Проект Происхождение Протокол

И я слушал.

И постепенно, слово за словом, жест за жестом, становился своим. Не потому, что старался. Потому что перестал стараться. Пункт тридцать третий работал: чем меньше я думал о том, как быть Тарном, тем лучше у меня получалось. Тело смеялось там, где смеялся Тарн. Морщилось там, где он морщился. Огрызалось на подначки так, как огрызался он, — коротко, беззлобно, с ухмылкой.

Иногда я ловил себя на том, что минут по двадцать вообще не думаю. Ни о Земле, ни о двух узлах, ни о Зодчем. Просто сижу на кухне, ем лепёшку, слушаю, как Рунна рассказывает про то, как её мастер уронил в залив целый блок питания, — и смеюсь.

Это было хорошо.

Это было страшно.

Потому что каждый такой раз, очнувшись, я думал: а вдруг однажды я не очнусь? Вдруг однажды двадцать минут станут часом, час — днём, и я просто стану Тарном? Техником второго разряда из шестьдесят первой. Который не помнит, что когда-то был кем-то ещё.

Зодчий: Приоритет — у твоей личностной матрицы, — сказал голос, когда я подумал об этом в первый раз. — Ты не растворишься.

А если ты ошибаешься? У тебя целостность девяносто четыре процента.

Пауза.

Зодчий: Тогда напоминай себе, — сказал Зодчий. — Каждый вечер. Кто ты.

И я напоминал.

Каждый вечер, лёжа в темноте на откидной кровати под низким потолком, я говорил себе — мысленно, по-русски, по пунктам. Меня зовут Артём. Мне двадцать пять. Я из Петербурга. Я хакер. Я помню зал света. Меня привёл сюда Зодчий. Где-то в этом мире — двое моих. Я должен их найти.

Как пароль. Как молитва. Как квадратное дыхание.

* * *

На третью ночь я заметил, что делают мои ноги.

Я встал — в темноте, не зажигая света, — чтобы попить воды из раковины. Два шага. Раковина. Обратно — два шага.

Только второй шаг вышел странным. Нога шагнула не прямо, а чуть в сторону. К стене. Как будто обходила что-то на полу.

Я остановился. Посмотрел вниз.

Ничего. Пол как пол. Тёмные плиты, тридцать на тридцать сантиметров, пригнанные одна к другой. Ничего не лежит. Ничего не торчит.

Я вернулся к раковине. Пошёл обратно. Специально — прямо, не думая.

Нога снова шагнула в сторону. Обошла одну плиту. Ту, что у самой ножки кровати.

* * *

Тело помнит, — подумал я. — Тело помнит то, что я ещё не вспомнил. Так было с браслетом. С походкой. С капсулой, когда я сглотнул перед тоннелем, ещё до того, как заложило уши. Тело делает — а голова потом догоняет.

Почему ты обходишь эту плиту, Тарн? Она скрипит? Шатается? Ты однажды споткнулся о неё и с тех пор обходишь по привычке?

Я присел на корточки. Нажал ладонью на плиту.

Она чуть подалась. На миллиметр. Не больше.

Я включил свет над раковиной — тусклый, жёлтый. Пригляделся. По краю плиты, между ней и соседней, тянулась щель. Не шире, чем у других. Но ровнее. Как будто её не уложили, а положили — сверху, аккуратно, чтобы потом можно было снять.

Я подцепил её ногтями.

Плита поднялась.

* * *

Под ней была ниша. Неглубокая, сантиметров пятнадцать, выдолбленная прямо в бетонном перекрытии и аккуратно выложенная изнутри тонким металлом. В нише лежал свёрток — плотная непромокаемая ткань, перетянутая шнуром.

Я вынул его. Развязал шнур. Развернул.

Деньги.

Кредитные чипы — плоские, гладкие, размером с ноготь, каждый с цифрой, светящейся под прозрачным покрытием. Много чипов. Я пересчитал — и пересчитал ещё раз, потому что не поверил с первого раза.

