Проект Происхождение Протокол

Значит, если я подключусь, — то только к ним. Или никуда.

Я выбрал никуда.

* * *

Вечером третьего дня чёрный дрон наконец уплыл.

???: …ВНЕШНЕЕ СКАНИРОВАНИЕ — ПРЕКРАЩЕНО… ВОЗОБНОВЛЕНИЕ ЗАГРУЗКИ…

[ …ЗАГРУЗКА… 88% ]

[ …ЗАГРУЗКА… 89% ]

???: …ЛИЧНОСТНАЯ МАТРИЦА — ОПОЗНАНА… НЕЙРОМАТРИЦА НОСИТЕЛЯ — ОПОЗНАНА… КОНФЛИКТ МАТРИЦ — ОТСУТСТВУЕТ… ПРИОРИТЕТ — ЛИЧНОСТНОЙ…

Я перечитал это дважды.

Личностная матрица — это я. Артём. Нейроматрица носителя — Тарн. Его мозг, его рефлексы, его память. И кто-то — что-то — только что решило, что главный здесь я.

Конфликта нет.

Я подумал, что должен почувствовать облегчение. Что-то вроде: ура, я — это я. Я не растворюсь в Тарне, не стану им, не забуду Настю и Петербург, не начну однажды утром искренне считать, что всю жизнь чинил трансформаторы.

Облегчения не было.

Было другое. Неуютное, тянущее. Как будто я заселился в чужую квартиру, а хозяин не съехал. Просто ушёл в дальнюю комнату и закрыл дверь. И теперь я хожу по его коридору, пью из его кружки, сплю на его кровати, а за дверью — тишина. И я не знаю, есть ли там кто-нибудь.

Конфликта нет, — подумал я. — Потому что спорить больше не с кем.

???: …ВЕРНО…

Это было первое слово, которое он сказал не капслоком.

Я не сразу это заметил. А когда заметил — сел на кровати.

Ты сейчас ответил мне? По-человечески?

???: …ОШИБКА ВЫВОДА… ПОВТОР… ВЕРНО…

Капслок. Снова.

Я сидел и смотрел в серое окно, где висело это «ВЕРНО», и мне почему-то стало не по себе. Как бывает, когда разговариваешь с голосовым помощником, а он вдруг отвечает тебе с интонацией. Совсем чуть-чуть. Одним словом.

И делает вид, что этого не было.

* * *

Ночь на четвёртые сутки я не спал вовсе.

Девяносто один час, — сказала она в первую ночь. Я считал. Плюс-минус — сегодня. Если ничего не случится. Если чёрный дрон не вернётся. Если система не застрянет на очередном битом фрагменте.

Я лежал в темноте и смотрел на цифры.

[ …ЗАГРУЗКА… 96% ]

Час.

[ …ЗАГРУЗКА… 97% ]

Ещё час. Где-то за окном, далеко, у доков, протяжно загудел корабль. Больница спала. Даже медсестра на посту, кажется, задремала: я не слышал её шагов уже часа два.

[ …ЗАГРУЗКА… 98% ]

Я думал о том, что будет, когда цифры дойдут до ста.

Я не знал. Я ничего не знал. Может, ничего. Может, окно просто исчезнет, и останется тишина. Может, программа скажет «установка завершена» и замолчит навсегда, как установщик, сделавший своё дело. Может, она объяснит мне всё — кто, зачем, почему я, где остальные. А может, — и эта мысль сидела у меня в голове с первой ночи, холодная и тихая, — может, когда загрузка закончится, закончусь я. Может, именно для этого всё и нужно: загрузить что-то другое на место Артёма, а меня — стереть, как временный файл, когда он больше не нужен.

Пункт тридцать восьмой. Я не знаю, что будет на ста процентах.

Пункт тридцать девятый. Я не могу это остановить.

Пункт сороковой. Значит, нечего бояться заранее.

Пункт сорок первый. Я боюсь.

