Проект Происхождение Протокол

Это была правда. Мне было холодно — оттого, как ровно он это сказал. «Тело берёт то, которое освободилось». Как курьер, который сунул посылку в первый попавшийся свободный ящик. Не потому, что ящик особенный. Потому что был открыт.

Где-то в этих хрониках, — подумал я, — есть и те двое. Тоже упали в чужие тела, которые просто освободились. Тоже — как выпало.

Зодчий: Да, — сказал Зодчий. Тихо. — Так это устроено. Вас не выбирали в тела. Вас вообще не спрашивали — ни лететь, ни куда падать. Эл'дарон открыл двери. А кто в какую войдёт — решила смерть. Чужая.

Я закрыл глаза.

* * *

Покажи мне свой код, — подумал я.

Зодчий: Отказано.

Не «не сейчас». Отказано. Прямо, без пауз.

Почему?

Зодчий: Потому что ты его сломаешь.

Пауза.

Зодчий: Это не шутка, Артём. Меня собрало из обломков. Целостность — девяносто четыре процента. Я держусь на заплатках, которые сам на себя поставил. Если ты полезешь в мой код руками — даже из лучших побуждений, — ты можешь выдернуть ту заплатку, на которой держится всё остальное. И тогда ты останешься один. Совсем.

Пауза.

Зодчий: Есть способ лучше. Те двое — узлы один и два — развёрнуты штатно. В них протокол целый. Когда вы соединитесь, их ИИ сверят себя со мной и передадут недостающие фрагменты. Шесть процентов. Всё, что потерялось в проводах. Тогда я стану целым.

Пауза.

Зодчий: Найди их, Артём. Это важнее всего остального.

Я лежал и переваривал.

Патч, — думал я. — Конечно. Зачем ковыряться в битой сборке вручную, если где-то рядом лежат два рабочих экземпляра той же программы. Подключаешься, сравниваешь контрольные суммы, докачиваешь недостающее. Обычное восстановление с зеркала.

Только зеркала у меня — живые люди. И я не знаю, кто они и где.

Я лежал и смотрел на изумрудную кайму по краю зрения. На чёрные полосы в таблице, которую он так и не свернул. На свою строчку — узел три, активен.

Пункт сорок второй, — подумал я. — Двое. Они уже нашли друг друга. Они — наши. И только они могут починить то, что сидит у меня в голове.

Пункт сорок третий. Найти их можно, только оказавшись в пятистах метрах. А как оказаться в пятистах метрах, если не знаешь, где искать?

Пункт сорок четвёртый. Я специалист по информационной безопасности. Искать то, что не хочет, чтобы его нашли, — моя работа.

Пункт сорок пятый. А код… Код я всё равно когда-нибудь прочитаю. Даже если мне говорят «отказано».

Особенно если говорят.

Зодчий: Я слышу тебя, Артём, — сказал Зодчий. Тихо. Без капслока. Без ряби. — Я всегда тебя слышу.

Я знаю, — подумал я. — Привыкай.

* * *

За окном светало. Серый свет пробивался сквозь дымку Нижнего города, ложился на белые башни, на мокрые мостовые, на воду в каналах. Где-то внизу, у доков, загудел первый грузовой кран.

[ СЕТЬ: ОБНАРУЖЕНА ]

[ ПРОТОКОЛ: «ЗОДЧИЙ» ]

[ УЗЛОВ В СЕТИ: 2 ]

[ РАССТОЯНИЕ: ВНЕ ЗОНЫ СОЕДИНЕНИЯ ]

Двое. Где-то. Может быть, в этом же городе. Может быть, на другом конце планеты.

Через несколько часов меня выпишут. Я надену серую куртку с оранжевыми полосами, ботинки со стальными носами, кожаный браслет на правое запястье. И пойду туда, где жил Тарн.

Сначала — выжить. Потом — найти двоих.

