Проект Происхождение Протокол

Лара Вейн, Сфинкс Северный

Проект Происхождение Протокол

Глава 1. Больница

Утром я первым делом посмотрел на руки.

Была у меня такая надежда — глупая, детская, из тех, что живут ровно до первого взгляда. Что я проснусь у себя на съёмной однушке на Васильевском, под одеялом с дыркой, которое Настя всё грозилась выбросить. Что на тумбочке будут очки, телефон с тремя процентами заряда и вчерашняя кружка с чайным пакетиком, присохшим ко дну. Что всё это — тот подземный зал, свет, носилки, две луны — окажется сном. Длинным, подробным, очень хорошо отрендеренным сном.

Руки были чужие.

Широкие. Тёмные. В белых шрамиках от ожогов. На тыльной стороне правой ладони — порт. Три контакта. Круглый ободок, вросший в кожу так плотно, будто тело само его вырастило.

Ну и ладно, — подумал я. — Зато без очков.

Шутка вышла так себе. Но я её всё равно засчитал. Шутки — это как резервное копирование: пока они есть, система ещё работает.

[ …ЗАГРУЗКА… 13% ]

Окно висело в углу зрения. Серое, рябое, с битыми пикселями по краю. Пока я спал, оно доползло с десяти до тринадцати. Три процента за ночь. Если верить прогнозу — девяносто один час на всё, — эта штука разгонялась. Если не верить — я лежал в чужом теле в чужом мире, а в голове у меня тикал счётчик неизвестно чего.

Я выбрал верить. Это проще.

* * *

Комната была та же, что и вчера. Маленькая. Белая. Стены — не крашеные, а словно отлитые целиком, без единого шва, гладкие и чуть тёплые на ощупь. Кровать — узкая, с бортиками, которые сами поднялись, когда я ночью заворочался, и сами опустились, когда я сел. Над изголовьем — панель, по которой бежали тонкие зелёные линии. Моё сердце, надо полагать. Чужое сердце, которое вчера четыре минуты не билось.

Окно — во всю стену. За ним — город.

При дневном свете он был ещё невероятнее, чем вечером. Весь — серебристо-голубой, в лёгкой дымке, как будто его нарисовали на запотевшем стекле. Белые башни уходили вверх, сужаясь, как иглы, а у их подножий стены не стояли, а текли: плавные изгибы, арки, крыши, похожие на гребни волн. Ни одного прямого угла. По стене соседнего здания сверху вниз сбегала вода — сплошной прозрачной занавесью, метров на сорок, и внизу уходила в узкий канал вдоль улицы. Мостовые блестели, как мокрые, хотя дождя не было. Между башнями тянулись мосты — тонкие, ажурные, будто их не строили, а вязали крючком. По прозрачным трубам и по тонким рельсам над улицами скользили капсулы — гладкие, обтекаемые, похожие на капли ртути. Над крышами, низко, деловито жужжа, проплывали дроны с ящиками в лапах.

А над всем этим, метрах в трёхстах над шпилями, висел потолок. Тёмный, тяжёлый, на колоннах шириной с городской квартал. Солнце сюда почти не доставало — только по краям, косыми полосами, — и весь город жил в огромной мягкой тени, как в пасмурный день, который никогда не кончается.

Только теперь я разглядел, что огни на потолке — это не лампы. Это окна. Там, наверху, тоже был город. Он стоял на нашем городе, как второй этаж на первом.

Средний город, — подумал я.

И замер.

* * *

Потому что я этого не знал.

Я, Артём, — не знал. Я видел этот потолок вчера впервые в жизни. Я понятия не имел, как он называется, что там наверху и есть ли у него название вообще.

А в голове уже было: Средний город. Средний ярус. Над ним — Верхний, выше облаков, куда таким, как мы, хода нет. А мы — внизу. Нижний город Техноса. Доки. Энергоузлы. Общежития касты.

Слова пришли сами. Как приходит номер телефона, который набирал тысячу раз: не вспоминаешь — просто знаешь.

