Проект Происхождение Протокол

А у меня в голове сидел тот, кто знал к этой сети все ключи.

Я лежал и думал: если город — это машина, то я — единственный человек в городе, который видит её изнутри. Не как техник, который чинит один шкаф. А целиком. Как… администратор, у которого случайно оказался доступ ко всему сразу.

И этот доступ надо было проверить.

* * *

Не на работе. Дома. Тихо. Один раз. На чём-нибудь совсем мелком, незаметном, таком, что если даже где-то и дрогнет — спишут на сбой.

Я думал об этом полночи. Как думают о первой сигарете те, кто бросил. Нельзя. Опасно. Метка. Безликие. Нельзя.

А потом подумал: именно потому, что нельзя, я и должен попробовать. Один раз. Контролируемо. Чтобы знать, что будет. Лучше выяснить это сейчас, на ерунде, которую я сам выбрал, — чем потом, когда припрёт, и выбора не будет.

Профессиональная деформация, да. Я сам это понимал.

* * *

В коридоре общежития, через три двери от моей, была лампа.

Самая обычная. Жёлтая, тусклая, в проволочной сетке, одна на весь конец коридора. Она моргала. Давно, сколько Тарн себя помнил: контакт разболтался, никто не чинил, всем было всё равно. Она просто моргала — раз в несколько секунд, еле заметно, — и все к ней привыкли.

Лампа питалась от сети. Как всё в этом городе.

Я лёг поудобнее. Закрыл глаза. Позвал сетку.

Изумрудные линии развернулись поверх тьмы под веками. Я нашёл свою комнату — маленький узел на большой паутине. Нашёл коридор. Нашёл линию, которая шла к лампе. Тонкую, слабую, с еле заметной рябью — тем самым разболтанным контактом.

Зодчий: Ты собираешься что-то сделать, — сказал голос. Не вопрос. — Впервые.

Да.

Зодчий: Это рискованно.

Это лампа в коридоре общежития, которая моргает десять лет. Если она перестанет моргать — вряд ли это попадёт в сводку службы безопасности.

Пауза.

Зодчий: Что ты хочешь сделать?

Починить её, — подумал я. — Я просто хочу её починить.

* * *

Это оказалось… легко.

Пугающе легко.

Я нашёл в потоке команду, которая управляла питанием этого участка. Нашёл параметр — тот, что отвечал за ток на линии лампы. Он скакал: разболтанный контакт то давал полный ток, то проседал, оттого лампа и моргала. Я не мог починить контакт — железо есть железо, провод надо крутить руками. Но я мог сделать другое. Я мог сказать сети: держи на этой линии ровный ток, что бы ни происходило с контактом. Компенсируй. Подхватывай просадку.

Одна строчка. Один угловатый значок с хвостом-подписью.

Я… не отправил её. Я просто подумал её — чётко, целиком, как формулируют команду. И Зодчий, который слышал каждую мою мысль, спросил:

Зодчий: Отправить?

И я сказал: да.

* * *

В коридоре, через три двери, перестала моргать лампа.

Я этого не видел — я лежал с закрытыми глазами. Но я видел это в сетке: рябь на тонкой линии разгладилась. Ток выровнялся. Стал ровным, как по линейке.

Я открыл глаза. Встал. Приоткрыл дверь.

В конце коридора ровно, не мигая, горела жёлтая лампа.

Десять лет моргала. А теперь — горела.

Я стоял в дверях своей норы, смотрел на эту дурацкую лампу, и у меня почему-то защипало в горле. Не знаю почему. Глупость же. Лампа. Но это было первое, что я сделал в этом мире своими руками — не руками Тарна, а своими, настоящими, теми, которыми я всегда работал. Первое, что я изменил. Маленькое. Доброе. Моё.

Привет, — подумал я. — Привет, Элизиум. Я тут.

* * *

А на четвёртый день я ошибся.

* * *

Это случилось на смене. Я осмелел — не настолько, чтобы делать что-то, но настолько, чтобы смотреть глубже. Я подключился к щиту, прошёл диагностику — скучный Тарн делал свою работу — а сам, внутри, пошёл по сети дальше. От щита — к подстанции. От подстанции — к распределительному узлу. Я хотел понять, как устроена иерархия. Кто кому отдаёт команды. Где в этой машине мозг.

Я заходил всё глубже. Узел за узлом. И чем глубже заходил, тем интереснее становилось, и тем меньше я следил за тем, где нахожусь.