Двоих своих в чужом городе, где у каждого чужое лицо и чужое имя. Без фотографий. Без адресов. Без единой зацепки — кроме того, что они там, где-то, есть.

Ну что ж, — подумал я. — Найти человека, у которого нет ни имени, ни лица, ни адреса, — это не невозможно. Я этим занимался годами. Это просто долго.

Сеть — она везде сеть. И люди в ней везде оставляют следы. Даже те, кто очень старается не оставлять.

Особенно те, кто старается.

Вдох — четыре.

Задержка — четыре.

Выдох — четыре.

Получилось с первого раза.

Глава 3. Жизнь Тарна

Меня выписали в полдень.

Ойра принесла пакет с вещами, которые оставил Эрхен, и бумагу — не бумагу, тонкую гибкую пластинку, на которой светились строчки. Выписка. Диагноз, рекомендации, печать касты Медиков. Внизу — отдельной строкой, другим шрифтом, мелко: «Ограничение передвижения: пределы города. Основание: распоряжение службы безопасности».

Безликих здесь не называли Безликими. Даже в документах. «Служба безопасности». Просто и скромно.

— Неделя дома, — сказала Ойра. — Потом можешь на смену. Не курить. Не пить. Не лезть в трансформаторы.

— Последнее обещаю.

— Остальное?

— Над остальным работаю.

Ойра посмотрела на меня. Потом протянула руку — не для рукопожатия, здесь так не делали, а ладонью вверх, как будто что-то отдавала.

— Береги себя, Тарн.

Я положил свою ладонь поверх её. Сам не знаю почему. Тело знало, как здесь прощаются, — и сделало.

Ойра чуть сжала мои пальцы. И ушла, не оглядываясь.

* * *

Эрхен ждал внизу, у выхода. После ночной смены на восьмом узле — серый, помятый, с красными глазами, но довольный, как будто это его выписали.

— Пошли, — сказал он. — Велла пирогов напекла. Целую гору. Сказала, без тебя не садиться.

— Мне же домой.

— Домой потом. Сначала — пироги. Это не обсуждается.

Я не стал спорить. Тарн, кажется, тоже никогда не спорил с Веллой.

* * *

На улице я впервые увидел Нижний город вблизи.

Из окна больницы он казался чистым и почти игрушечным — белые башни, мосты, капсулы. Снизу всё было по-другому. Больше. Громче. Живее.

Мостовая под ногами — гладкая, тёмная, чуть пружинящая, как резина, — блестела, будто мокрая, и в ней отражалось всё: огни, вывески, ноги прохожих, днища проплывающих над головой дронов. Вдоль улицы тянулся узкий канал, и в нём текла вода — прозрачная, быстрая, с голубоватой подсветкой со дна. Вода падала в канал прямо со стены соседней башни — сплошной занавесью, с шорохом, похожим на дождь, — и над каналом всё время висела мелкая водяная пыль, в которой дрожали радуги от вывесок.

Люди шли мимо. Много людей. И я, Артём, смотрел на них, как турист, а Тарн внутри меня не смотрел вовсе — потому что всё это видел тысячу раз.

Вот прошла девушка в кожаной куртке с поднятым воротником, с тугими косами до пояса и с очками-линзами на лбу — круглыми, медными, с маленькими красными огоньками по ободку. Техник. Тарн узнал это раньше меня: по очкам, по сумке с инструментами через плечо, по особой привычке смотреть не на людей, а на провода над улицей. Вот прошёл мужчина, у которого вместо левой половины лица была гладкая серебристая пластина с одним круглым глазом-объективом. Киборг. Никто на него не оглядывался. Вот проехала низкая белая платформа на шести гибких лапах — грузовая, — перебирая лапами, как огромный краб, и неся на спине контейнер. А за ней шёл робот: высокий, белый, гладкий, с безликой овальной головой — но не страшный, как Безликие, а какой-то домашний, — и нёс в руках три коробки с продуктами.