Я сидел на кровати и боялся шевельнуться. Как будто от резкого движения это знание могло расплескаться.

Технос, — подумал я. Осторожно. Как трогают языком больной зуб. — Город называется Технос.

Да. Технос. Столица. Самый большой город касты Техносов на всём Элизиуме.

Элизиум.

Планета называлась Элизиум.

* * *

???: …ПАМЯТЬ НОСИТЕЛЯ — ДОСТУПНА…

Голос в голове прорезался ровно в эту секунду. Механический, рваный, как радио, которое ловит станцию через раз.

Это ты? — подумал я. — Это ты мне сейчас всё это загрузил?

???: …ОТРИЦАТЕЛЬНО… ПАМЯТЬ НОСИТЕЛЯ — НЕ ТРЕБУЕТ ИНИЦИАЛИЗАЦИИ… ПАМЯТЬ НОСИТЕЛЯ — ЧАСТЬ НОСИТЕЛЯ…

Тогда почему вчера я ничего не понимал? Ни слова. Ни одного.

???: …ГИПОКСИЯ… ОСТАНОВКА СЕРДЦА — 4 МИН 12 СЕК… ВОССТАНОВЛЕНИЕ НЕЙРОННЫХ СВЯЗЕЙ НОСИТЕЛЯ — 9 ЧАС 40 МИН… ЗАВЕРШЕНО…

Я переварил это.

Значит, вот как. Вчера этот мозг — мозг Тарна — только-только перезапустился после четырёх минут без кислорода. Как сервер после аварийного отключения: питание дали, вентиляторы крутятся, лампочки мигают, а диски ещё не смонтированы. Всё, что Тарн знал, лежало на месте. Просто система до этого ещё не дотянулась.

А за ночь — дотянулась.

И теперь у меня в голове было двое.

Я. Двадцать пять лет. Петербург, Python, Настя, однушка на Васильевском, проект «Происхождение», зал света под землёй.

И он.

* * *

Я не знаю, как описать это нормально. Я потом много раз пытался — для себя, — и всё время получалось криво.

Это не было похоже на архив, который можно открыть и пролистать. Память так не работает — ни своя, ни чужая. Ты не можешь сесть и «вспомнить всё». Ты даже не знаешь, что именно ты знаешь, — пока жизнь не спросит. А когда спрашивает, ответ просто есть. Как умение ездить на велосипеде: не помнишь, как учился, но садишься — и едешь.

Я посмотрел на потолок за окном — и знал, что это Средний город. Подумал о том, где я работаю, — и перед глазами встал энергоузел номер девять в доках: ночные смены, распределительные щиты, которые надо проверять каждые четыре часа, и старый трансформатор на третьем уровне, который всё время перегревается. Подумал о том, где живу, — и вот он, длинный коридор общежития касты Техников, одинаковые двери, общая кухня, где вечно пахнет пережаренным маслом. Вспомнил вчерашнего седого с носилок — и знал его лицо так, как знают лицо соседа по лестничной клетке.

Эрхен. Его зовут Эрхен. Напарник. Друг.

Тарн знал его двенадцать лет.

Знание приходило само, на каждый вопрос, — тёплое, привычное, без усилия. Совсем как своё. Только не моё. Своё вспоминается вместе с тем, что ты тогда чувствовал. А это приходило готовым, как ответ из справочной: верным, подробным — и как будто через стекло.

Хорошо, — подумал я. И сам удивился, каким ровным получился голос у меня внутри. — Хорошо. Без паники. Пункт четырнадцатый.

Пункт четырнадцатый. У меня есть память Тарна. Язык. Город. Работа. Люди.

Пункт пятнадцатый. Это значит, что я смогу быть Тарном. Не изображать. Быть.

Пункт шестнадцатый. Это значит, что вчерашний «техник, который орал не по-нашему», выглядит сейчас очень, очень подозрительно.

* * *

Дверь открылась без звука — просто разъехалась в стороны, как диафрагма объектива.