Этого хватило бы, чтобы закрыть долг в Доме Лиловой Луны. Весь. Целиком. И ещё осталось бы.

Тарн, — подумал я. — Тарн, какого чёрта. У тебя под полом лежит сумма, которой хватит, чтобы закрыть твой долг. А ты каждый месяц отдаёшь половину смены и боишься долгового контракта больше смерти. Почему?

Память — молчала.

Странно. Я держал в руках деньги, которые Тарн годами копил — должен был копить, откуда ещё, — и не чувствовал ничего. Ни радости, ни жадности, ни привычного «моё». Как будто держал чужой кошелёк, найденный на улице.

* * *

Под чипами лежало ещё кое-что.

Стопка тонких пластинок. Двенадцать штук. Каждая — размером с ладонь, гладкая, с чуть закруглёнными краями. Я взял верхнюю, повернул к свету.

На пластинке проступило лицо. Женщина, немолодая, с острым подбородком и шрамом через бровь. Под лицом — имя, которое мне ничего не говорило. Каста — Ремонтники. Номер. Место жительства — Средний ярус, третья платформа. Мелкие значки, печати, водяные знаки, переливающиеся, когда пластинку наклоняешь.

Удостоверение личности.

Я взял следующую. Мужчина, молодой, с имплантом на виске. Другое имя. Другая каста — Транспортники. Другой адрес.

Следующую. Старик. Следующую. Девушка лет восемнадцати. Следующую.

Двенадцать лиц. Двенадцать имён. Двенадцать жизней.

А на самом дне свёртка — маленькое устройство. Плоская коробочка с гнездом под пластинку и крохотным экраном. Я знал, что это, — не из памяти Тарна. Из своей. Я видел такие. Не такие — похожие, земные, грубее. Программатор. Для записи данных на чип документа.

* * *

Я сидел на полу своей норы, в тусклом жёлтом свете, с двенадцатью чужими лицами, разложенными веером на коленях, и чувствовал, как у меня медленно встают дыбом волосы на руках.

Я знал, что это.

Я делал такое сам. Для людей, которые не называют своих фамилий. Документы для тех, кому нужно исчезнуть. Новое лицо, новое имя, новая биография. Хорошие, качественные, такие, которые пройдут любую проверку на границе.

Это были поддельные удостоверения.

И они были хорошими. Я наклонял пластинки к свету, смотрел на водяные знаки, на микропечать по краю, на то, как переливается голограмма касты. Ни одного огреха. Ни одной ошибки, за которую зацепился бы глаз. Тарн — если это делал Тарн — знал своё дело.

А память — молчала.

Вот это было по-настоящему странно. Про зажим для отвода память рассказала всё сразу: подстанция, ночь, щит, шина, коробочка. Стоило взять в руки — и полилось. А тут — двенадцать документов, программатор, работа тонкая, долгая, кропотливая, — и ничего. Ни одной картинки. Как будто я впервые в жизни вижу эти лица и эту коробочку.

Может, это не его, — подумал я. — Может, кто-то отдал ему на хранение. Друг. Знакомый. Кто-то, кому нужно было спрятать. Тарн согласился, положил под пол — и забыл. Зачем помнить чужое.

Но деньги? Деньги-то — его? Или тоже чужие?

Зодчий: Недостаточно данных, — сказал голос. Тихо. Как будто тоже смотрел на эти лица.

Я и не спрашивал, — подумал я.

Зодчий: Ты спрашивал. Себя. Я слышу.

* * *

Я сложил всё обратно. Чипы — в свёрток. Пластинки — под чипы. Программатор — на дно. Затянул шнур. Положил в нишу. Закрыл плитой.

Ничего не взял.

Пункт пятьдесят шестой, — думал я, лёжа в темноте и глядя в низкий потолок. — У Тарна под полом — деньги. Много. Хватит закрыть долг.