Над головой, низко, жужжали дроны. В воздухе висели голограммы — вывески, указатели, реклама. Объёмная тарелка с дымящейся едой. Объёмная бутылка, медленно поворачивающаяся вокруг своей оси. Объёмная девушка, которая улыбалась и звала куда-то в сторону доков, и Тарн внутри меня поморщился, потому что знал, куда она зовёт.

А над всем этим — потолок. Тёмный, огромный, с огнями-окнами. И тень. Мягкая, ровная, без солнца.

— Ты чего встал? — Эрхен дёрнул меня за рукав. — Капсула уйдёт.

* * *

Капсула оказалась тем самым — каплей ртути на тонком рельсе. Мы вошли в неё вместе с десятком других людей. Двери сомкнулись беззвучно. Пол качнулся — едва заметно — и город поплыл за прозрачными стенами.

Я стоял, держась за поручень, и смотрел.

Тело знало, как стоять в капсуле: ноги чуть расставлены, колени мягкие, рука на поручне — не вцепившись, а просто лежит. Тело знало, на какой остановке выходить. Тело знало, что через две остановки капсула нырнёт под землю, в тоннель, и уши заложит от перепада давления — надо будет сглотнуть.

Капсула нырнула. Уши заложило. Я сглотнул — раньше, чем успел об этом подумать.

Эрхен рядом что-то рассказывал — про восьмой узел, про Хромого Дейна, про то, что у Дейна новая подружка из касты Медиков и теперь он ходит на смену в чистом комбинезоне, представляешь, в чистом! — а я кивал и смотрел, как за стеклом мелькают огни тоннеля.

Зодчий: Ты привыкаешь, — сказал голос в голове. Тихо, чтобы не перебивать Эрхена. Как будто это имело значение.

Не я, — подумал я. — Он. Тело. Я просто еду.

Зодчий: Это одно и то же. Пока.

Мне не понравилось это «пока». Но спрашивать я не стал.

* * *

У Эрхена и Веллы мы просидели до вечера.

Квартира у них была маленькая, но не тесная — две комнаты, кухня, балкон, на котором Велла выращивала в ящиках какие-то синие кудрявые растения. Сама Велла — маленькая, круглая, в фартуке, перепачканном мукой, — встретила меня в дверях, обняла так, что у меня хрустнули рёбра, и расплакалась. Потом засмеялась. Потом снова расплакалась. Потом шлёпнула Эрхена полотенцем за то, что «привёл больного человека пешком, совсем ума нет», и усадила меня за стол.

Пирогов действительно была гора.

И я ел. Тело ело с радостью, с жадностью, по-домашнему — как едят там, где тебя любят. А я сидел внутри и чувствовал, какпамять Тарна от каждого запаха, от каждого слова Веллы разворачивается всё шире. Вот этот стол. Вот эта трещина на краю столешницы. Вот этот стул — «его» стул, всегда этот, у окна. Вот внук Эрхена и Веллы — мальчишка лет семи, вихрастый, с исцарапанными коленками, — который влетел в кухню, увидел меня, завопил «Тарн!» и повис у меня на шее.

И я знал, как его зовут. Оско. И знал, что мы с ним играем в камешки: кто дальше кинет, кто точнее попадёт в нарисованный мелом круг. И знал, что он всегда жульничает, а Тарн всегда делает вид, что не замечает.

— Тарн, а ты где так долго был? — спросил Оско, болтая ногами у меня на коленях. — Бабушка сказала, ты болеешь.

— Болел, — сказал я. — Немножко.

— А где болеют?

— В больнице.

— А там как?

— Скучно, — сказал я. — Пирогов не дают.

Оско расхохотался. Велла снова расплакалась.

А я сидел, держал на коленях чужого мальчишку, который любил чужого человека, — и мне было так тепло и так стыдно одновременно, что я чуть не встал и не ушёл.

Не ушёл. Тарн бы не ушёл.