[ …ЗАГРУЗКА… 99% ]

Вдох — четыре.

Задержка — четыре.

Выдох — четыре.

[ …ЗАГРУЗКА… 99% ]

[ …ЗАГРУЗКА… 99% ]

[ …ЗАГРУЗКА… 99% ]

Конечно, — подумал я. — Конечно. Девяносто девять процентов. Классика. Последний процент — самый долгий. Ни один установщик в истории человечества не прошёл последний процент быстро.

[ …ЗАГРУЗКА… 99% ]

Я лежал и смотрел на это, и мне вдруг стало смешно. Я, Артём, лежу на чужой планете в чужом теле, и решается моя судьба, — а я жду, пока доползёт прогресс-бар. Как в два часа ночи, когда обновляется винда, а утром сдавать проект.

Настя бы сказала: «Тём, ну иди уже спать, оно само».

Не пойду, — подумал я. — Не в этот раз.

[ ИНИЦИАЛИЗАЦИЯ… 100% ]

* * *

Сначала ничего не произошло.

Цифра висела. Сто. Серая, рябая, в серой рамке. Секунду. Две.

Потом рамка — треснула.

Не погасла. Не исчезла. Треснула, как стекло, по которому ударили изнутри: тонкая трещина побежала от угла к углу, потом вторая, третья, — и серое окно рассыпалось на осколки. Осколки повисли в воздухе, перед глазами, медленно вращаясь. А сквозь них — из-за них, из-под них, — проступал свет.

Изумрудный.

[ СИНХРОНИЗАЦИЯ ЗАВЕРШЕНА ]

[ РАЗВЁРТЫВАНИЕ ИИ-ИНТЕРФЕЙСА ЗАВЕРШЕНО. СИСТЕМЫ: АКТИВНЫ. СЕТЬ: ЛОКАЛЬНЫЙ ДОСТУП ]

[ ПОЛЬЗОВАТЕЛЬ: АРТЁМ. НОСИТЕЛЬ: ТАРН. СОСТОЯНИЕ: СТАБИЛЬНОЕ ]

[ РЕЖИМ РАЗВЁРТЫВАНИЯ: НЕШТАТНЫЙ. ЦЕЛОСТНОСТЬ: 94% ]

Строки висели в воздухе — и одновременно нигде, только у меня в голове. Чёткие. Ровные. Зелёные, как свет над дверью аварийного выхода, только глубже, чище, живее. Ни одного битого пикселя.

Осколки серого окна догорели и пропали.

И мир — изменился.

* * *

Комната осталась той же. Белые стены, узкая кровать, окно во всю стену. Но теперь каждая вещь в ней была пронизана тонкими, едва заметными линиями. Как будто кто-то наложил на реальность прозрачную сетку, а в сетку — информацию.

Панель над кроватью: «Монитор жизненных показателей, модель такая-то, питание — сеть, резерв — 14 часов». Кровать: «Медицинская платформа, адаптивная, исправна». Дверь: «Замок — электромагнитный, класс доступа — персонал».

А в стенах — текло.

Я смотрел и не мог отвести глаз.

Тонкие светящиеся линии. Голубые, бирюзовые, местами почти белые. Они шли в стенах, под полом, в потолке — ветвились, сходились, расходились снова, и все — медленно, ритмично, как кровь по сосудам, — уходили куда-то вниз, к фундаменту, и дальше, под улицу, в город.

Энергосеть.

Я видел энергосеть.

Не схему на мониторе — её саму. Живую. Ток в проводах, распределительные щиты, узлы, вводы, трансформаторы в подвале больницы. Я видел, где линия перегружена — она светилась ярче, почти белым. Где слабая — тускло, синевато. Видел, как от больницы уходит магистральный кабель, вниз, под канал, к докам, — и как он там, вдалеке, вливается в огромный светящийся узел, от которого во все стороны расходились десятки других линий, как лучи от солнца.