Пункт пятьдесят седьмой. Если я закрою долг — сразу, целиком, через неделю после того, как вернулся из больницы, — это будет первое интересное событие в моей скучной жизни. Безликие увидят. Метка пинганёт. Кто-то спросит: откуда у техника второго разряда такие деньги?

Пункт пятьдесят восьмой. Значит, пока — платить, как платил Тарн. По частям. Каждый месяц. Из смены.

Пункт пятьдесят девятый. Двенадцать поддельных удостоверений. Программатор. Работа профессионала.

Пункт шестидесятый. Я не знаю, чьи они. Я не знаю, зачем они. Я не знаю, кто такой был Тарн.

Пальцы правой руки, лежащей на одеяле, тихо стукнули по раме кровати. Три. Пауза. Два.

Я не стал их останавливать.

* * *

На пятую ночь я вылез на крышу.

Не специально. Просто не спалось. Нора давила — низким потолком, узкими стенами, запахом пережаренного масла, который просачивался из кухни даже сквозь закрытую дверь. Я вышел в коридор, дошёл до конца, нашёл служебную лестницу. Тело Тарна знало, куда она ведёт. Тело Тарна, похоже, ходило сюда часто.

Двадцатый этаж. Люк. Крыша.

Я вылез — и задохнулся.

Ветер. Настоящий ветер, прохладный, влажный, пахнущий заливом. Над головой — потолок, но здесь, наверху, он был ближе, огромный, тёмный, весь в огнях. А вокруг — город. Белые башни, серые башни, трубы, огни, каналы. До самого горизонта. И где-то далеко, у края потолка, — узкая полоска настоящего неба. Ночного. С одной луной — голубой, маленькой.

На краю крыши стоял ящик. Старый, металлический, с вмятинами. Тарн, видимо, сидел на нём. Я сел. Ящик был холодный.

И я позвал сетку.

* * *

Изумрудные линии развернулись поверх ночного города — и город превратился в схему. В живую, пульсирующую, светящуюся схему энергосети.

Я смотрел на неё, как смотрят на ночное небо. Магистрали — толстые, ярко-голубые, уходящие под землю и под воду. Подстанции — светящиеся узлы, от которых расходились во все стороны тонкие ветки. Кварталы — паутина мелких линий, каждая — дом, каждая — сотни комнат, тысячи ламп, терминалов, плит, кондиционеров. Сеть дышала. Где-то разгоралась ярче — ночная смена в доках, — где-то гасла — жилые кварталы засыпали.

Я искал подстанцию. Ту, которую видел в памяти Тарна. С зажимом на шине.

Нашёл быстро — Зодчий подсветил, едва я подумал. Подстанция номер четырнадцать, в трёх кварталах к северу. Обычный узел. Обычная нагрузка.

А на шине — до счётчика — тонкая чёрная линия.

Отвод Тарна. Всё ещё на месте.

И энергия по нему всё ещё шла.

* * *

Я смотрел на это, и мне стало холодно — сильнее, чем от ветра.

Тарн умер больше недели назад. Его зажим остался на шине — никто не снял, никто не нашёл. И энергия по тонкому чёрному кабелю продолжала уходить. Куда-то.

Я проследил линию. Она шла от подстанции на восток. Под улицей. Под каналом. Под двумя кварталами. И — исчезала. Не обрывалась, а уходила в место, которое на карте Зодчего было… пустым. Серым пятном. Как будто там ничего не было. Ни домов, ни улиц, ни сетей.

Что там? — подумал я.

Зодчий: Нет данных. Этот сектор отсутствует на карте.

Как может сектор отсутствовать на карте? Это же город. Там же что-то есть.

Зодчий: Есть. Но карта этого не знает. Кто-то сделал так, чтобы не знала.

Я сидел на холодном ящике и смотрел на серое пятно на изумрудной схеме.