Вошла женщина. Средних лет, в бледно-зелёном комбинезоне, с волосами, туго собранными на затылке. На пальцах у неё были кольца — не украшения, а что-то вроде датчиков: тонкие металлические ободки с крошечными огоньками. Она провела рукой над панелью у изголовья, и линии на панели послушно сменили цвет.

Потом посмотрела на меня. И сказала:

— Ну? Голова на месте?

Я понял.

Каждое слово. Целиком. Без перевода, без паузы, без того, чтобы где-то внутри щёлкал словарь. Звуки были те же, что вчера, — гортанные, щёлкающие, с длинными гласными, — но теперь они значили. Просто значили. Как значит «привет» или «мама».

И раньше, чем я успел подумать, раньше, чем успел испугаться, чужой рот ответил чужим, низким, прокуренным голосом:

— Вроде на месте. Только гудит.

На их языке.

Я услышал себя со стороны и чуть не прикусил язык. Тот самый, которым только что говорил.

Женщина кивнула. Без удивления. Как будто так и надо.

— Гудеть будет ещё дня три, — сказала она. — Это нормально. Я Ойра, твой врач. Вчера ты меня видел, но вряд ли запомнил.

— Не запомнил, — честно сказал я.

— Не удивительно. — Ойра подняла палец и повела им вправо-влево. Я проследил. — Четыре минуты без сердца, Тарн. Медики на причале уже простынёй тебя накрыли. Ты вообще должен был не очнуться. А если очнуться — то овощем.

— Спасибо, — сказал я. — Обнадёживает.

Уголок её рта дёрнулся. Почти улыбка.

— Шутишь — значит, лобные доли целы, — сказала она. — Что последнее помнишь?

Вот оно.

* * *

Вопрос потянул за собой ответ — сам, как тянется нитка из клубка. Энергоузел номер девять. Вечер. Тарн один на третьем уровне: Эрхен ушёл вниз за изолентой. Тот самый трансформатор, который вечно греется. Тарн снимает защитную панель, лезет внутрь — и в этот момент по сети приходит что-то. Не ток. Больше, чем ток. Свет. Белый, отовсюду, сквозь стены и сквозь веки.

И дальше — ничего.

Дальше — я. Носилки, мигалки, люди с имплантами, и я ору по-русски про Настю и Лизу.

— Помню, как полез в трансформатор, — сказал я медленно. — На третьем уровне. Он перегревался, мы его давно хотели менять. Потом — вспышка. А потом сразу — носилки. Между — дыра.

Ойра кивнула. Сделала пометку в голограмме над запястьем.

— Носилки помнишь?

— Смутно. Шум. Свет. Люди.

— Помнишь, что кричал?

Я посмотрел на неё. Она смотрела на меня. Спокойно, профессионально, — но где-то за этим спокойствием было любопытство. Живое, человеческое.

— А я кричал? — спросил я.

— Ещё как. — Ойра свернула голограмму. — Минут пять. Медики говорят — какую-то тарабарщину. Ни одного знакомого слова. Звучало, говорят, как язык, только непонятно какой.

Я развёл руками.

— Не помню.

Это была правда. Почти. Я помнил, что кричал. Я не помнил, как мне теперь это объяснить.

— Бывает, — сказала Ойра, и я выдохнул. — После гипоксии мозг иногда выдаёт мусор. Обрывки, слоги, всё вперемешку. Один мой пациент неделю разговаривал только задом наперёд. Потом прошло. — Она помолчала. — Но тобой, Тарн, интересовались. Не только медики.

— Кто?

Ойра не ответила. Посмотрела на дверь. Потом на меня.

— Отдыхай, — сказала она. — Еду принесут к полудню. Не вставай резко, голова закружится.

И ушла.

* * *

Пункт семнадцатый, — подумал я, когда дверь закрылась. — Мой вчерашний русский теперь называется «мусор после гипоксии». Это хорошо. Это объяснение. Пусть все так и думают.

Пункт восемнадцатый. Ни одного русского слова вслух. Никогда. Ни во сне, ни спьяну, ни от боли.

