла книгу и положила на стол подле нетронутого паштета.

Бесси между тем убрала комнату, вымыла руки и, открыв в комоде ящик, наполненный разными блестящими обрезками, принялась мастерить новую шляпку для жорджиновой куклы. Занятия этого рода всегда сопровождались у нее простонародными песнями, и на этот раз она пела:

В те дни, когда мы всеШатались без приюта —Старина! Старина!

Печальная мелодия этой песни произвела на меня невыразимо тяжелое впечатление, и я заплакала навзрыд.

– Не плачьте, барышня, – сказала Бесси, окончив песню. – Не надрывайте вашего сердца.

Легко сказать «не плачьте»! Это все равно, что сказать огню: не пылай! Бедная женщина не могла понять, какими пытками терзалось мое сердце. Вскоре пришел мистер Лойд.

– Как, вы уже встали! – сказал он при входе в детскую. – Ну что, нянька, как ее здоровье?

Бесси отвечала:

– Слава богу!

– В таком случае ей надобно казаться веселее. Пожалуйте сюда, мисс Джейн, ведь вас, если не ошибаюсь, зовут Джейн?

– Джейн Эйр, милостивый государь.

– Очень хорошо; вы о чем-то плакали, мисс Джейн Эйр, не можете ли сказать, о чем? Что у вас болит?

– Ничего, мистер Лойд.

– Она, видите ли, расплакалась, что ей нельзя было ехать с миссис Рид, – перебила Бесси.

– Уж конечно не о том, – возразил аптекарь серьезным тоном. – Умненькая девочка не станет огорчаться такими безделицами.

– Вы правы, доктор, – отвечала я скороговоркой. – Я в жизнь свою не плакала о таких пустяках, и притом я терпеть не могу ни колясок, ни карет. Я плачу, доктор, оттого что я несчастна.

– О, как вам не стыдно, мисс Джейн! – воскликнула Бесси.

Добрый аптекарь был, видимо, озадачен этим объяснением, и его умные глаза были неподвижно обращены на мое лицо.

– Отчего вы были вчера больны? – спросил он.

– Она упала, – сказала Бесси.

– Упала? Это опять что-то слишком мудрено! Неужто она до сих пор не умеет ходить? Ей должно быть восемь или девять лет.

– Меня толкнули, доктор, и я упала вовсе не оттого, что не умею ходить. Впрочем, моя болезнь произошла не от ушиба.

Мистер Лойд многозначительно покачал головой и вынул табакерку из кармана. В это время раздался звонок, призывавший к обеду домашнюю прислугу. Аптекарь знал это.

– Ступайте, нянька, вас зовут, – сказал он. – Я покамест один останусь с мисс Джейн.

Бесси вынуждена была идти.

– Отчего же вы больны, мисс Эйр, если ушиб не сделал вам вреда?

– Меня заперли одну в той комнате, куда после сумерек приходит дух.

Мистер Лойд улыбнулся и нахмурил брови в одно и то же время.

– Дух? Видно по всему, что вы еще ребенок. Неужели вы боитесь духов?

– Да, ведь это дух мистера Рида, умершего в этой самой комнате. Никто в целом доме не смеет туда ходить в ночное время; даже нянька Бесси не пойдет, хотя бы ее осыпали золотом с ног до головы. А меня заперли там одну, без свечи. Не жестоко ли это, мистер Лойд? Мне кажется, что я никогда этого не забуду.

– Вздор! Неужели только от этого вы считаете себя несчастной? Неужели вы боитесь даже теперь, среди белого дня?

– О нет, доктор, другие причины делают меня несчастной.

– Какие же?

Я желала от всего сердца ответить на этот вопрос удовлетворительно, полно и ясно, но не знала, как сладить с таким ответом. Дети могут только чувствовать; анализировать же свои чувства им трудно, и еще труднее результаты этого анализа передавать словами. Опасаясь, однако ж, потерять первый и, может быть, последний случай облегчить свою тоску чистосердечной откровенностью, я после беспокойной паузы сказала:

– Нет у меня, доктор, ни отца, ни матери, ни братьев, ни сестер.

– Зато есть у вас добрая тетка, брат и кузины.

– Этот брат вчера бил меня без всякой пощады, а эта добрая тетка заперла меня в красной комнате.

Мистер Лойд во второй раз открыл свою табакерку.

– Разве вам не нравится Гейтсхед-Холл? Это ведь прекрасный дом, мисс Эйр, и вам должно быть очень приятно, что вы здесь живете.