Значит, никакие не подпольные мастерские. Никакие не ночные притоны. Тарн не продавал энергию первому встречному, чтобы закрыть долг. Он отправлял её в одно и то же место. В место, которого нет на карте.

Кому, Тарн? — подумал я. — Кому ты носил энергию по ночам?

Пальцы стукнули по ящику. Три. Пауза. Два.

* * *

А потом я заметил вторую линию.

На той же подстанции. На той же шине. Чуть дальше — тоже до счётчика. Тоньше, чем у Тарна. И работала она по-другому.

Линия Тарна тянула ровно, постоянно, по чуть-чуть. А эта — рывками. Вспыхивала ярко-ярко на несколько минут — так, что по шине пробегала лёгкая рябь, — и гасла. Потом минут двадцать ничего. Потом снова — вспышка, рывок, несколько минут. И снова тишина.

Как будто кто-то подключался, быстро набирал заряд — и отключался.

Я смотрел. Вспышка. Пауза. Вспышка.

Это не отвод на постоянку, — думал я. — Это зарядка. Кто-то заряжает что-то. Аккумулятор. Батарею. Что-то, что потом уносит с собой.

Я попробовал проследить, куда уходит эта линия. Она шла от подстанции наверх. По стене. На крышу соседнего здания. И там — обрывалась. Точка подключения. Голая клемма на крыше, прикрытая куском ржавого железа.

А от клеммы — никуда.

Тот, кто заряжался, подключался прямо там. На крыше. И уходил.

Куда можно уйти с крыши, на которую нет ни лестницы, ни люка?

* * *

Пока я думал, линия снова вспыхнула.

Я повернул голову — не на схему, на настоящую крышу, в трёх кварталах к северу. Убрал сетку. Прищурился — глаза Тарна, с коррекцией, видели в темноте неплохо.

Там, на крыше, у самого края, что-то шевельнулось.

Тёмный силуэт. Небольшой, щуплый. Человек. Он сидел на корточках у трубы, склонившись над чем-то.

Линия на подстанции погасла.

Силуэт выпрямился. Шагнул к краю крыши.

И за его спиной развернулось что-то большое. Широкое. Блеснувшее в свете далёких огней тусклой латунью.

Крылья.

Силуэт шагнул с крыши — в пустоту, в двадцать этажей тьмы, — и не упал. Нырнул вниз, распахнул крылья, поймал воздух, скользнул над каналом, над улицей, над крышами — и ушёл вверх, к потолку, к тёмному днищу Среднего города, и пропал среди его балок и огней.

* * *

Я сидел на холодном ящике с открытым ртом.

Пункт шестьдесят первый, — подумал я, когда снова смог думать. — На подстанции четырнадцать воруют энергию двое. Мёртвый Тарн, чей отвод всё ещё работает и ведёт в место, которого нет на карте.

Пункт шестьдесят второй. И кто-то с латунными крыльями, который заряжается по ночам и улетает под Средний город.

Пункт шестьдесят третий. В этом городе есть люди, которые умеют летать.

Пункт шестьдесят четвёртый. И люди, которые умеют стирать целые кварталы с карт.

Я посидел ещё немного. Ветер трепал дреды Тарна, швырял их мне в лицо. Холод пробирался под рабочую куртку.

Зодчий: Ты хочешь его найти, — сказал голос. Не вопрос.

Я хочу понять, — подумал я. — Найти — это потом.

Зодчий: Это одно и то же. Для тебя.

Наверное, — подумал я. — Профессиональная деформация.

Я встал. Посмотрел ещё раз на серое пятно на востоке — туда, где кончалась линия Тарна. Потом на потолок, туда, где исчез человек с крыльями.

Потом спустился в свою нору, откинул кровать, лёг и долго смотрел в низкий потолок.

Меня зовут Артём, — сказал я себе. — Мне двадцать пять. Я хакер. Я помню зал света. Где-то в этом мире — двое моих. Я должен их найти.