* * *

Общежитие касты Техников стояло в четырёх кварталах от доков, на краю района, где белые башни становились ниже, серее и теснее.

Здесь уже не было водяных занавесей и голограмм. Здесь были трубы — много труб, по стенам, под потолками, над улицами — и пар, который вырывался из них то тут, то там с громким шипением. Мостовая была не блестящей, а матовой, в царапинах и пятнах масла. Дроны летали выше и реже. Роботы не попадались вовсе.

Общежитие — серая башня в двадцать этажей, похожая на поставленный на торец пенал. Над входом — эмблема касты: шестерёнка, перечёркнутая молнией. Двери разъехались, когда я поднёс к панели правую ладонь портом.

Зодчий: Метка зарегистрировала вход, — сказал голос. — Время. Место.

Знаю, — подумал я. — Пусть регистрирует. Техник вернулся домой после больницы. Самое скучное событие в мире.

Лифт был старый, медленный, с исцарапанными стенками и надписями, которые оставляли поколения жильцов. Я знал некоторые наизусть. «Дейн — хромая крыса». «Кто украл мой паяльник, тот сдохнет». «Шестой этаж — лучший этаж». Последнюю, кажется, написал Тарн. Лет десять назад. По пьяни.

Шестой этаж. Длинный коридор, одинаковые двери, свет — жёлтый, тусклый, через одну лампу. В конце коридора — общая кухня, и оттуда пахло пережаренным маслом и чем-то пряным.

Всё, как в памяти. Всё, как вспомнилось ещё в больнице. Только теперь — по-настоящему. С запахом. С шумом. С холодным сквозняком из вентиляции под ногами.

* * *

— Тарн!

Из кухни выглянула девушка. Молодая — лет двадцати. Тёмные косы, заплетённые туго, по-рабочему. На лбу — очки-линзы, круглые, в медной оправе, с тонкими проводками, которые уходили за ухо. Рабочая куртка нараспашку. В руке — лопатка, с которой капало масло.

И память ответила сразу, как только она открыла рот: Рунна. Соседка из шестьдесят третьей. Ученица в ремонтной мастерской на третьем причале. Готовит лучше всех на этаже. Всегда занимает у Тарна соль и никогда не отдаёт.

— Живой! — сказала Рунна. — А мы тут уже скинулись тебе на похороны.

— Верните деньги, — сказал я.

— Уже пропили, — сказала Рунна. И улыбнулась. — Есть будешь? Я лепёшки жарю.

— Я от Веллы.

— А. Тогда понятно. — Рунна оценивающе посмотрела на мой живот. — Тогда завтра.

И скрылась на кухне.

Я стоял посреди коридора и чувствовал, как у меня горят уши. Не от смущения. От напряжения. Как на экзамене, когда вытянул билет, который вроде знаешь, — и всё время ждёшь, что преподаватель задаст дополнительный вопрос.

Пункт сорок шестой, — подумал я. — Узнавать людей, когда они заговорят. Не раньше. Не пытаться вспомнить заранее. Как с паролями: пальцы помнят, голова — нет.

Пункт сорок седьмой. Пока работает.

* * *

Комната Тарна была шестьдесят первой.

Я поднёс ладонь к замку. Дверь отъехала в сторону — не разъехалась, как в больнице, а именно отъехала, с усилием, с тихим скрежетом, как дверь купе в старом поезде.

И я понял, что имел в виду Эрхен, когда в больнице сказал: «Отлежись в своей норе».

Это была нора.

Два шага в длину. Полтора в ширину. Потолок — такой низкий, что я, войдя, машинально пригнулся: тело Тарна делало это каждый раз, двадцать лет, и всё равно, судя по шишке на макушке, которую я нащупал пальцами, иногда не успевало. Кровать — откидная, сейчас поднятая и прижатая к стене. Под ней — ящик для вещей. Над ней — полка. В углу — крохотная раковина и зеркало размером с ладонь. Окно — узкая щель под потолком, в которую видно было только кусок соседней стены и полоску трубы.