Пункт девятнадцатый. «Не только медики». Я знаю, кто это. Я видел их вчера. Двое у входа в горящий энергоузел, в зеркальных шлемах.

И Тарн их знал тоже. Стоило о них подумать — и всплыло слово. Короткое, холодное, сказанное вполголоса, как говорят о тех, кого лучше не звать.

Безликие.

Служба. Никто толком не знает, чья. Никто толком не знает, сколько их. Знают только, что если Безликий постучал в твою дверь — лучше открыть сразу. И что те, к кому они приходили дважды, обычно потом не рассказывают, как это было.

Мне стало холодно в тёплой комнате.

* * *

Туалет нашёлся за второй дверью, которая тоже разъехалась сама.

Там было зеркало.

Я остановился на пороге.

Какое-то время я просто стоял и не смотрел. Смотрел на раковину — гладкую, белую, без крана: вода пошла, когда я поднёс руки. Смотрел на пол. Смотрел на свои ноги в мягких больничных штанах. Ноги были большие. Ступни — широкие, с мозолями на пятках.

Потом поднял глаза.

* * *

Из зеркала на меня смотрел мужчина.

Я его знал. Вот что было хуже всего. Я знал это лицо так, как знают своё: каждое утро, в мутном зеркале общей душевой, с бритвой у виска. Я знал, что нос сломан в драке у портового бара лет пятнадцать назад и сросся с изгибом влево. Знал, что шрам под левой бровью — от отлетевшей заклёпки. Знал, что если долго не спать, под глазами появляются серые круги.

И одновременно — видел его впервые в жизни.

Старше меня. Лет на десять, может, чуть больше. Тёмная кожа. Широкое лицо с тяжёлой нижней челюстью. Брови — густые, почти сросшиеся над переносицей. И глаза — неожиданно светлые для такого лица, серые, почти прозрачные, как вода в луже, когда в ней отражается небо.

Волосы — дреды. Длинные, тяжёлые, ниже лопаток, тёмные с рыжеватыми концами. Виски — выбриты. По выбритой коже — тонкие полоски, след машинки, недели две.

Плечи — широкие. Шея — толстая. С правого плеча вниз по руке, почти до запястья, уходила татуировка: орнамент, геометрический и одновременно похожий на корни дерева. Линии кое-где расплылись от времени, кое-где были обновлены — свежая чернота поверх старой серой.

Я знал, где Тарн её делал. В подвальном салоне у четвёртого причала, у старухи с паяльником вместо машинки. Знал, сколько раз он её обновлял. Знал, как она чесалась, когда заживала.

Я поднял руку. Мужчина в зеркале поднял руку.

Я открыл рот. Он открыл рот.

Я сказал — тихо, почти беззвучно, одними губами, потому что пункт восемнадцатый:

— Привет.

Мужчина в зеркале сказал «привет».

Знаешь, Тарн, — подумал я. — Я всю жизнь мечтал быть повыше и пошире в плечах. Я ходил в качалку три раза. Три. Потом бросил, потому что там пахло потом и все смотрели. А ты, оказывается, был вот такой. И ты умер, а мне досталось. Как в плохой лотерее. Выигрыш есть, а радоваться неприлично.

Мужчина в зеркале смотрел на меня серыми глазами.

Мне показалось, что он хочет что-то сказать.

Я отвернулся первым.

* * *

[ …ЗАГРУЗКА… 16% ]

???: …АНАЛИЗ НОСИТЕЛЯ… ОРГАНИКА — 87%… ИМПЛАНТЫ: ПОРТ «ТЕХНИК-3»… СЕНСОРНЫЙ МОДУЛЬ ЗРЕНИЯ — КОРРЕКЦИЯ ДИОПТРИЙ… ДЫХАТЕЛЬНЫЙ ФИЛЬТР — ПОВРЕЖДЁН…

Дыхательный фильтр, — подумал я, снова усевшись на кровать. — Это что ещё?