И ещё: я живу в теле человека, который воровал у города энергию и прятал под полом двенадцать чужих жизней.

И я понятия не имею, зачем.

Вдох — четыре.

Задержка — четыре.

Выдох — четыре.

Пальцы стукнули по раме кровати. Три. Пауза. Два.

Глава 4. Город как код

Энергоузел номер восемь стоял на сваях у четвёртого причала и был точной копией девятого — только не сгоревшей.

Серая коробка в три этажа. Узкие окна. Металлическая лестница снаружи, мокрая от водяной пыли с залива. Над дверью — эмблема касты и номер, выведенный крупно, белой краской, по трафарету. Внизу, под сваями, плескалась тёмная вода, и в ней покачивались отражения портовых огней.

Я стоял перед дверью в рабочей куртке, в ботинках со стальными носами, с ящиком инструментов в руке, и чувствовал себя как в первый день на новой работе.

Это и был мой первый день на новой работе. Просто никто, кроме меня, об этом не знал.

— Ну? — Эрхен толкнул меня в спину механической рукой. — Чего застыл? Дейн не любит, когда опаздывают.

— Мы не опаздываем.

— Дейн не любит, когда стоят у двери. Он считает, что это то же самое.

* * *

Хромой Дейн оказался именно таким, каким я представлял его по рассказам Эрхена, — и совсем не таким, каким помнил Тарн.

Тарн помнил его злым, громким и мелочным. Начальник смены, который придирается к каждой царапине на корпусе, считает перекуры по секундам, пишет докладные на всех подряд. Тарн его не любил — это ощущение поднялось во мне сразу, как изжога, стоило Дейну выйти из-за пульта.

А я увидел другое.

Немолодой, сухой, жилистый. Левая нога — механическая, старой модели, с открытым коленным шарниром, который тихо поскрипывал на каждом шаге. Отсюда «Хромой». Комбинезон и правда чистый, отглаженный, с аккуратно подшитым номером на спине. Лицо узкое, в глубоких складках, с тяжёлыми веками — и очень внимательными глазами.

Глазами человека, который много лет отвечает за то, чтобы ничего не взорвалось.

— Тарн, — сказал Дейн.

— Дейн.

— Медики допустили?

Я протянул ему гибкую пластинку выписки. Он пробежал её глазами. Задержался на строчке про ограничение. Поднял взгляд.

— Служба безопасности, — сказал он. Не спросил.

— Вопросы задавали. Про девятый узел. Всем задавали.

— Не всем ставили ограничение.

— Мне повезло больше, чем всем.

Дейн смотрел на меня ещё секунду. Потом вернул пластинку.

— На девятом, — сказал он медленно, — трансформатор на третьем уровне мы должны были поменять ещё полгода назад. Я писал. Три раза. Мне три раза отвечали, что нет средств. — Пауза. — Мне жаль, что тебя ударило, Тарн. Этого не должно было случиться.

Я не знал, что ответить. Тарн бы тоже не знал. Тарн, кажется, ни разу за все годы не слышал от Дейна ничего, кроме докладных.

— Спасибо, — сказал я.

Дейн кивнул. Развернулся. Скрипнул коленом.

— Щиты второго уровня, — бросил он через плечо. — Полная диагностика. После девятого у нас нагрузка вдвое. Если что-то посыплется — посыплется здесь.

* * *

Щиты второго уровня стояли в длинном узком помещении без окон. Высокие серые шкафы в два ряда, с гудящими внутри трансформаторами и мигающими на дверцах огоньками. Пахло горячим металлом и озоном. Под ногами — решётчатый пол, а под ним — кабельные каналы, толстые, как мои — Тарновы — руки.

Тарн проработал в таких помещениях двадцать лет. Тело чувствовало себя здесь дома. Плечи сами расслабились, шаг стал увереннее, руки сами потянулись к первому шкафу.

У каждого шкафа на дверце была панель — плоская, тёмная, с гнездом для порта.