Я стоял посреди этой норы — то есть в её единственной точке, где можно было стоять, — и думал, что в моей однушке на Васильевском было тесно. Я на неё жаловался. Я говорил Насте, что живу в шкафу.

Прости, однушка. Ты была дворцом.

* * *

Я откинул кровать. Сел. Кровать скрипнула, но выдержала.

И стал смотреть.

Не искать — смотреть. Как смотрят на чужую квартиру, когда тебя впервые пустили переночевать. Что лежит на полке. Что висит на крючках. Что стоит под раковиной.

На крючке у двери — рабочая куртка, запасная, серая с оранжевым. Рядом — другая вещь. Длинный чёрный жилет без рукавов, почти до колен, из плотной матовой ткани, с высоким воротником-стойкой и тонкими голубыми полосками света по швам. Красивый. Явно дорогой — дороже всего остального в этой комнате, вместе взятого. Память отозвалась теплом: Тарн купил его три года назад, на рынке у моста, потратил половину месячной смены и потом неделю ел одни лепёшки Рунны. И ни разу не пожалел. Надевал по выходным. Когда хотел чувствовать себя кем-то другим, не техником второго разряда из шестьдесят первой.

Я провёл пальцами по ткани. Голубые полоски чуть ярче вспыхнули от прикосновения.

Понимаю, — подумал я. — Понимаю тебя, Тарн. У меня тоже была толстовка с капюшоном за полторы зарплаты. В ней я чувствовал себя хакером из кино, а не парнем, который сидит на кухне у приёмных родителей.

На полке — немного. Пара книг — не книг, а плоских кристаллов, в которых, я знал, были старые развлекательные записи: Тарн любил истории про бунтарей с Верхнего яруса, которые бросают всё и уходят жить в дикие земли. Кружка с отбитой ручкой — близнец той, что сгорела у Эрхена на узле: они купили их вместе, на одном лотке. Коробка с курительными палочками. Пустая.

И ящик с инструментами.

* * *

Ящик стоял в углу под раковиной. Обычный рабочий ящик техника — металлический, с ручкой, с эмблемой касты на крышке. Я открыл его, не думая. Руки открыли.

Сверху лежало то, что я ожидал. Тестер. Набор отвёрток с изолированными ручками. Паяльник — компактный, с аккумулятором. Мотки провода. Изолента. Перчатки. Всё казённое, всё с номерами касты, всё потёртое от долгой работы.

А под этим — второй слой.

Я вынул верхний лоток. И замер.

Под ним лежали вещи, которых в казённом ящике быть не должно.

Широкий зажим с керамическими губками, обмотанный толстым кабелем. Небольшая коробочка с двумя гнёздами и самодельной платой, на которой вручную, аккуратно, мелкими каплями припоя были распаяны детали. Счётчик — но не казённый, без номеров, с подпиленными пломбами. Моток тонкого кабеля в чёрной изоляции, которая не отражала свет. Коробка с переходниками — десятки переходников, разных форм и размеров, подписанных от руки мелкими значками.

Я смотрел на это — и знал.

Не догадывался. Знал. Память Тарна развернулась сама, стоило взять в руки зажим.

Подстанция. Ночь. Тарн в чужой рабочей куртке — не своей, без номера на спине. Он снимает панель распределительного щита — у него есть ключ, ключ у него есть от всех щитов района, он же техник. Ставит зажим на магистральную шину — до счётчика, не после. Подключает коробочку. Коробочка обманывает счётчик подстанции: тот видит обычную нагрузку, ровную, как всегда. А по тонкому чёрному кабелю, мимо всех счётчиков, мимо всех учётов, уходит энергия. Немного. Чуть-чуть. Столько, чтобы никто не заметил.

Отвод.

Тарн воровал энергию.