– Это не мой дом, доктор. Горничная говорит, что я должна здесь считать себя ниже всякой служанки.

– Фуй! Неужели у вас достанет глупости оставить такое бесподобное место?

– Я готова бежать отсюда когда угодно и куда угодно; но только мне некуда бежать. Я поневоле должна оставаться в Гейтсхед-Холле, пока не вырасту большая.

– Может, и не останетесь… как знать? Есть ли у вас родственники, кроме миссис Рид.

– Не думаю. Раз, впрочем, я спрашивала об этом тетушку Рид, она сказала, что, кажется, есть какие-то бедняки с фамилией Эйр, только она ничего о них не знает.

– Согласитесь ли вы идти к этим беднякам, если бы они отыскались?

Я приостановилась. Бедность страшна и для взрослых, тем более для детей, которые с понятием о бедности соединяют оборванные лохмотья, скаредную пищу, унизительные и грубые манеры. Бедность и унижение значили в моих глазах одно и то же.

– Нет, – сказала я наконец, – я не хочу жить с бедными людьми.

– Если бы даже они были добры для вас?

Я покачала головой, не понимая, каким образом бедняк может быть добрым. Притом ужаснула меня мысль, что я принуждена буду учиться говорить, как они, и, оставаясь невоспитанною, усваивать все их нравы и обычаи. Я живо припомнила бедных гейтсхедских женщин, которые в оборванных лохмотьях, несмотря ни на какую погоду, сами ходят за водой, стирают белье и, работая с утра до ночи, питаются черствым хлебом. Нет, на такие жертвы я не могла согласиться.

– Но неужто ваши родственники так бедны? Разве они ремесленники или крестьяне?

– Не могу сказать. Тетушка Рид говорит, что они нищие. Я ни за что не соглашусь ходить с ними по миру.

– Не хотите ли вы поступить в школу?

Я призадумалась. Мои понятия о школе были слишком сбивчивы и неопределенны. По рассказам Бесси, школа была таким местом, где молодых девушек стягивают в железные корсеты, обувают в гадкие башмаки, приучают к умеренности и послушанию. Джон Рид ненавидел школу и бранил своего учителя; но вкус и наклонности Джона Рида не могли служить авторитетом для моих мнений. Если же вообще школьные рассказы Бесси наводили ужас на молодое воображение, зато некоторые подробности о познаниях и талантах девушек, получивших пансионское образование, были привлекательны для меня во многих отношениях. Бесси с восторгом рассказывала, как хорошо они рисуют, поют, играют, вяжут кошельки, переводят французские книги и прочая, и прочая. Все это имело в моих глазах слишком привлекательные стороны. К тому же школа однажды навсегда могла разлучить меня с ненавистным Гейтсхедом, и тогда для меня мог начаться новый образ жизни.

– Да, милостивый государь, мне очень хотелось бы в школу, – сказала я после продолжительного размышления.

– Ладно, ладно, кто знает, что может случиться, – сказал мистер Лойд, положив табакерку в карман и взявшись за шляпу в намерении идти домой. – Нужны для ребенка другой воздух и другие люди, – прибавил он, обращаясь к самому себе, – нервы не в хорошем состоянии.

Между тем воротилась Бесси, и в то же время послышался на дворе стук приехавшего экипажа.

– Приехала, кажется, ваша барыня, няня, – сказал мистер Лойд. – Мне надобно с нею переговорить.

Бесси пригласила его в столовую, где он мог увидеться с миссис Рид. О чем они говорили, я не знаю; но, судя по последствиям, могу заключить, что аптекарь рекомендовал ей отправить меня в школу и что она без малейшего затруднения согласилась на этот совет.

Через несколько дней мисс Аббо, разговаривая с нянькой, в ту пору как я легла в постель, сказала, между прочим:

– Тут нечего и толковать: барыня очень рада отвязаться от этой скучной девчонки. Сказать правду, и я ее терпеть не могу: вечно она как будто за кем присматривает и строит ковы[5] исподтишка.

Подслушивая эти секретные разговоры горничной и няньки, я узнала также некоторые подробности о своих родителях. Мой отец был бедный пастор, и матушка вышла за него против воли моего деда, который за это лишил ее наследства. Через год супружеской жизни отец мой умер от гнилой горячки, распространившейся в его приходе; мать моя также заразилась этой болезнью и прожила только одним месяцем больше своего супруга.

