Джейн Эйр

– Джорджиана должна быть очень хороша, Бесси, не правда ли?

– Да, она красавица. Прошлой зимой она ездила с матерью в Лондон, и там, говорят, все любовались на ее красоту; даже один лорд влюбился в мисс Джорджиану, да только родственники не позволили ему жениться.

– Отчего же?

– Не могу знать; но дело могло бы обойтись и без позволения, потому что он и мисс Джорджиана убежали.

– Как это?

– Да так: убежали, и все тут; но беда в том, что их догнали и остановили. Все это сделалось по милости мисс Элизы Рид, которая давно присматривала за молодыми людьми.

– Ей какое дело?

– Никакого, разумеется; но она, видите ли, слишком завистлива и, говорят, сама наперед добивалась чести быть похищенною. Теперь опять обе сестры живут вместе, все равно что кошка с собакой: они ссорятся каждый день.

– Ну а как поживает Джон Рид?

– Плохо, мисс Джейн: из него вышло совсем не то, чего ожидала мать. Он учился, видите ли, в коллегии, но его оттуда выгнали за какую-то шалость; потом родственники отправили его в университет, чтобы он подготовился в адвокаты, но это ни к чему не привело: мистер Джон преразвратный молодой человек, и уж, верно, не сносить ему своей головы.

– Какова его наружность?

– Он очень высок, и некоторые называют его прекрасным молодым человеком, только у него чрезвычайно толстые губы.

– Как поживает миссис Рид?

– Ничего, она всегда здорова и ужасно растолстела; но, надо думать, домашние неприятности ее очень огорчают, особенно беспутное поведение сына: говорят, он много тратит денег.

– Не она ли тебя прислала сюда, Бесси?

– Никак нет: мне самой хотелось вас видеть. Когда я услышала, что от вас получено письмо и что вы собираетесь в дальнюю дорогу, я сочла, что не мешает по старой памяти повидаться с вами, по крайней мере, один раз в жизни.

– Признайся, Бесси, ты не нашла во мне, чего ожидала; может быть, ты рассчитывала увидеть хорошенькую девицу?

Бесси бросила на меня проницательный взгляд; но на лице ее не было заметно никакого удивления при этом вопросе.

– Да вы совсем недурны, мисс Джейн; могу даже сказать вы очень миловидны и смотритесь, как знатная дама. Ну, разумеется, красавицей вас нельзя назвать: вы и девочкой были не очень красивы.

Я улыбнулась при этом откровенном ответе, чувствуя всю его справедливость; но, признаюсь, такое мнение о моей наружности далеко не обрадовало меня: очень естественно желать нравиться в восемнадцать лет, и убеждение в невозможности достигнуть этой цели не может произвести приятного впечатления на молодую девицу.

– Вы, я думаю, очень образованы и научились всем наукам, – продолжала Бесси, как будто желая меня утешить. – Играете ли вы на фортепьяно?

– Немного.

В комнате стоял рояль: Бесси поспешила его открыть и просила меня показать ей свое музыкальное искусство. Я сыграла два или три вальса, и Бесси была очарована.

– О, мисс Рид далеко не так играет! – сказала она с восторгом. – Впрочем, я всегда говорила, что вы превзойдете их в науках; а умеете ли вы рисовать?

– Вот эта картина над камином моей работы.

Я указала на ландшафт, написанный акварелью, который я подарила директрисе в признательность за участие в моем деле и за ходатайство перед комитетом. Картина висела в вызолоченной рамке.

– Прекрасно, мисс Джейн, бесподобно! Я уверена, такой картины не напишет даже рисовальный учитель моих барышень. А умеете ли вы по-французски?

– Да, Бесси, я говорю и читаю на этом языке.

– Умеете ли вы вышивать по канве?

– Да.

– О, вы настоящая леди, мисс Джейн! Вы пойдете далеко, скажу я вам, – нет нужды, что спесивая родня не хочет вас знать. Ах, что-то я хотела сказать вам… Да, слышали ли вы когда-нибудь о родственниках вашего батюшки?

– Никогда.

– Очень хорошо. Вы знаете, барыня всегда говорила, что они бедны и так себе, народ малозначительный. Может быть, это и правда, только я уверена, что они такие же дворяне, как и эти Риды. Однажды, лет семь тому назад, какой-то мистер Эйр приезжал в Гейтсхед и хотел вас видеть: барыня сказала, что вы в училище за пятьдесят миль от ее дома. Это его крайне огорчило, тем более что ждать он никак не мог: он собирался ехать в чужие края, и корабль должен был отправиться из Лондона дня через два. Смотрелся он настоящим джентльменом, и, я полагаю, он брат вашего батюшки.