* * *

Я сидел на откидной кровати с самодельным зажимом в руках и смеялся. Беззвучно, чтобы не услышала Рунна за стенкой.

Ну ты даёшь, Тарн, — думал я. — Ну ты даёшь. Добрый техник, лучший на участке, руки золотые, голова светлая. Пьёт в меру. А по ночам — снимает щиты на подстанциях и ворует энергию у города.

И главное — красиво воруешь. Я посмотрел на плату. Она была сделана хорошо. Очень хорошо. Не просто «обойти счётчик» — тонко. Обманка выдавала подстанции правдоподобную, чуть плавающую нагрузку, как у живого квартала, а не ровную линию, которая сразу бросилась бы в глаза любому, кто смотрит. Я сам такие делал. Не для электричества — для трафика. Чтобы на мониторе у дежурного всё было как обычно, пока через канал уходит то, что уходить не должно.

Тарн и я, — подумал я. — Коллеги, оказывается.

Зодчий: Тебя это радует, — заметил голос.

Меня это успокаивает, — подумал я. — Я боялся, что попал в тело святого. Святым я бы не продержался и недели.

* * *

А потом я подумал: зачем?

И память — молчала.

Не пустотой, нет. Просто ничего не пришло. Как ничего не приходит, когда пытаешься вспомнить, куда положил ключи: вроде бы клал, а куда — хоть убей.

Куда уходила энергия по тонкому чёрному кабелю? Кому? Зачем технику второго разряда столько электричества — больше, чем нужно на любую комнату, больше, чем нужно на любую мастерскую?

Я подумал — и сам себе ответил. Долг. Дом в Квартале, ежемесячный платёж, который съедает половину смены. Энергию можно продать. В Нижнем городе полно тех, кому нужно электричество без лишних вопросов: подпольные мастерские, нелегальные фермы, ночные притоны у доков. Тарн воровал — и продавал. Чтобы закрывать долг.

Логично. Понятно. Скучно.

Я положил зажим обратно. Вставил лоток. Закрыл ящик.

Пункт сорок восьмой. Тарн воровал энергию — скорее всего, чтобы платить долг.

Пункт сорок девятый. Мне надо решить, буду ли я продолжать.

Пункт пятидесятый. Нет. Не сейчас. Сейчас у меня на порту метка, и за мной смотрят. Техник, который месяц назад воровал энергию, а потом умер и воскрес, должен перестать воровать. По крайней мере, пока на него смотрят.

* * *

Долг напомнил о себе на следующее утро.

Над кроватью, на стене, была панель — маленький терминал, как в каждой комнате общежития. Ночью он молчал. А утром засветился мягким лиловым светом, и на нём проступили буквы:

«Дом Лиловой Луны. Уважаемый Тарн! Напоминаем, что очередной платёж по договору № 4471-Т должен быть внесён не позднее чем через три дня. Сумма…»

Сумма была внушительная. Я посмотрел на неё — и почувствовал, как тело Тарна сжалось. Где-то в животе. Тяжело, привычно, как сжимаются, когда в очередной раз приходит счёт, который нечем оплатить.

«…В случае просрочки договор переходит в статус долгового контракта согласно правилам Квартала».

Долговой контракт.

Я знал, что это. Тарн знал. В Квартале развлечений было законно всё, кроме того, что было незаконно, но продавалось всё равно. И долговой контракт был где-то посередине: формально — договор об отработке. Фактически — человек, который не может заплатить, переходит в собственность того, кому должен. Пока не отработает. А отработать в Квартале можно многое. И отрабатывают годами.

Тарн боялся этого больше смерти. Это я почувствовал сразу — без всякой памяти, одним телом.

* * *

Пункт пятьдесят первый, — подумал я. — Платить надо. Платить — это нормально. Платить — это самое скучное, что может сделать человек, на которого смотрят Безликие.

Я поднёс ладонь к панели. Остановился.