Это всегда так. Это классическая ошибка. Я сам ругал за неё стажёров: увлёкся, забыл, где ты, забыл замести следы. Азарт съедает осторожность. Я это знал. И всё равно попался — потому что знать и не попасться — разные вещи.

Я дошёл до узла, к которому был не подключён.

* * *

То есть — физически я был подключён к своему щиту. Ладонь на гнезде, диагностика идёт. А вот запрос, который я послал, ушёл дальше, чем позволено технику второго разряда. Я заглянул туда, куда у Тарна не было доступа. И система это заметила.

Не Безликие. Сама система. У неё был сторож — ровно такой, о каком я и думал в первый день. Тихая программа, которая следит, чтобы каждый делал только то, что ему положено. И этот сторож увидел: техник с таким-то портом, подключённый к такому-то щиту, запрашивает узел, к которому не имеет доступа.

В потоке мелькнул особый значок. Красный. Короткий.

Запрос-тревога. «Нарушение прав доступа. Порт такой-то. Зафиксировать».

И метка на моём порту была готова этот сигнал подхватить и отправить дальше — туда, по тонкому зашифрованному каналу, Безликим.

* * *

У меня была, наверное, половина секунды.

Я не думал. Если бы я думал — я бы не успел. За меня сработало то, что нарабатывается годами и перестаёт быть мыслью, становясь рефлексом. То, ради чего двое в одинаковых куртках когда-то пришли ко мне на кухню.

Я не стал убирать запрос — поздно, он уже ушёл, его уже увидели. Я сделал другое. Я завалил сторожа мусором.

В ту же половину секунды я отправил не один запрос, а сотню. Бессмысленных, законных, разрешённых технику запросов — к своему щиту, к своей подстанции, к тем узлам, к которым доступ был. Диагностика, диагностика, диагностика, температура, напряжение, ток, статус, статус, статус — сотня законных обращений разом, лавина.

Сторож захлебнулся.

Он был простой. Старый. Он не был рассчитан на то, что один техник за долю секунды пошлёт сотню запросов. Он стал их обрабатывать — по очереди, честно, каждый, — и среди этой сотни законных потонул один незаконный. Красный значок мелькнул — и утонул в зелёном потоке, как одна капля крови в ведре воды. Тревога ушла в журнал. Но ушла не одна, а в хвосте из сотни пометок «норма, норма, норма, диагностика завершена».

Тот, кто будет читать журнал, увидит: техник Тарн проводил диагностику. Очень усердно. Сотня обращений за секунду — ну, старательный техник, после больницы, навёрстывает. А где-то в середине — одна строчка про нарушение доступа. Сбой. Помеха. Утонувшая в рутине.

Я надеялся, что он увидит именно так.

* * *

Я отключился от щита.

Руки Тарна дрожали. По-настоящему. Я привалился к шкафу, закрыл глаза, и сердце — чужое, большое, сильное сердце Тарна — колотилось так, что отдавалось в ушах.

Попался, — думал я. — Чуть не попался. На четвёртый день. Из-за того, что увлёкся. Как сопляк. Как стажёр, которого я бы выгнал.

Зодчий: Пульс сто сорок, — сказал голос. Непривычно тихо. — Тебе плохо?

Мне стыдно, — подумал я. — Это хуже.

Пауза.

Зодчий: Ты справился. Тревога не прошла наружу. Я следил по каналу метки — ничего не ушло. Сторож зарегистрировал нарушение как единичный сбой.

Ты уверен?

Зодчий: Нет, — честно сказал Зодчий. — Но если бы сигнал ушёл Безликим, ты бы узнал. Они приходят быстро.

Утешил.

Зодчий: Я не умею утешать. Я говорю, как есть.

* * *

Я простоял у шкафа долго. Пока не унялись руки. Пока не выровнялось дыхание — вдох четыре, задержка четыре, выдох четыре, спасибо, Настя, спасибо, тренинг, который я прогулял.

А потом я понял одну вещь. Важную. Такую, ради которой, может, и стоило перепугаться до смерти.

Я справился.

Не Зодчий. Не ключи, не коды, не память Тарна. Я. Артём. Двадцать пять лет, детдом, списанный компьютер, двое в куртках, годы работы на тех, кого нельзя называть. Когда сторож поднял тревогу, меня спас не инопланетный интерфейс. Меня спасло то, что я умел всегда: спрятать иглу не в стоге сена, а в куче точно таких же игл.