– Куда же он ехал, Бесси?

– Да на какой-то мудреный остров за несколько тысяч миль; там приготовляют заморское вино… буфетчик мне сказывал его имя.

– Не Мадера ли?

– Так точно, теперь я вспомнила.

– И он уехал?

– Уехал. Он останавливался у нас не больше, как на четверть часа: барыня была с ним очень горда и после с презрением называла его «низким купчишкой». Мой Роберт думает, что он торгует заграничными винами.

– Очень может быть, – отвечала я, – или, гораздо вероятнее, он исполняет поручения какого-нибудь негоцианта.

Таким образом я и Бесси разговаривали около часа о старинных временах и лицах. Поутру на другой день еще раз я свиделась с нею в Лоутоне, в конторе дилижансов. Наконец мы распростились у ворот городской гостиницы: она отправилась искать дешевого попутчика в Гейтсхед, а я села в почтовую карету, которая должна была ехать в Миллькот, где ожидали меня новые обязанности и новая жизнь.

Часть вторая

Глава I

Новая часть в романе соответствует, некоторым образом, новому акту в драме. Поднимаю перед вами занавес, читатель, и вы должны теперь вообразить себя в Миллькоте, в небольшой комнате городской гостиницы, где есть и ковер, и мебель, и орнаменты известного сорта на каминной полке, и картины на стенах, обклеенных цветной бумагой. Одна из этих картин изображает Георга Третьего, другая – принца валлийского, третья – какую-то знаменитую историческую битву из времен королевы Елизаветы. Все это видите вы при свете потолочной лампы и при ярком блеске огня, разведенного в камине. Здесь, подле этого камина, сижу я в дорожном капоте и в дорожной шляпе – сижу и отогреваю свои окоченелые члены после шестнадцатичасовой езды в сырую октябрьскую погоду. Я выехала из Лоутона в четыре часа утра, а на городских часах в Миллькоте пробило восемь, когда наш дилижанс остановился подле ворот гостиницы Георга.

Но при этом наружном комфорте нет спокойствия в моей душе. Мне казалось, что кто-нибудь встретит меня при выходе из дилижанса, произнесет мое имя и укажет на карету, назначенную отсюда для путешествия моего в Торнфильд. Ничуть не бывало: на вопрос мой, не спрашивал ли кто-нибудь девицу Эйр, слуга дал отрицательный ответ, и я машинально пошла за ним в одну из трактирных комнат. Здесь я ожидала, волнуемая страхом и сомнениями разного рода.

Странное ощущение прокрадывается в молодую неопытную душу, когда чувствуешь себя одинокой в целом мире, оторванной от всяких внешних связей, без возможности воротиться назад, на прежнее покинутое пепелище, и без твердой уверенности благополучно добраться до новой пристани житейских отношений. Очарование таинственного приключения услаждает это чувство, гордость воспламеняет его, между тем страх неизвестности и томит, и сжимает сердце. Просидев около получаса, я опомнилась и позвонила. Явился слуга.

– Есть ли здесь в окрестностях местечко Торнфильд?

– Не могу знать, сударыня.

– Ступай, спроси кого-нибудь.

Слуга исчез, и через минуту воротился назад с ответом:

– Ваше имя мисс Эйр, сударыня?

– Да.

– Не угодно ли сойти вниз: вас ожидают.

Я взяла муфту, зонтик и вышла в галерею, где ожидал меня какой-то человек. На улице, подле отворенных ворот гостиницы стояла повозка, запряженная в одну лошадь.

– Не это ли ваш багаж, сударыня? – спросил незнакомец, указывая на мой сундук.

– Да.

Не сказав больше ни одного слова, он взял на плечи мою поклажу и пошел к воротам. Затем по его приглашению я села в кибитку на приготовленное место.

– Далеко ли до Торнфильда? – спросила я, прежде чем он успел меня закрыть.

– Миль шесть будет, сударыня.

– Скоро ли мы доедем?

– Часа за полтора.