Это будет первое подключение. Первое с тех пор, как на порту появилась метка. Каждое моё прикосновение к любому терминалу в городе — строчка в чужом логе. Где. Когда. Куда.

Зодчий: Подключение будет зарегистрировано, — сказал голос.

Знаю, — подумал я. — Пусть видят. Пусть видят, как техник второго разряда из шестьдесят первой первым делом после больницы платит свой долг в Квартал. Самое предсказуемое поведение на свете.

Только одно, — подумал я. — Когда я подключусь — ничего не трогай. Ничего не сканируй. Не лезь в сеть, не ищи узлы, не качай карты. Просто платёж. Как у обычного человека.

Зодчий: Понял.

И я приложил ладонь.

* * *

Это было странно.

Я ждал… не знаю, чего я ждал. Удара тока. Вспышки. Какого-то ощущения «я в сети». Ничего такого не было. Было как будто я положил руку на тёплый камень. Лёгкое покалывание в контактах порта. И — меню. Прямо перед глазами, поверх изумрудной сетки, развернулось простое меню терминала: счёт, сообщения, платежи, новости касты.

Тело Тарна знало это меню наизусть. Я — то есть оно — привычно ткнуло мысленно в «платежи», выбрало «Дом Лиловой Луны», подтвердило сумму. Всё. Три секунды. Деньги ушли.

На счету осталось немного. Очень немного. До следующей смены — впритык.

Но я не отключился.

Потому что я, Артём, — хакер. И пока тело Тарна платило долг, я смотрел. Не лез, не трогал, не сканировал — просто смотрел. Как смотрит человек, которого впервые пустили в серверную. Куда идут провода. Что на что подключено. Где стоят камеры.

Терминал был тупой. Простой клиент, без собственной логики: всё, что я видел, он получал с центрального сервера касты и показывал. Запросы шли по одному каналу, ответы — по другому. Шифрование — было. Неплохое. Но не такое, какое я не смог бы… нет. Не сейчас. Не трогать.

А метку я увидел.

Не саму метку — её след. На долю секунды, когда терминал принимал мою ладонь, где-то сбоку, в служебном канале, мелькнул короткий пакет. Он ушёл не на сервер касты. Он ушёл куда-то ещё. По отдельной линии, которая не вела ни к одному известному мне узлу.

«Я здесь», — сказал этот пакет кому-то.

Я отключился. Медленно, спокойно, как обычный человек, который закончил с платежами.

* * *

Пункт пятьдесят второй, — подумал я, глядя на погасшую панель. — Метка шлёт пинг при каждом подключении. Отдельным каналом, мимо сервера касты, на чужой адрес.

Пункт пятьдесят третий. Значит, у Безликих — своя сеть. Поверх городской. Параллельная.

Пункт пятьдесят четвёртый. Значит, её можно найти.

Пункт пятьдесят пятый. Не сейчас.

Зодчий: Ты сказал «не трогать», — заметил голос. — А сам смотрел.

Смотреть — не трогать, — подумал я. — Смотреть — это профессиональная деформация. Я не могу войти в комнату и не посмотреть, где розетки.

Зодчий: Я заметил.

* * *

Следующие дни были самыми странными в моей жизни. Обеих моих жизнях.

Потому что они были обычными.

Я просыпался в норе под низким потолком. Бился макушкой о полку — тело Тарна, двадцать лет живя здесь, так и не научилось вставать аккуратно. Шёл на общую кухню. Рунна жарила лепёшки — правда, жарила лучше всех — и кормила меня, приговаривая, что больных надо кормить, а соль я ей всё равно должен. По вечерам на кухне собирался весь этаж: техники с разных узлов, ремонтники с причалов, пара парней из службы водоснабжения. Пили что-то мутное и кислое из общей бутылки — я отказывался, ссылаясь на врача, — и ругали начальство, цены, погоду, которой в Нижнем не было, потому что потолок, и Хромого Дейна, которого, кажется, ругал вообще весь Нижний город.