Программа — она везде программа. Сеть — она везде сеть. И я в этой сети был не гостем с чужими ключами.

Я был дома.

* * *

Вечером, возвращаясь в общежитие, я прошёл по коридору мимо лампы.

Она горела. Ровно, спокойно, не мигая.

Я остановился под ней на секунду. Задрал голову. Жёлтый тёплый свет лёг на лицо.

Два подключения. Два урока. Лампа, которую я починил, потому что мог. И сторож, который чуть меня не поймал, потому что я забылся.

Вот тебе и весь город, — подумал я. — Можно всё. Нельзя забываться.

Пункт шестьдесят шестой. В этом городе я могу почти что угодно.

Пункт шестьдесят седьмой. Ровно до того мгновения, как увлекусь.

Пункт шестьдесят восьмой. Больше не увлекаться.

Я знал, что это невыполнимо. Я увлекаюсь — это у меня в крови, это то, за что меня когда-то поймали в шестнадцать, и то, ради чего взяли на работу. Но пункт должен был быть. Чтобы помнить.

Я пошёл к своей норе. Лампа светила мне в спину — ровно, не мигая.

И где-то под городом, в месте, которого нет на карте, по тонкому чёрному кабелю мёртвого техника всё ещё текла украденная энергия. Я помнил про неё. Я не забыл.

Но сначала надо было научиться ходить, не падая.

Вдох — четыре.

Задержка — четыре.

Выдох — четыре.

Пальцы правой руки тихо стукнули по бедру. Три. Пауза. Два.

Я уже почти не замечал этого.

Глава 5. Пыльца

Прошло двенадцать дней.

Я считал — по пунктам, каждый вечер. Двенадцать дней, как меня выписали. Двенадцать смен — почти, с выходным посередине. Двенадцать раз я напомнил себе, кто я, лёжа в темноте под низким потолком.

И за двенадцать дней я стал хорошим техником.

Это вышло само. Память Тарна знала работу руками — какой шкаф как открывается, где какой кабель, как пахнет перегревающаяся обмотка. А я знал работу головой — что под панелью, как течёт поток, где искать сбой не на ощупь, а по журналу. Вместе получался техник, каких на узле не было. Дейн это заметил на четвёртый день. На седьмой — перевёл меня с диагностики щитов на поиск неисправностей по всему узлу. На десятый — сказал Эрхену, при мне, что «током Тарну, похоже, не мозги отшибло, а наоборот, что-то вправило».

Эрхен хохотал. А мне было не смешно.

Потому что я понимал: чем лучше я работаю, тем заметнее я становлюсь. А заметным мне быть нельзя.

Я стал нарочно ошибаться. Иногда. По мелочи. Чтобы не слишком выделяться. Чтобы Тарн оставался Тарном — хорошим техником, но не чудом. Специально загонять себя в середину — это оказалось труднее всего. Всю жизнь я старался быть лучшим в том, что умею. А теперь приходилось стараться быть обычным.

* * *

Но по ночам я переставал быть обычным.

По ночам, в норе, я изучал город.

Осторожно. По моим же правилам. Я не трогал ничего — после той истории со сторожем я зарёкся. Я только смотрел. Разворачивал сетку поверх тьмы под веками и ходил по сети, как ходят по чужому городу турист с картой: ничего не покупаю, никуда не вхожу, просто смотрю, где что.

И постепенно складывалась картина.

Город был не один. Город был три города, поставленные друг на друга, и у каждого была своя сеть. Нижний ярус, где я жил, — самый старый, самый плотный, самый грязный. Средний — над ним, богаче и чище. Верхний — над облаками, куда я вообще не мог заглянуть: магистрали, ведущие наверх, упирались в шлюзы, за которыми сеть становилась другой, чужой, зашифрованной так, что даже с ключами Зодчего я видел только глухую стену.

— Там Академия, — сказал я вслух, глядя на эту стену однажды ночью.

Я не знал, откуда взял. Память Тарна? Нет. Тарн про Верхний ярус знал только то, что там живут Возвышенные и что таким, как он, туда ходу нет.

Зодчий: Да, — сказал голос. — В Верхнем ярусе — Академия. Шпиль Совета. Резиденции Возвышенных. И — защита, которую я не могу пройти.

Почему не можешь? У тебя же ключи.