Это был мой кучер и проводник, присланный из Торнфильда. Как только взобрался он на козлы, кибитка двинулась с места. Мы ехали довольно медленно, и ничто теперь не останавливало потока моих размышлений. Я была очень рада, что путешествие мое приближалось к концу.

«Миссис Ферфакс, – думала я, – не слишком щеголяет своим экипажем, и кучер ее одет очень скромно, значит, нечего рассчитывать на пышность в ее доме. Тем лучше: мое детство проведено между богачами, и они рано приучили меня к несчастьям жизни. По всей вероятности, миссис Ферфакс живет одна с маленькой девочкой, моей будущей воспитанницей; без сомнения, мы уживемся и поладим, если характер ее не очень сварлив, я, по крайней мере, употреблю для этого все зависящие от меня средства. Жаль только, что в иных обстоятельствах при всей доброй воле никак нельзя ручаться за успех. В Ловудском институте меня все любили и от чистого сердца желали мне добра; но миссис Рид, несмотря на мою услужливость и детские ласки, всегда преследовала меня с непонятным ожесточением. Что если, в свою очередь, и миссис Ферфакс будет сколько-нибудь похожа на неумолимую миссис Рид? Но тут, правда, еще невелика беда: меня никто не принудит насильно оставаться в чужом доме, и, пожалуй, даже при первой неудаче я могу опять объявить о себе в газетах. Любопытно знать, однако ж, далеко ли мы уехали?»

Я раздвинула занавес и оглянулась назад: Миллькот был уже за нами, и я могла судить по многочисленности огней, что этот город гораздо обширнее Лоутона. Теперь ехали мы по открытому полю; но в некоторых местах еще разбросаны были одинокие хижины и постоялые дворы, примыкавшие к предместьям промышленного города. Все здесь, по моим наблюдениям, имело характер, противоположный Ловуду: больше движения, народонаселения, шума и гораздо меньше живописных и романических видов.

В туманную ночь по грязной дороге лошадь наша медленно и вяло переступала с ноги на ногу, и полтора часа, предсказанные кучером, уже протянулись до двух часов с лишком. Наконец кучер повернулся на козлах и сказал:

– Вот, сударыня, мы уж недалеко от Торнфильда.

Мы проехали мимо церкви, и вскоре перед нашими глазами, на высоком холме, открылсярядогней, свидетельствовавшихоприближениидеревниили усадьбы. На часах колокольни прогудела четверть. Минут через десять кучер спрыгнул с козел и отворил ворота, которые опять захлопнулись сами собой, когда мы отъехали на некоторое расстояние по гладкой песчаной дороге. Немного погодя мы очутились перед фасадом высокого господского дома; огонь светился только из одного окна, прикрытого гардиной. Служанка с фонарем в руках отворила ворота, мы въехали на широкий двор, и я поспешила выйти из кибитки.

– Не угодно ли вам идти за мною, сударыня? – сказала служанка.

Она провела меня через темную обширную галерею в комнату, освещенную ярким огнем камина и свечей. Этот двойной свет сначала ослепил мои глаза, привыкшие к темноте; но потом, когда мало-помалу мне можно было различать предметы, зрению моему представилась приятная, романтическая картина.

Небольшая уютная комната: круглый столик подле веселого камина, старомодные кресла с высокой спинкой, и в них – скромная, до невероятности опрятная леди во вдовьем чепце, в черном шелковом платье и белом, как снег, переднике, именно такою я и воображала миссис Ферфакс, только в действительности она оказалась еще простодушнее и скромнее. Она сидела за шитьем, склонив голову на свою работу, и подле нее, свернувшись в клубок, мурлыкал черный кот – все это дополняло прекрасный идеал домашнего комфорта. Лучшей обстановки не могло и быть для новой гувернантки, которую при других обстоятельствах могли озадачить великолепие и пышность в джентльменском доме. Лишь только вошла я в комнату, старушка поспешила оставить работу и встретила меня с ласковым видом.

– Как вы себя чувствуете, моя милая? Я боюсь, в дороге было вам очень скучно: Джон, вероятно, тащился шагом. Не холодно ли вам? Погрейтесь у камина.

– Миссис Ферфакс, если не ошибаюсь? – сказала я.

– Так точно, к вашим услугам. Садитесь, пожалуйста.

Она усадила меня в кресла и принялась снимать с меня шаль и развязывать ленты моей шляпы. Я просила не беспокоиться так много.