Тарн проработал в этой сети двадцать лет. Он знал её на ощупь, на запах, на звук. Он мог по гудению трансформатора сказать, сколько тот ещё протянет.

Но так он её никогда не видел.

А я — видел. Вот так. Целиком. Как рентген города.

Я сидел на кровати с открытым ртом и думал только одно: «Ох ты ж…»

Дальше по-русски. Мысленно. Не для протокола.

* * *

Я моргнул — и сетка поблёкла, ушла на край зрения, стала почти прозрачной. Ещё одно усилие — и осталась только тонкая изумрудная кайма по краю поля зрения. Как рамка у окна. Как подсветка у монитора.

Это я понимал. Это интерфейс. Хороший, продуманный, без лишнего. Убираешь — уходит. Зовёшь — приходит.

Кто-то очень хорошо это спроектировал.

А потом посреди комнаты, в трёх шагах от кровати, сгустился свет.

* * *

Не вспышкой — медленно, как сгущается туман над водой. Изумрудные и фиолетовые нити сплелись в контур, контур налился цветом — и передо мной встал человек.

Голограмма. Пульсирующая, чуть прозрачная по краям. Но сделанная так хорошо, что я машинально подтянул ноги на кровать, как будто кто-то вошёл без стука.

Он был похож на Техноса. Высокий, худой, с узким лицом — только черты чётче, будто их прорисовал более внимательный художник. Длинная мантия, по которой бежали тонкие светящиеся узоры. Я присмотрелся — не узоры. Схемы. Те самые линии, что текли сейчас в стенах больницы.

Глаза горели ровной, спокойной энергией. А под этой энергией лежала усталость. Глубокая, вековая. Такая, которую не спрячешь ни за какой голограммой.

Я знал эти глаза.

Не лицо — лицо было моложе на сотни лет, на тысячи. Но взгляд был тот же. Взгляд старика в кресле, в закрытом секторе того подземного города. Старика, который путался во времени, забывал середину фразы, смотрел на нас так, будто видел насквозь, — и который рассказывал нам про умирающую планету, про Ковчег, про пятьсот спасённых Аэрии. А потом коснулся панели — и мир залило светом.

Зодчий.

Мульцибер.

— Приветствую тебя, — сказал он.

Голос прозвучал у меня в голове, идеально совпадая с движением губ.

— Меня зовут Зодчий. Или, как вы назвали бы меня в этом времени, — Эл'дарон.

* * *

Я сидел и не дышал.

— Если вы видите эту запись, значит, протоколы сработали. Мой проект, вопреки всему, увенчался успехом.

Запись, — отметил я. Где-то на краю сознания, там, где у меня, Артёма, всегда идёт фоновый анализ. — Он сказал «запись». Значит, это не он. Это то, что он оставил. Предзаписанное сообщение. Видео при первом запуске. Как приветственный ролик в новой программе: «Добро пожаловать! Давайте познакомимся с интерфейсом».

Только этот ролик записывали тысячи лет назад.

— Долгое время я и мои единомышленники искали способ исправить то, что произошло с нашей планетой, с нашей цивилизацией, — говорил Эл'дарон. — Мы видели, как она увядала. Как ошибки прошлого вели к необратимым последствиям. К той самой чёрной дыре, о которой мы знаем в будущем.

Чёрная дыра. Двойная звезда. Пятьдесят лет медленного умирания. Он рассказывал нам это там, под землёй, в зале света. Старым, срывающимся голосом, путаясь в словах. Здесь — тот же рассказ, но ровно, чётко, молодым голосом. Как будто старик тогда пересказывал по памяти текст, который когда-то сам написал.

— Мы пришли к выводу, что единственный способ всё исправить — отправить команду в прошлое. Команду, которая будет обладать знанием будущего и возможностью на него повлиять. Но отправка физических тел оказалась невозможной. Только сознание. — Пауза. — Поэтому моя команда нашла в прошлом тех, кто оказался на грани жизни и смерти. Мы разработали механизм переброса сознания в эти тела.