Зодчий: Ключи к сети касты. К городским системам. Не к Верхнему ярусу. Там — другие ключи. Их у меня нет.

Жаль, — подумал я. Потому что чем дольше я смотрел на эту стену, тем сильнее мне хотелось за неё заглянуть. Профессиональная деформация: запертая дверь всегда интереснее открытой.

Но не сегодня. Сегодня — только смотреть.

* * *

Я нашёл их случайно.

На тринадцатую ночь. Я шёл по сети вверх — по магистрали, которая вела из Нижнего яруса в Средний. Не чтобы влезть — я уже знал, что в Средний мне тоже пока не попасть, там свои шлюзы, попроще верхних, но всё же шлюзы. Я шёл просто посмотреть, как устроен переход. Где граница. Как одна сеть сшивается с другой.

И на этой границе, в канале между ярусами, что-то светилось.

* * *

Не так, как светилось всё остальное.

Вся сеть передо мной была изумрудной — ровный, чистый цвет интерфейса Зодчего, которым он подсвечивал мне всё, что я видел. Голубым и бирюзовым текла энергия. Изумрудным горели команды.

А это было другого цвета.

Фиолетово-зелёное. Крохотные точки, разбросанные по нитям канала — тут, там, ещё там. Едва заметные. Как пыль на солнечном луче. Как пыльца, осевшая на паутине.

Я замер.

Я знал этот цвет.

Я видел его в самую первую ночь — тогда, в больнице, когда окно загрузки было серым и рябым. И потом — когда интерфейс развернулся на сто процентах, рамка была изумрудной, а вот рябь по краям, в первые секунды, перед тем как всё устаканилось… была такой. Фиолетово-зелёной.

Это был цвет Зодчего. Моего Зодчего. Того, что собрался из обрывков в проводах.

* * *

Что это? — подумал я. Тихо. Осторожно.

Пауза. Долгая.

Зодчий: Это… — Голос запнулся. Непривычно. — Это не моё. Но из того же корня.

Из какого корня?

Зодчий: Из моего. Из нас. — Пауза. — Это обрывки кода. Такие же, как те, из которых собрался я. Но оставленные не мной. Другим узлом. Узлом, который прошёл здесь.

Я смотрел на крохотные фиолетово-зелёные точки, и у меня медленно, тяжело стучали оба сердца. Чужое, большое, — и где-то под ним моё.

Один из наших, — подумал я. — Здесь. Касался этой сети. Оставил следы.

Зодчий: Да. Узел один или узел два. Я не могу различить отсюда — почерк похож. Как у родных. — Пауза. — Следы свежие. Несколько дней. Они идут сверху, из Среднего яруса, по магистрали вниз. И теряются.

По ним можно его найти?

* * *

Зодчий: Нет.

Сразу. Без паузы. Тем же ровным голосом, каким он говорил «доступ ограничен».

Зодчий: Это не след, Артём. Это эхо. Отпечаток ладони на стекле. Он говорит «здесь был». Он не говорит «куда ушёл». Через несколько дней выдохнется — и не останется даже этого.

Я молчал.

Зодчий: Я понимаю, чего ты хочешь. Я бы тоже хотел. Но я не скажу того, чего не знаю. Эти частицы — пассивные. Мёртвые. Осадок. Их нельзя опросить, нельзя заставить ответить, нельзя проследить, откуда они пришли. Так устроено.

Так устроено, — подумал я.

И что-то во мне — та самая часть, которую когда-то поймали в шестнадцать, — тихо усмехнулась.

* * *

Потому что я слышал это раньше.

«Так устроено». «Это невозможно». «Их нельзя опросить». Я слышал это всю свою жизнь — от людей, которые проектировали системы. От заказчиков. От инженеров, которые были уверены, что их сеть безопасна, их протокол закрыт, а их данные нельзя достать. «Это невозможно, тут нечего взять, это просто мусор в логах».

И почти всегда они ошибались.

Потому что они смотрели на свою систему как создатели. А я смотрел как чужак. И чужак видит то, чего не видит создатель: не то, для чего вещь сделана, а то, что она делает на самом деле.

Зодчий смотрел на эти крошки как на свою плоть. Как на осадок, мёртвую пыль, отработанный материал. «Так устроено».

А я смотрел на них как на код.

И код — он везде код.

* * *

Давай по порядку, — подумал я. Медленно. Я лёг поудобнее на жёсткой кровати, закрыл глаза и стал думать так, как думаю лучше всего: вслух, по пунктам, разбирая чужую уверенность на части.