– Бедная мисс Джейнни, как мне ее жаль! – сказала Бесси, обращаясь к своей подруге.

– Ну да, всякий пожалел бы круглую сироту, если б она сколько-нибудь похожа была на миловидную, хорошенькую девочку, – отвечала мисс Аббо довольно решительным тоном, – но в том беда, что немногие, я полагаю, будут тужить о такой жабе.

– Пожалуй, что и так, – согласилась Бесси. – Будь, например, в таком положении Жорджина, все приняли бы в ней самое искреннее, задушевное участие.

– Конечно, конечно! Я обожаю мисс Джорджиану! – воскликнула Аббо. – Прелестное дитя! Что за глазки, что за локоны! Такого личика не найдешь и на картинке! Бесси, как бы нам сочинить на ужин валлийского кролика?

– И сочиним, да еще с жареным луком. Пойдем в кухню.

И они ушли.

Глава IV

Прошли дни, прошли и целые недели после моего откровенного объяснения с мистером Лойдом; но не было со мною никакой перемены. Мало-помалу я поправилась, поздоровела, стала по временам выходить со двора для уединенных прогулок, но никто уже больше не подавал мне надежды на вероятную разлуку с ненавистным домом. Миссис Рид удвоила свой строгий надзор, но никогда почти не говорила со мной. После моего выздоровления она замыслила совершенно отделить меня от своей семьи: я должна была спать в особом чулане, есть за особым столом и проводить все время в детской, между тем как мои кузины были постоянно в гостиной. Не было, однако ж, и помина об отправлении меня в школу; но я чувствовала инстинктивно, что уже недолго мне оставаться под этой кровлей; взоры миссис Рид более чем когда-либо выражали непреодолимое отвращение ко мне.

Элиза и Джорджиана, соображаясь, вероятно, с данными наставлениями, говорили со мной очень редко и очень мало. Мистер Джон при встрече со мною каждый раз высовывал язык и однажды по старой привычке вздумал меня поколотить; но когда я, бросаясь на него, обнаружила решительное намерение противиться до истощения последних сил, он побежал от меня прочь и кричал во все горло, что я разбила ему нос. На этот раз он был прав: одушевленная чувством глубокого гнева, я направила в самую середину его пухлого лица довольно ловкий удар и даже повторила бы эту операцию в другой раз, если бы он не поспешил к своей маман. Через минуту я слышала, что он принялся рассказывать, как «эта гадкая девчонка» наскочила на него, словно бешеная кошка; но миссис Рид довольно круто остановила этот рассказ:

– Перестань, Джон, я тебе приказывала не связываться с этой девчонкой. Не обращай на нее никакого внимания. Ни тебе, ни твоим сестрам не следует быть с нею.

В это время, перевесившись с лестничной перилы, я закричала:

– И не нужно, я могу как нельзя лучше обойтись без общества ваших детей!

При этом странном и дерзком отзыве миссис Рид, забывая свою тучность и дородность, опрометью бросилась на лестницу и, схватив меня за рукав, притащила в детскую к моей постели, где по ее приказанию следовало мне оставаться весь этот день, не произнося ни одного слова.

– Ох, что сказал бы на это дядюшка Рид, если бы он был жив? – спросила я почти невольно. Говорю «невольно», потому что язык мой произносил эти слова без всякого участии моей воли.

– Что-о-о?! – вскричала миссис Рид, задыхаясь от внутреннего волнения. Ее холодный и обыкновенно спокойный серый взгляд помутился и запрыгал, и она неистово схватила меня за руку, как будто злейшего своего врага.

– Дядюшка Рид на небесах и может оттуда видеть все, что вы делаете со мной. Родители мои знают также, как вы тираните меня и желаете моей смерти.

Вместо ответа, тетушка Рид отвесила мне несколько полновесных оплеух по ушам и по щекам и, не говоря ни слова, вышла из комнаты. Бесси, оставшись при мне, с полчаса читала нравоучения, доказывая, как дважды два четыре, что я самое негодное и пропащее дитя. Я начинала почти верить ее словам, чувствуя на самом деле, что в моей груди возникают только злые ощущения.