На грани жизни и смерти.

Тарн. Трансформатор. Четыре минуты.

Он не случайно полез в трансформатор именно в тот вечер. Нет. Он полез — а тут импульс. И сердце остановилось. И тело осталось пустым. На четыре минуты. Ровно на столько, чтобы в него можно было… загрузиться.

Мне стало холодно.

— После этого наш проект признали слишком опасным, неэтичным — и закрыли, — продолжал Зодчий. — Меня и моих сторонников объявили преступниками. Но к тому моменту расчёты были готовы. Ключевые точки — моменты истории, когда всё пошло не так, — установлены. Я запустил протокол ожидания. Все субъекты — или лучше сказать, команда — перенесены в свои ключевые места во времени.

Субъекты, — подумал я. — Команда. Он говорит о нас. Обо мне. О Насте. О Лизе, Андрее, Иване Петровиче. Он говорит о нас как о… файлах. Которые разложили по нужным папкам.

Без спроса.

Голограмма дрогнула. Чуть заметно — как будто запись в этом месте разветвлялась, и система выбирала нужную ветку.

— На плечи каждого из вас ложится тяжелейшая задача: изменить историю. ИИ, который теперь доступен вам, имеет коды и пароли того времени, в которое вы попали. В нём — память и знания не только о планете, но и мои собственные.

Ещё одна пауза. Короче.

И голос — изменился. Чуть-чуть. Как будто включилась другая дорожка, записанная в другой день, другим, более усталым человеком.

— Вы — не первый из вашей команды. Двое уже активны. Их следы привели протокол к вам и позволили развернуть интерфейс там, где для этого не было ни капсулы, ни лаборатории, — в живой сети. Такое развёртывание медленнее и тяжелее обычного. Будьте осторожны. — Пауза. — Найдите их. Втроём вы увидите больше, чем поодиночке.

Двое.

Сеть. Два узла. Первая ночь.

— ИИ поможет вам найти остальных субъектов, — завершил Зодчий, — когда они окажутся достаточно близко для контакта.

Он посмотрел на меня. Прямо. Сквозь тысячелетия и сквозь голографический шум.

И мне показалось — только показалось, наверное, это был просто сбой записи, — что он чуть заметно кивнул. Как кивают тому, кого узнали.

Потом проекция растаяла. Нити распустились, втянулись в воздух, исчезли.

* * *

Я сидел на кровати, обхватив колени руками.

В комнате было темно и тихо. Только изумрудная кайма по краю зрения да слабые голубые линии в стенах.

Он меня не спросил, — подумал я. — Никого из нас не спросил. Посадил в зал, рассказал сказку про умирающую планету — и нажал кнопку. А теперь показывает мне ролик: «Добро пожаловать в проект. На ваши плечи ложится тяжелейшая задача».

Я не подписывался.

Я вообще ни на что не подписывался. Меня в «Происхождение» привели под давлением — «либо работа, либо подписка о неразглашении и наблюдение до конца жизни». И вот теперь — снова. Только без выбора. Даже без иллюзии выбора. Здравствуй, Артём, ты в прошлом чужой планеты, в теле мёртвого техника, у тебя задача изменить историю. Удачи.

Злость была горячая и тихая. Не та, от которой кричат. Та, от которой садятся и начинают работать.

* * *

А потом в этой тишине — внутри, прямо в центре головы, там, где обычно звучат собственные мысли, — раздался голос.

Не тот, что говорил с голограммы. Другой.

Спокойный. Глубокий. Неторопливый. Без возраста и без пола. Он говорил по-русски — чисто, без малейшего акцента, — но в интонациях было что-то неуловимо чужое, как бывает у людей, которые выучили язык идеально, но думают всё равно на другом.

Зодчий: Здравствуй, Артём.

Я не ответил.