– О, помилуйте, какое тут беспокойство; да у вас руки, кажется, совсем окоченели. Лия, приготовь глинтвейна и два-три бутерброда: вот ключи от кладовой.

Она вынула из кармана огромную связку ключей и передала их служанке.

– Ну, моя милая, теперь поближе подойдите к камину, – продолжала миссис Ферфакс. – Ваши вещи привезены, я полагаю?

– Да, миссис Ферфакс.

– Я прикажу их внести в комнату, – сказала миссис Ферфакс, выходя в коридор.

«Она принимает меня как гостью», – думала я, потому что совсем не ожидала такой радушной встречи. Нет, с гувернантками, сколько я слышала, обходятся свысока и без всяких церемоний; здесь, напротив, смотрят на меня как на родственницу. Впрочем, заранее радоваться нельзя.

По возвращении в комнату, миссис Ферфакс собственными руками убрала со стола шитье и несколько книг, чтобы приготовить место для подноса, принесенного служанкой. Затем она подала мне глинтвейн и принялась угощать меня с самым искренним радушием. При таком совершенно неожиданном внимании к моей особе я пришла сначала в крайнее замешательство и не знала, что делать; видя, однако ж, что миссис Ферфакс считает свое обхождение естественным и приличным, я решилась, в свою очередь, спокойно пользоваться ее учтивостью.

– Буду ли я иметь удовольствие видеть сегодня мисс Ферфакс? – спросила я, взяв стакан глинтвейна из ее рук.

– Что вы сказали, моя милая? Повторите, пожалуйста, ваш вопрос: я немного глуха на одно ухо, – возразила старушка, придвигаясь ко мне ближе.

Я повторила вопрос яснее и громче.

– Мисс Ферфакс? То есть вы разумеете, я полагаю, мисс Варенс? Варенс – фамилия вашей будущей ученицы.

– Стало быть, она не дочь вам?

– О, нет, у меня не было детей.

Мне хотелось, продолжая расспросы, узнать, в каких связях была с нею мисс Варенс; но я припомнила, что на первый раз было бы неучтиво распространяться об этом предмете. Притом все это впоследствии могло объясниться само собою.

– Я очень рада, что вы приехали, наконец, – сказала миссис Ферфакс, усаживаясь против меня, и взяв свою кошку на колени. – Вдвоем теперь, надеюсь, будет нам очень весело. Жизнь в этом месте, сказать правду, всегда имеет свои прелести; потому что, видите ли, Торнфильд – прекрасный старый замок, хотя его почти совсем забросили с некоторых пор. Во всей округе не сыщется местоположение приятнее Торнфильда; но все же, согласитесь сами, в зимнюю пору очень скучно жить одной. Я говорю одной, потому что Лия, спору нет, прекрасная девушка; Джон и его жена тоже очень хорошие люди; но ведь, знаете, они только слуги, и нельзя быть с ними на короткой ноге, благоразумие требует держать их в почтительном отдалении, иначе, пожалуй, потеряешь над ними всякую власть. Прошлую зиму – вы, я думаю, помните, зима была очень суровая, беспрестанно лил проливной дождь и снега почти не было вовсе – прошлую зиму, говорю я, от ноября до февраля, не было здесь ни одной души, кроме, разве, мясника да почтальона, изредка приезжавшего с письмами из города. Одна-одинешенька сидела я в эти длинные вечера, и, признаться, чуть не умерла от скуки. Иной раз, правда, я заставляла Лию читать книги; но это занятие ей не нравилось, и, случалось, книга невольно выпадала из ее рук. Весной и летом, когда дни такие длинные, было мне гораздо веселее, и притом в начале этой осени приехала сюда маленькая Адель Варенс со своею нянькой: резвая девочка вдруг оживила весь этот дом, а с вами, разумеется, будет еще веселее. Я очень рада.

Простодушный рассказ старушки понравился мне как нельзя больше. Я пододвинула к ней свой стул и выразила искреннее желание, чтоб ей было весело в моем обществе.

– Теперь, однако ж, я не буду вас дольше удерживать, – продолжала миссис Ферфакс, – пробило двенадцать часов; вы целый день были в дороге и, разумеется, устали. Если отогрелись ваши ноги, я провожу вас в спальню. Я велела приготовить для вас комнату подле моей: покойчик небольшой, но я рассудила, что в нем будет вам гораздо удобнее, чем в огромных передних залах: мебель там очень хорошая, но какая вам нужда до нее? Мне, по крайней мере, всегда очень скучно в больших комнатах, и я ни разу не спала в них.