Ты говоришь — это обрывки кода.

Зодчий: Да.

Кода. Не пыли. Не грязи. Кода. У кода есть структура. Иначе это не код.

Пауза.

Зодчий: Структура есть. Но повреждённая. Фрагменты. Не исполняемые.

«Не исполняемые» — это не «без структуры». Это просто «сломанные». Сломанный код всё равно можно прочитать. Я всю жизнь читаю сломанный код.

Зодчий: Прочитать — возможно. Но в них нет адреса. Нет указателя на источник. Я проверял. Это просто… отпечаток. Он не знает, чей он.

Хорошо, — подумал я. — Допустим. Отпечаток не знает, чей он. Но ты-то знаешь.

Пауза.

Зодчий: Что?

Ты только что сказал: «почерк похож, как у родных». Значит, ты узнаёшь почерк. Значит, в этих крошках есть что-то, по чему ты понимаешь — это узел один, а не случайный мусор. Да?

Долгая пауза.

Зодчий: …Да.

Вот с этого и начнём.

* * *

Я сел.

Сон как рукой сняло. Я чувствовал знакомое — то, ради чего, наверное, и живу: когда задача, которую все считают нерешаемой, вдруг поворачивается к тебе другим боком, и ты видишь трещину. Маленькую. Но видишь.

Объясни мне, — подумал я, — что именно ты узнаёшь. Не «похоже». Конкретно. Что в этих крошках позволяет тебе сказать «это из того же корня»?

Зодчий: Это… трудно выразить словами, которые ты знаешь.

Попробуй. Я соображу.

Пауза.

Зодчий: Представь подпись. Не имя. Росчерк. У каждого развёрнутого узла есть базовая сигнатура — способ, которым его код… дышит. Ритм обращений. Порядок, в котором он собирает пакеты. Как твой почерк: ты не рисуешь каждую букву заново, рука ведёт сама, и получается узнаваемо. Вот это — есть. В каждой крошке. Слабое. Но есть.

Подпись, — подумал я. — Сигнатура. Отлично. Это я понимаю.

И это меняло всё.

* * *

Потому что Зодчий был прав: отдельная крошка мертва. Она не знает, откуда пришла, не укажет дорогу, выдохнется через несколько дней. Как одна пылинка на подоконнике не скажет тебе, из какого окна её надуло.

Но крошек было много.

Я снова развернул сетку. Посмотрел на канал между ярусами — внимательно, по-настоящему, как смотрят не турист, а следователь. Крошки были не везде. Они лежали пятнами. Гуще — в одних местах, реже — в других. И это было важно.

Смотри, — подумал я, уже не Зодчему, а себе. — Одна пылинка ничего не значит. Но если я нанесу на карту все пылинки сразу — я увижу, где человек стоял дольше. Где он прошёл быстро, а где задержался. Где коснулся системы один раз, а где возвращался. Один отпечаток ладони говорит «здесь был». А тысяча отпечатков говорит, где человек живёт.

Зодчий: Ты хочешь построить карту плотности.

Я хочу построить карту плотности, — согласился я. — Для начала.

* * *

Это заняло остаток ночи.

Я не трогал сеть — только смотрел, только собирал. Зодчий помогал: я не мог сам отличить крошку узла от фонового шума, а он мог — по той самой сигнатуре. Я просил — он подсвечивал. Крошка здесь. Крошка здесь. Эта — не та, это мусор. А эта — та. И постепенно на изумрудной схеме канала между Нижним и Средним ярусами проступал фиолетово-зелёный узор.

Это было красиво. Жутко, но красиво. Как звёздная карта. Как снимок с датчика, который видит то, чего не видит глаз.

И узор был не случайным.

Крошки сгущались вдоль магистрали — толстой линии, ведущей снизу вверх. Человек спускался по ней. Из Среднего яруса — в Нижний. Это Зодчий и так говорил. Но теперь я видел больше. Я видел, где плотность росла и падала.

Вот здесь, у самого верха магистрали, — густо. Человек здесь был долго. Или часто.

Вот здесь, по дороге вниз, — тонкой ниткой, редко. Прошёл быстро, не задерживаясь.

А вот здесь, внизу, у выхода магистрали в Нижний ярус, — снова гуще. Пятно. Человек вышел здесь. И что-то делал.