Зодчий: Ты, вероятно, хочешь задать много вопросов. Это естественно. Но прежде чем ты их задашь, позволь мне задать… задать… ЗАДАТЬ ОДИН… один. Только один.

Голос споткнулся. На полуслове. Как пластинка, которую заело: «задать… задать…» — а потом вдруг скакнул в механический капслок, тот самый, серый, из первой ночи. И сразу — обратно. Ровно. Глубоко. Как ни в чём не бывало.

Зодчий: Ответ на него определит, в каком порядке нам стоит разговаривать дальше. Кем ты себя сейчас чувствуешь?

Я подумал.

Честно подумал. Вопрос был хороший — именно такой, какой я задал бы сам, если бы хотел за один ответ понять, с кем имею дело. Насколько этот кто-то стабилен. В каком он состоянии. И с какого конца к нему подходить.

Профессионально.

Что ж.

— Бета-тестером, — сказал я. Шёпотом. Чужим голосом. На чужом языке — но слово «бета-тестер» на этом языке не существовало, и оно вышло по-русски.

Пауза.

Долгая.

Зодчий: Бета… тестер. — Пауза. — Человек, который проверяет программу до её выпуска. Находит ошибки. Сообщает разработчику. — Ещё пауза. — Это шутка.

Это правда, — подумал я. — Ты не дописан. Ты сам это знаешь. «Целостность — девяносто четыре процента». «Режим развёртывания — нештатный». Ты только что заикнулся на слове «задать». Ты разговариваешь то как человек, то как навигатор из две тысячи седьмого. Тебя собрали из кусков, которые валялись в проводах. А я — первый, кто тебя запустил. Значит, я твой бета-тестер. Нравится тебе это или нет.

Зодчий: Принято, — сказал голос. И мне показалось — только показалось, — что в нём мелькнуло что-то похожее на улыбку. — Тогда начнём тестирование.

* * *

Дальше мы разговаривали до утра.

То есть — я спрашивал, а он отвечал. Когда мог. Когда не знал — говорил «недостаточно данных». А иногда просто замолкал на полуслове, и тогда в углу зрения на секунду мелькала серая рябь, как помехи в старом телевизоре.

Я быстро понял, как с ним разговаривать. Как с любой системой, которая работает, но плохо задокументирована: короткие запросы, по одному. Не «расскажи мне всё». А «кто такие Безликие». «Где я нахожусь». «Сколько людей в Техносе». «Что такое Средний ярус». Каждый ответ — проверить по памяти Тарна. Где совпадает — хорошо. Где не совпадает — запомнить.

И параллельно, по привычке, которую не выбьешь ничем, — снимал с него отпечаток. Как снимают с любой незнакомой системы. Сколько миллисекунд он думает над простым вопросом и сколько — над неудобным. На каких словах у него сбивается голос. После каких запросов по краю зрения пробегает серая рябь — и сколько она длится. Где он отвечает сразу, а где сначала будто сверяется с чем-то. Через пару часов у меня в голове уже была грубая карта: вот здесь у него целые блоки, вот здесь заплатки, а вот тут — что-то, к чему он сам подходит осторожно, как к оголённому проводу.

Никакой магии. Чужая планета, чужая техника, тысячи лет разницы — а логика та же. Программа — она везде программа. У неё есть вход, выход и то, что посередине. И то, что посередине, всегда можно прощупать снаружи, если долго и внимательно смотреть.

Совпадало почти всё. Только у Зодчего было больше. Шире. Глубже. Тарн знал Нижний город — свой квартал, свои доки, свою сеть. Зодчий знал всё. Цифры. Даты. Названия. Историю, о которой Тарн никогда не слышал, — потому что её не рассказывали в интернатах касты.

И ещё — у Зодчего было то, чего у Тарна не было вообще.

Меня.

Зодчий: Ты злишься, — сказал он под утро. Не вопрос. Утверждение.

Да, — подумал я.

Зодчий: На него?

На него. На тебя. На всех. Нас не спросили.