Я поблагодарила старушку за ее рассудительный выбор и без церемоний выразила желание удалиться в приготовленную спальню, так как и в самом деле путешествие меня чрезвычайно утомило. Миссис Ферфакс взяла свечу, и я последовала за ней. Сперва пошла она посмотреть, заперта ли наружная дверь в коридор, и затем, вынув огромный ключ из замка, повела меня наверх. Ступени и перила были из дубового дерева; высокое лестничное окно прикрывалось венецианским ставнем – все это вместе с длинной галереей, в которую выходили двери спален, имело вид какого-то странного готического сооружения в старинном вкусе и располагало к печальным мыслям о пустынном одиночестве в этом безлюдном, заброшенном пространстве. Я была очень рада, когда добралась, наконец, до своей комнаты, опрятной и уютной.

Как только миссис Ферфакс пожелала мне спокойной ночи и я заперла за нею дверь, тяжелое впечатление, произведенное длинными переходами по лестницам и галереям, мало-помалу исчезло, и я живо представила, что теперь, после томительной усталости и душевных беспокойств, я благополучно достигла, наконец, безопасной пристани. В порыве инстинктивной благодарности я стала на колени перед своею постелью и помолилась с величайшим усердием. «Нет теперь, – думала я, – терний и волчцов на пути моей жизни» – и я доверчиво смотрела в отдаленную будущность. Усталая и вполне довольная собой, я заснула скоро и крепко; когда я проснулась, был уже ясный день.

Утреннее солнце приветливо проглядывало через голубые ситцевые занавесы окон, освещая красивые стены и прекрасный ковер на полу; вся комната приняла такой игривый, веселый вид, что я невольно залюбовалась, особенно когда припомнила для контраста голые доски и грязную штукатурку своей прежней квартиры в Ловуде. Наружная обстановка, кто что ни говори, производит могущественное впечатление на молодую душу; я убедилась, что для меня наступила новая эпоха жизни, исполненная радостей и надежд. Могли, конечно, встретиться свои огорчения и печали; но где и когда их не было на пути человеческой жизни? Впрочем, трудно мне отдать отчет, какие мысли волновали мою душу в это достопамятное утро: знаю только, что все способности мои действовали быстро и живо, возбужденные новой сценой.

Я встала и постаралась одеться с особенной тщательностью. Все детали моего туалета были очень просты, но безукоризненны во всех возможных отношениях. Инстинкт опрятности всегда развит был во мне до значительной степени совершенства: я дорожила своей наружностью и желала, сколько позволяли средства, производить возможно выгоднейшее впечатление на окружающих меня особ. Иногда я очень жалела, что не суждено мне сделаться красавицей: мне хотелось бы иметь розовые щеки, прямой нос, красивые маленькие губки, высокий рост, величественную осанку, и я считала для себя большим несчастьем, что была бледна, мала и с неправильными чертами лица. Отчего же возникали в моей душе такие сожаления? Мне трудно было и самой отдать отчет в этих чувствах, но была, без сомнения, основательная, логичная причина. Если мужчине естественно желать быть и умным, и ученым, что мудреного, если девушка, в свою очередь, желает отличаться красотой, которая считается первым благом в цвете ее молодости?.. Как бы то ни было, когда я расчесала свои волосы, надела черное платье и прикрыла плечи белой косынкой, мне показалось, что в этом костюме я могу с некоторым комфортом явиться перед миссис Ферфакс и что новая моя воспитанница не найдет, по крайней мере, страшной свою гувернантку. Отворив окно в комнате и убедившись, что все оставляю в порядке на своем туалетном столике, я вышла за дверь довольно нерешительным, робким шагом.