Ноябрь, декабрь и половина января прошли очень скоро. Святки и новый год праздновали в Гейтсхеде с обыкновенными церемониями, веселыми и шумными. Каждый вечер были гости, и каждый член семейства получал подарки. Меня, само собой разумеется, исключили из всех этих удовольствий, и единственное мое наслаждение было смотреть, как наряжаются Элиза и Джорджиана и как они, в своих шелковых платьях, подпоясанные красными шарфами, спускаются вниз, в гостиную, где встречают их с общим увлечением и восторгом. Одна, в своей комнате или на верхних ступенях лестницы, я слышала потом звуки фортепьяно или арфы, быстрые шаги лакеев и буфетчика, стук чашек и стаканов и прислушивалась по временам к отрывочному говору хозяев и гостей, когда двери гостиной отворялись. Когда это занятие мне наскучило, я удалялась в детскую, затворяла дверь, грустила, мечтала, но была вообще довольно спокойна. Сказать правду, я не имела ни малейшего желания присоединиться к шумному обществу, где, по обыкновению, меня совсем не замечали; и если б нянька на этот раз была разговорчива и добра, я бы гораздо охотнее согласилась оставаться с нею, чем проводить вечера под страшным надзором миссис Рид в комнате, наполненной дамами и джентльменами. Но Бесси, окончив церемонию одевания молодых девиц, отправлялась обыкновенно на веселую компанию в кухню или комнату ключницы, унося с собою свечу; тогда я сидела одна весь вечер подле камина с куклой на коленях до тех пор, пока огонь мало-помалу не потухал и по всей комнате не распространялась темнота. В это время я раздевалась на скорую руку и отправлялась искать убежище в своей постели, куда всякий раз уносила с собой и куклу. Женщина вообще не может существовать без любви, и для ее сердца необходим какой-нибудь предмет во всякое время ее жизни. За недостатком достойнейшего предмета я полюбила куклу, деревянную, гадкую куклу, и полюбила всем своим сердцем, как будто она была живым существом, исполненным нежных ощущений. Я не могла сомкнуть глаз, не уверившись наперед, что моей кукле привольно и тепло. Надев на нее ночной чепец и закутав ее теплым одеялом, я была совершенно счастлива, воображая, что кукла моя наслаждается под моим покровительством всеми благами жизни.

Вечер заканчивался, гости разъезжались, стук экипажей прекращался, и на лестнице слышались мне торопливые шаги няньки Бесси. Впрочем, иной раз в продолжение вечера она или забегала в мою комнату за наперстком или ножницами, или приносила остаток своего ужина – кусок пирога или ватрушки. Когда я угощалась этим лакомством, Бесси сидела на моей постели, поправляла простыню и одеяло и, случалось, даже целовала меня на прощанье, приговаривая: «Доброй ночи, мисс Джейн». В таких случаях Бесси казалась мне добрейшим созданием в мире, и я желала от души, чтобы характер ее не изменялся, чтоб она не толкала меня, не бранила или, как это часто за ней водилось, не наваливала на меня безрассудной работы. Бесси Ли, сколько могу судить теперь, была вообще девушка с добрым сердцем, умная в своем роде; между прочим, был у нее замечательный талант рассказывать сказки, которые всегда производили на меня глубокое впечатление. Она была также миловидна, если не обманывает меня память, и черты ее румяного лица отличались замечательной правильностью. В ее характере, непостоянном и неровном, проскальзывали иногда весьма неприятные свойства: капризная и вспыльчивая, она, по-видимому, совсем была равнодушна к добру и злу; но и при этих недостатках я ставила ее выше всех в Гейтсхед-Холле.

Было пятнадцатое января, около девяти часов утра. Бесси отправилась завтракать; кузины еще не приходили к своей маман. Элиза надевала шляпку и теплую садовую юбку, чтоб идти кормить своих кур и гусей, – занятие, которое она очень любила. Но еще больше любила она продавать яйца ключнице и копить деньги, вырученные этим способом. Вообще, мисс Элиза имела решительную склонность к торговле, обнаруживавшуюся не только в продаже цыплят и яиц, но и в торговых сделках с садовником, который по приказанию миссис Рид должен был покупать у нее цветы, семена и разнообразные произведения ее огорода. Мисс Элиза, нет сомнения, согласилась бы продать свою длинную прекрасную косу, если бы предложили ей выгодную цену. Вырученные деньги она прятала сперва в темном углу, заваленном лоскутьями и старой бумагой; но когда горничная случайно открыла эту кладовую, мисс Элиза, из опасения потерять сокровище, согласилась вручить свой капитал матери за пятьдесят или шестьдесят процентов. Каждую четверть года она вела строгий счет этим процентам, записывая все до копейки в своей книге.