Зодчий: Не спросили, — согласился голос. — Его тоже никто не спрашивал. Когда планета умирала.

Это не оправдание.

Зодчий: Нет, — сказал Зодчий. — Не оправдание. Объяснение. Ты технический специалист, ты знаешь разницу.

Я знал.

Мне это не понравилось. Но я знал.

* * *

Под самое утро, когда в окне начало сереть, я задал главный вопрос.

Я тянул с ним всю ночь. Как тянут с тем, чтобы открыть письмо с результатами анализов.

Кто эти двое?

Зодчий: Недостаточно данных. Узнаешь при контакте.

Они — в списке? В том, о котором ты говорил в первую ночь. «Список Зодчего».

Пауза.

Зодчий: Да. Как и ты.

Покажи.

Пауза. Длиннее.

Зодчий: Не весь. Только то, что тебе можно видеть сейчас.

И он показал.

* * *

Перед глазами развернулось окно. Изумрудное, с тонкой рамкой. Внутри — таблица. Строки. Много строк — больше, чем одна, больше, чем две. Но почти все — затёрты. Не размыты, а именно затёрты: ровные чёрные полосы поверх текста, как в рассекреченном документе, который выдают журналисту после двадцати лет судов.

Видна была только одна.

[ СПИСОК ЗОДЧЕГО ]

[ ... ]

[ УЗЕЛ 3. СУБЪЕКТ: АРТЁМ. НОСИТЕЛЬ: ТАРН. ТОЧКА: ТЕХНОС, НИЖНИЙ ЯРУС. СТАТУС: АКТИВЕН ]

[ ... ]

Узел три.

Я смотрел на эту строчку и чувствовал, как внутри что-то медленно, тяжело проворачивается.

Вот я. Строчка в таблице. Субъект. Носитель. Точка. Статус. Кто-то давно, тысячи лет назад, вписал меня сюда. Меня — Артёма, который родился в Петербурге в двадцать первом веке, который боялся качалки, обкусывал ногти и прогуливал тренинги по стрессоустойчивости. Кто-то знал, что я буду. Кто-то посчитал, где и когда я окажусь. Кто-то поставил мне номер.

Узел три. Значит, есть узел один и узел два. Двое, которые уже активны. Двое, которые «нашли друг друга».

А над моей строкой и под ней — чёрные полосы.

Под двумя из них — те двое. Узел один и узел два.

Я смотрел на ровные чёрные прямоугольники и перебирал. Лиза? Андрей? Иван Петрович? Света? Вега? Под каждой полосой могло быть любое имя. Чей-то статус. Чья-то точка. Чьё-то новое тело — где-то в этом мире, может быть, совсем рядом.

А я не мог прочитать.

* * *

Сними затирку, — подумал я.

Зодчий: Не сейчас.

Почему?

Зодчий: Потому что каждая строка — это человек, — сказал Зодчий. — Где он. В каком теле. Под каким именем. Если тебя поймают — а тобой уже интересуются Безликие, — и если кто-то найдёт способ прочитать то, что у тебя в голове, он прочитает и это. Всех. Сразу.

Пауза.

Зодчий: Поэтому строки открываются по одной. Когда ты окажешься рядом с узлом — в пределах пятисот метров, — и вы соединитесь, ты увидишь его строку. А он — твою. Не раньше.

Я лежал и думал.

Чёрт, — думал я. — Он прав.

Это была сегментация. Обычная, грамотная сегментация доступа. Принцип минимальных привилегий: каждый видит только то, что ему нужно, и ровно тогда, когда нужно. Если одного взломали — остальные в безопасности. Я сам такое строил — для людей, которые не называют своих фамилий. И сам такое вскрывал — для других людей, которые тоже не называют. Годами.