Диагностика. Обычное дело. Подключаешься, смотришь параметры, ищешь отклонения. Тарн делал это тысячи раз.

Я — ни разу.

* * *

Я стоял перед первым шкафом и смотрел на гнездо.

Здесь не будет, как с терминалом в общежитии, — думал я. — Там был клиент. Тупой посредник: меню, платежи, новости. А здесь — прямое подключение к железу. К тому, что держит энергию целого квартала.

И это будет зарегистрировано. Метка пинганёт.

И это нормально. Абсолютно нормально. Техник на смене подключается к щитам для диагностики. Сотни раз за смену, тысячи раз за год. Ничего скучнее в чужих журналах не найти.

Я вдруг поймал себя на том, что улыбаюсь.

Лучшее место, чтобы спрятаться, — в толпе. Лучшее место, чтобы спрятать свои шаги, — там, где и так топчется сотня ног. Если я буду выходить в сеть только на смене, только к тем шкафам, к которым мне положено, — моя метка утонет в шуме. Каждое подключение будет выглядеть ровно тем, чем и будет: работой.

Зодчий: Ты доволен, — заметил голос.

Я нашёл место, где можно стоять в тени, — подумал я. — Это всегда приятно.

И приложил ладонь к гнезду.

* * *

Сначала — ничего. Как в общежитии: тёплый камень, лёгкое покалывание в контактах. Перед глазами развернулась стандартная диагностическая панель касты: напряжение, ток, температура обмоток, состояние изоляции. Цифры, графики — всё зелёное.

Тело Тарна привычно пробежалось по ним глазами. Норма. Норма. Чуть повышена температура на второй фазе, но это от нагрузки, после девятого узла все так греются. Норма.

А потом я посмотрел глубже.

* * *

Не знаю, как объяснить это тому, кто никогда не сидел ночами над чужой системой.

Есть то, что видит обычный пользователь: кнопки, меню, красивые графики. А есть то, что под ними. Команды, которые бегут по проводам. Короткие быстрые пакеты, тысячи в секунду. Запросы и ответы. Подтверждения. Короткие сигналы «я в порядке», которые каждое устройство посылает соседям по нескольку раз в секунду — просто чтобы все знали, что оно живо.

Обычный техник видит панель. Я привык видеть то, что под панелью.

И я увидел.

Изумрудная сетка Зодчего легла поверх диагностики — и панель стала прозрачной. А под ней, в глубине, потекло.

Строки. Тысячи строк. Короткие, быстрые, бегущие сверху вниз, как вода. Значки — не буквы и не цифры, что-то третье, угловатое. Сначала просто рябь. Потом — ритм. Вот этот значок повторяется дважды в секунду: «я в порядке». Вот этот всегда идёт парой с другим: вопрос и ответ. Вот этот длинный, с хвостом: команда, а хвост — подпись, кто её отдал.

Я смотрел, и узор складывался в смысл. Медленно. Как складывается чужой язык, когда долго в него вслушиваешься.

Зодчий: Служебный протокол энергосети касты, — сказал голос тихо, как подсказка на экзамене. — Я его знаю. Коды, ключи — всё, что знали в этом времени. Это было в записи: «ИИ имеет коды и пароли того времени, в которое вы попали».

Я помнил.

И вот тогда я по-настоящему понял, что у меня в руках.

* * *

Двадцать лет я работал с чужими системами. С такими, куда пускают, и с такими, куда не пускают. И всегда — всегда — самое долгое и самое трудное было в начале. Понять, как устроено. Нащупать протокол. Собрать ключи по крупицам, по одному, месяцами, из ошибок, из утечек, из чужой небрежности.

А тут мне выдали всё сразу. Полную документацию. Все ключи. Все пароли. В голову. Бесплатно.

Это было почти оскорбительно. Как дать человеку, который всю жизнь взламывал сейфы, универсальный ключ от всех сейфов мира и сказать: пользуйся.