???: …ПРИЧИНА — ДЛИТЕЛЬНОЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ ДЫМА… ПРОДУКТЫ ГОРЕНИЯ РАСТИТЕЛЬНЫХ…

Голос оборвался. Окно мигнуло.

Ты меня слышишь? — подумал я. — Эй. Ты. Как тебя там.

???: …ИДЕНТИФИКАТОР — НЕДОСТУПЕН ДО ЗАВЕРШЕНИЯ ИНИЦИАЛИЗАЦИИ…

То есть слышишь.

???: …

Отлично, — подумал я. — У меня в голове поселилась программа, которая меня слышит, но не говорит, как её зовут. Прямо как техподдержка провайдера.

Я посидел. Потом попробовал иначе. Чётко, по одному вопросу за раз, как формулируют запросы к поисковику, который плохо понимает естественный язык.

Что ты такое?

???: …ДОСТУП ЗАПРЕЩЁН ДО ЗАВЕРШЕНИЯ ИНИЦИАЛИЗАЦИИ…

Кто такой Зодчий?

Пауза. Длиннее, чем раньше.

???: …ДОСТУП ЗАПРЕЩЁН ДО ЗАВЕРШЕНИЯ ИНИЦИАЛИЗАЦИИ…

Запрещён. Не «недоступен». Запрещён.

Значит, данные есть. Просто мне их не дают. Это уже информация.

Где Настя?

???: …НЕДОСТАТОЧНО ДАННЫХ…

Я выдохнул. Ладно. Хотя бы честно. «Недостаточно данных» — это не «умерла» и не «нет в списке». Это «не знаю». За «не знаю» можно держаться. Я держался.

* * *

Еду принесли ближе к полудню. Принесла не Ойра, а парнишка лет восемнадцати, тощий, в таком же бледно-зелёном комбинезоне. Поставил на тумбочку поднос, кивнул, буркнул «поправляйся, дядь» и сбежал, косясь на меня, как на экспонат.

Новость, видимо, уже разошлась по больнице. Покойник, который сел на носилках и заговорил на языке мёртвых.

На подносе стояли три плошки. Я знал, что в них, ещё до того, как наклонился: память Тарна услужливо подсказала. В одной — тягучая каша из корня, который здесь растят на гидропонных фермах Среднего яруса, а внизу едят все, потому что дёшево. Во второй — кубики сладкого желе из водорослей. В третьей — горький настой, который через пару секунд становится сладким. Его пьют в доках с утра, чтобы не спать на смене.

Знать — это одно. Попробовать — другое.

Каша оказалась солоноватой, сытной и чуть отдавала гречкой. Желе таяло во рту. Настой и правда был горьким, а потом, через пару секунд, вдруг становился сладким. Я сделал второй глоток, чтобы проверить. Да. Горький, а потом сладкий.

Тело ело с удовольствием. Руки сами взяли плошку так, как привыкли — снизу, ладонью, без ложки. Сами наклонили. Язык сам знал, сколько тут соли.

Это было странное ощущение. Как будто ты пришёл на чужую кухню, а тебе выдали чужие тапки, и они оказались ровно по ноге.

* * *

Эрхен пришёл после обеда.

Я услышал его ещё в коридоре: громкий, хрипловатый голос, который спорил с Ойрой.

— …да мне плевать, что не приёмные часы! Двенадцать лет на одном узле! Я его, может, этими руками из щитовой вытаскивал!

— Одной рукой, — сухо сказала Ойра. — Вторая у тебя казённая.

— Тем более!

Дверь разъехалась, и Эрхен ввалился в палату целиком, с пакетом в одной руке и свёртком в другой.

Невысокий. Плотный, коренастый, с брюшком, которое туго натягивало серый рабочий комбинезон с оранжевыми полосами и эмблемой касты на груди — шестерёнка, перечёркнутая молнией. Седые волосы коротко острижены. Лицо — красное, обветренное, всё в морщинах, особенно у глаз: такие бывают у людей, которые много смеются и много щурятся. Бородка из тонких серебристых проволочек торчала в разные стороны и тихо поблёскивала, когда он поворачивал голову.