— Терминал, — сказал я вслух. Я узнал это место на карте. — Он выходил к общественному терминалу у южного дока. Касался его. Несколько раз.

* * *

Зодчий: Ты видишь то, чего не вижу я, — сказал Зодчий. Тихо.

Я вижу то же, что и ты. Я просто смотрю дольше.

Зодчий: Нет. Ты смотришь иначе. Я вижу крошки. Ты видишь человека.

Я остановился.

Он был прав. Это и правда было разное. Зодчий видел данные — точки, сигнатуры, фрагменты. А я, глядя на те же точки, видел живого человека. Как он спускался по магистрали. Где торопился, где медлил. Где остановился у терминала — зачем? Проверить сообщения? Отправить что-то? Узнать новости? Человек. Один из наших. Который спускался из Среднего яруса в Нижний и останавливался у терминала в доках.

Но это было только начало. Потому что карта плотности говорила, где человек был. А я хотел знать, где он есть.

* * *

И вот тут была вторая трещина. Та, из-за которой Зодчий сказал «невозможно».

Крошки выдыхаются. Он сам сказал: несколько дней, и не останется ничего. Для Зодчего это был приговор: след стирается, значит, гнаться бессмысленно.

А для меня это была зацепка.

Смотри, — подумал я. — Ты говоришь, крошки выдыхаются. Стареют. Теряют… что? Яркость? Структуру?

Зодчий: И то, и другое. Сигнатура слабеет. Через несколько дней её уже не прочитать.

Значит, свежая крошка ярче старой.

Зодчий: …Да.

Значит, у крошек есть возраст. Их можно отличить по свежести. Те, что он оставил вчера, — ярче тех, что позавчера.

Пауза. Я почти слышал, как он думает.

Зодчий: Да. Я могу различить градации. Три-четыре. Не больше.

Трёх-четырёх хватит, — подумал я.

* * *

Потому что это было уже не карта плотности. Это была карта времени.

Если я возьму только самые свежие крошки — вчерашние, сегодняшние — и нанесу на схему только их, я увижу не «где человек бывал за последнюю неделю». Я увижу, где он был вчера. А если буду снимать такую карту каждую ночь — я увижу, как она меняется. Куда смещается самое яркое пятно. В какую сторону идёт человек. Не «здесь был». А — «вот сюда движется».

Один снимок — это фотография. А много снимков подряд — это уже кино.

Я могу следить за ним, — подумал я, и у меня по спине пошёл холодок. — Не найти точку, где он был. А вести его. Ночь за ночью. По свежим следам, пока старые выдыхаются.

Как по горячему следу. Только след — из кода.

* * *

Зодчий: Это… — Голос запнулся снова. — Я не рассматривал такую возможность.

Потому что ты смотришь на них как на свою смерть, — подумал я. — На отработанный материал. На то, что от тебя отваливается и гниёт. А я смотрю как на данные. А данные не умирают просто так. Они просто становится труднее читать.

Долгая пауза.

Зодчий: Ты сказал мне в больнице, что ты специалист по информационной безопасности.

Сказал.

Зодчий: Я думал, это значит — ты умеешь защищать системы.

Это значит, — подумал я, — что я умею в них влезать. «Защищать» — это то, что я пишу в анкете. «Влезать» — это то, что я делаю.

Зодчий: Это… удачно совпало, — сказал Зодчий. Медленно, будто сам только сейчас это заметил. — Человек, который умеет влезать в сети, — в теле с прямым доступом к сети. Остальные видят её снаружи. Ты — изнутри.

Совпало, — повторил я.

Зодчий: Да. Ты же помнишь: тело — случайность. Никто не клал тебя сюда нарочно. Техник умер — ты упал в техника. Если бы на грани в ту секунду оказался не техник, а повар, ты бы сейчас жарил лепёшки и не знал бы про сеть ничего.

Я лежал в темноте и думал об этом.

И знаете, что было самое странное? Это меня не успокоило — наоборот.

Если бы меня выбрали — поставили сюда нарочно, потому что я умею влезать в сети, — в этом был бы хоть какой-то порядок. Расчёт. Логика. А так выходило, что всё, что я сейчас делаю, — вся эта карта из крошек, всё, ради чего, может, и стоило просыпаться, — держится на монетке. Выпала бы другая сторона — и мой дар был бы заперт в теле повара, или грузчика, или умирающего старика, бесполезный, как ключ без замка.