Зодчий: Я чувствую, что ты… взволнован, — сказал Зодчий. — Показатели носителя. Пульс. Это из-за протокола?

Это из-за того, — подумал я, — что ты даже не понимаешь, что мне только что дал.

Зодчий: Объясни.

Представь, что ты всю жизнь учил чужой язык по обрывкам. По одному слову в год. А потом кто-то вложил тебе в голову весь словарь целиком. Со всеми значениями. Вот что ты мне дал.

Пауза.

Зодчий: Ты рад.

Я осторожен, — подумал я. — Это не одно и то же. Но близко.

* * *

Я не стал ничего трогать.

Это было тяжело — тяжелее, чем пройти мимо терминала в больнице. Передо мной лежала раскрытая система управления энергией целого квартала, и я знал к ней все ключи. Я мог сделать что угодно. Погасить свет на улице. Переключить нагрузку. Открыть любую дверь в радиусе квартала, если она питается от этой сети. И никто бы не понял, кто это сделал, — потому что команда ушла бы с законной подписью законного техника, подключённого к законному щиту на законной смене.

Я мог. И именно поэтому не стал.

Пункт шестьдесят пятый, — подумал я. — Первое правило работы под наблюдением: ничего не делать, пока не понял, как устроено наблюдение.

Я не знал, кто и как читает журналы Безликих. Не знал, сработает ли где-нибудь тревога, если напряжение на улице дрогнет на долю секунды. Не знал, есть ли в этой сети свои сторожа — программы, которые следят за тем, чтобы техники делали только то, что положено.

Пока не узнаю — смотреть. Только смотреть.

И я смотрел. Шкаф за шкафом, всю смену. Снаружи — скучный техник второго разряда делает скучную диагностику. Внутри — я запоминал. Как выглядит нормальный обмен между щитами. Как выглядит команда сверху. Как выглядит ответ. Где в потоке служебные сигналы, а где — редкие, особые пакеты, которые шли не от касты, а откуда-то ещё, по отдельному каналу, тонкие и зашифрованные.

Те самые. Сеть Безликих. Поверх городской. Я видел её след уже второй раз — и теперь знал, как он выглядит вблизи.

Не трогать. Запомнить.

* * *

К концу смены я валился с ног.

Не от работы — от внимания. Восемь часов держать в голове две вещи сразу: что делает скучный техник Тарн и что видит хакер Артём. Восемь часов не дать второму проговориться первым. Это выматывало сильнее, чем любая физическая работа. К вечеру у меня дрожали руки — руки Тарна, привыкшие к железу, а не к этому.

Эрхен это заметил.

— Бледный, — сказал он, когда мы вышли на лестницу. Над заливом садилось невидимое солнце, и край потолка на западе чуть розовел. — Домой. И спать. Я Дейну скажу, что ты после больницы, он поймёт.

— Я в порядке.

— Ты белый, как брюхо рыбы. В порядке он. — Эрхен сунул мне в руку свёрток. — На. Велла передала. Не спорь.

В свёртке был пирог.

* * *

Дома, в норе, я лёг на откидную кровать и уставился в низкий потолок.

Смена закончилась. Тарн отработал первый день. Скучно, чисто, без происшествий. Метка пинганула полсотни раз — ровно столько, сколько пинганула бы у любого техника. В журнале Безликих, если кто-то его читает, нет ничего, кроме скуки.

А я за этот день понял про город больше, чем за всю прошлую неделю.

Город был машиной. Огромной, старой, сложной машиной, которая работала на энергии, бегущей по проводам. А по тем же проводам бежали команды. Всё в этом городе было подключено ко всему. Двери, лифты, капсулы, светофоры над перекрёстками, вывески, терминалы, шлюзы на каналах, подъёмники в доках. Всё питалось от сети — и всё управлялось через сеть. Теми самыми угловатыми значками, которые я теперь умел читать.