Пройдя длинную галерею, я спустилась по ступеням дубовой лестницы в обширный коридор и приостановилась на минуту, чтобы собраться с духом. На стенах по обеим сторонам висели картины, и я заметила, между прочим, портрет угрюмого мужчины в латах и портрет какой-то леди с напудренной головой. Бронзовая лампа, висевшая на потолке, и большие стенные часы в эбеновом, почерневшем от времени футляре, сделались также предметом моего наивного любопытства. Все казалось мне величественным, грандиозным, роскошным, и все имело для меня в ту пору озадачивающий вид. Стеклянная дверь в коридоре была отворена: я вышла и остановилась на крыльце. Было прекрасное осеннее утро, солнце озаряло своим блеском ближайшие рощи и зеленые поля; я вышла на лужайку и принялась рассматривать фасад господского дома. Это было трехэтажное здание в размерах не исполинских, но довольно значительных для помещичьей усадьбы; зубчатый парапет придавал ему живописный вид. Серый его фасад под карнизом загромождался вороньими гнездами, откуда теперь каркающие жильцы отправились на охоту, перелетая через лужайку на соседние нивы. Далее виднелись холмы, не такие высокие и суровые как в Ловуде, отделенном этими барьерами от живого мира, но все же довольно уединенные и пустынные для усадьбы, расположенной на таком близком расстоянии от шумного и промышленного города. На одном из этих холмов разбросаны были крестьянские хижины, отделенные одна от другой высокими деревьями; между ними и господским домом возвышалась старинная церковь готической архитектуры.

Еще я продолжала любоваться этой спокойной и приятной перспективой, с жадностью вдыхая в себя свежий утренний воздух и рассматривая обширное здание, назначенное в настоящую пору местопребыванием для одной старушки, как вдруг появилась на крыльце миссис Ферфакс в своем утреннем наряде.

– Как! Вы уже встали? – сказала она. – Вы, я вижу, ранняя птичка.

Я подошла к ней: мы поцеловались и пожали друг другу руки.

– Как вы находите Торнфильд? – спросила миссис Ферфакс.

– Все, что я видела до сих пор, мне очень нравится.

– Да, место прекрасное, – подтвердила старушка, – боюсь только, со временем все придет в беспорядок, если мистер Рочестер не задумает остаться здесь навсегда. Не мешало бы ему, по крайней мере, приезжать в Торнфильд как можно чаще: большие дома и поместья настоятельно требуют присутствия самого владельца.

– Мистер Рочестер! – невольно сказала я. – Кто же это?

– Как кто? Торнфильдский помещик, – отвечала миссис Ферфакс спокойным тоном. – Неужели вы не знали, что его зовут мистер Рочестер.

Конечно, я не знала и ни разу не слыхала о нем до настоящей минуты; но старушка воображала в простоте сердечной, что существование мистера Рочестера есть факт всеобщий и несомненный, о котором мне следовало догадаться по инстинкту.

– А мне казалось до сих пор, – продолжала я, – что Торнфильд принадлежит вам, миссис Ферфакс.

– Мне? Что за идея, бог с вами! Как это могло прийти вам в голову? Я только управительница, или, пожалуй, ключница, если хотите, ни больше, ни меньше. Я, правда, состою с Рочестерами в отдаленном родстве со стороны матери, или, по крайней мере, покойный муж мой был их родственником; он, видите ли, был пастором этой деревушки, расположенной на холме перед господским домом, и старинная церковь принадлежала ему. Матушка настоящего мистера Рочестера происходила из фамилии Ферфаксов и приходилась двоюродной сестрой моему мужу; но я не имею никаких притязаний на эту родственную связь, и это для меня все равно, что ничего. Я управляю домом, как обыкновенная ключница, смотрю за людьми, и больше ничего.

– Кто же эта маленькая девочка, моя ученица?

– Она воспитанница мистера Рочестера, владельца этой усадьбы. Он поручил мне приискать для нее гувернантку, и мой выбор пал на вас. Он, кажется, намерен дать ей воспитание, как своей дочери. Сюда приехала она со своей нянькой, или «bonne», как она ее называет.

Таким образом, загадка объяснилась очень просто: добрая и ласковая старушка была в такой же зависимости, как и я, без притязаний на роль знатной дамы. Это, однако ж, нисколько не унизило ее в моих глазах и не уменьшило моей привязанности к ней. Равенство между ею и мною утверждалось теперь на взаимных отношениях: не было с ее стороны унизительной снисходительности к бедной девушке, и гувернантка, в свою очередь, не могла оскорбить ключницу фамильярным обращением.

Между тем как я размышляла об этом открытии, на лужайку выбежала маленькая девочка в сопровождении своей няньки. Я взглянула на свою воспитанницу, которая, казалось, на первый раз не обратила на меня никакого внимания: она, по-видимому, была еще совершенным ребенком семи или восьми лет, с бледными щечками и густыми волосами, которые падали прекрасными локонами на ее миниатюрное лицо.