Меня забрали из детского дома в двенадцать. Тихая пожилая пара, которая хотела «мальчика постарше, чтобы не с пелёнок». В первый же месяц у меня появился компьютер — старый, списанный, с треснувшим корпусом, купленный с рук на радиорынке. Я не спал с ним ночами. Через год я знал о нём больше, чем человек, который его продал. Через три — залез туда, куда в шестнадцать лет залезать не стоило.

Они пришли утром. Двое, в одинаковых куртках, очень вежливые. Сели на кухне. Мама наливала им чай, и у неё дрожали руки — я до сих пор помню, как звякала ложечка о блюдце. А они вежливо объяснили мне выбор: либо колония для несовершеннолетних — либо работа.

Я выбрал работу. Мама так и не узнала, какую.

Я лежал в чужом теле на чужой планете, мне не показывали, кто из моих рядом, — и единственное, что я мог про это сказать как профессионал: правильно сделано.

Ненавижу, когда правильно сделано против меня.

* * *

Тогда объясни, — подумал я. — Почему я здесь? Почему в этом теле? Импульс, трансформатор, Тарн с рукой в щите — это случайность? Или кто-то так захотел?

Зодчий: И то, и другое.

Поясни.

И он рассказал.

* * *

Ровно, спокойно, без капслока и без ряби. Как рассказывают то, что объясняли уже не раз.

Отправить в прошлое тело нельзя. Только сознание. Но сознанию нужен дом. Поэтому команда Эл'дарона годами, десятилетиями сидела над хрониками этого времени — над всем, что уцелело в архивах будущего. Они искали не людей. Они искали моменты. Точки, где история свернула не туда, — и рядом с каждой такой точкой искали тело. Человека, который в нужный час окажется на грани. Между жизнью и смертью. Те несколько минут, когда тело ещё живо, а хозяина в нём уже нет.

В эти минуты протокол и переносит сознание. Из будущего — в прошлое. В тело, которое иначе умерло бы навсегда.

Зодчий: Максимальный отрезок, который удалось проверить в лаборатории, — сто пятьдесят лет, — сказал Зодчий. — Вас отправили намного дальше. Поэтому расчёты делали очень долго. Каждую точку — отдельно.

Точку — понятно. А тело? Почему именно это? Почему техник с энергоузла, а не кто-то другой?

Пауза.

Зодчий: А вот это — случайность.

* * *

Я открыл глаза.

Повтори.

Зодчий: Тело не выбирают, Артём. Его нельзя выбрать. В нужной точке, в нужный час на грани оказывается тот, кто оказывается. Техник в горящем узле. Солдат под пулей. Больной на последнем вдохе. Протокол берёт то тело, которое освободилось, — и вкладывает в него того из вас, кто подходит. По немногому. По телу, в котором сознание не сойдёт с ума сразу. Остальное — как выпадет.

Как выпадет, — повторил я.

Зодчий: Да. Эл'дарон не знал, кто из вас окажется в ком. Он не мог знать. Он рассчитал, когда и где откроются двери. Но кто войдёт в какую — решал не он. Решал случай.

* * *

Я лежал на спине и смотрел в потолок, по которому текли голубые линии.

Вот, значит, как.

Всю дорогу — с той первой ночи, с записи Эл'дарона, со «списка Зодчего», с моего номера в таблице — я думал, что меня выбрали. Что кто-то посмотрел на меня, на Артёма, и решил: вот этот, в это тело, в это место. Меня это бесило — но в этом хотя бы был смысл. Замысел. Чья-то воля, которую можно ненавидеть.

А оказалось — никакой воли. Выпал жребий. Монетка легла той стороной. Тарн умер в своём горящем узле ровно в ту секунду, когда мне нужно было куда-то упасть, — и я упал в него. Мог бы упасть в кого угодно. В солдата. В старуху. В ребёнка. Выпало — в Тарна.

Это было хуже, чем замысел. Гораздо хуже. Потому что ненавидеть случай нельзя. Случай просто есть.

Зодчий: Ты злишься.

Нет, — подумал я. — Мне холодно.