И рука. Левая. Механическая. Хромированная, до самого плеча, с открытыми шарнирами на локте и запястье. Пальцы — длинные, тонкие, слишком изящные для такого грубого человека.

Я знал, откуда она. Авария на подстанции, лет двадцать назад, ещё до Тарна. Казённый протез: каста платит за руки тем, кто теряет их на работе. Эрхен всё время ругался, что пальцы у неё от какой-то бухгалтерской модели, и шутил, что теперь может пересчитывать чужие деньги быстрее, чем свои.

Я всё это знал. И смотрел на него впервые.

— Ну! — сказал Эрхен, останавливаясь у кровати. Расплылся в улыбке. — Ожил, покойник!

И внутри меня что-то откликнулось.

Не моё. Тарна. Тёплое, простое, без слов. Как когда собака бежит тебе навстречу у подъезда. Двенадцать лет на одном узле. Ночные смены. Общая банка с клеем. Пирожки от его жены. Чужая радость — но настоящая. Она поднялась изнутри, и чужое лицо, моё лицо, само улыбнулось ей навстречу.

— Ожил, — сказал я. — Не дождётесь.

Эрхен захохотал. Положил мне на колени пакет. Свёрток — на тумбочку. Хлопнул меня по плечу механической ладонью — так, что я чуть не прикусил язык.

— Не дождёмся! Ха! Он ещё и шутит! — Эрхен плюхнулся на табурет. — Ты знаешь, что про тебя в доках говорят? Гарет всем растрепал. Что ты сел на носилках с глазами как плошки и давай орать. Не по-нашему! — Он изобразил: выпучил глаза и выдал какое-то гортанное бульканье. — Вот так! Говорит, как будто язык чужой!

— Ойра сказала — мусор после гипоксии, — сказал я.

— Мусор, — фыркнул Эрхен. — Я Гарету так и сказал: у человека сердце четыре минуты стояло, он тебе ещё не то споёт. А он своё: язык, говорит, настоящий. Как будто ты с кем-то разговаривал.

Я пожал плечами. Пункт семнадцатый. Мусор после гипоксии.

— Гарет, — сказал я, — вечно всё приукрашивает.

Это была фраза Тарна. Не моя. Она пришла сама, вместе с ухмылкой, с которой Тарн всегда говорил про Гарета.

Эрхен кивнул, довольный.

— Вот! И я говорю!

* * *

Дальше он говорил минут двадцать без остановки, а я слушал и понимал всё.

Что энергоузел номер девять сгорел почти дотла: перегрузка прошла по всей сети Нижнего, но выбило почему-то только наш. Что третий уровень надо теперь перебирать с нуля. Что смену раскидали по другим узлам, а Эрхена отправили на восьмой, к Хромому Дейну, который не даёт курить даже в подсобке. Что начальник участка ходит белый, как стена, потому что с утра в доках были Безликие и задавали вопросы. Всем. По очереди.

— Про тебя, — сказал Эрхен и понизил голос. — Меня тоже спрашивали. Что за человек. Давно ли работает. С кем водится. Не замечал ли чего странного.

— И что ты?

— А что я? Сказал как есть. Тарн — лучший техник на участке, руки золотые, голова светлая, пьёт в меру, долг в Квартале отдаёт исправно. — Он подмигнул. — Ну, почти исправно.

Долг в Квартале.

И стоило Эрхену это сказать, как всплыло: долговой контракт, дом развлечений на третьей линии, сумма с длинным хвостом нулей и ежемесячный платёж, который съедал почти половину смены. Откуда долг, за что — вспоминалось смутно, неохотно, так, как вспоминают то, о чём давно стараются не думать. Только тяжесть. И стыд.

Пункт двадцатый, — подумал я. — У Тарна долги. Очень на него похоже. Очень на меня не похоже. Я в жизни не брал кредитов. Даже рассрочку на ноутбук.

Эрхен тем временем полез в пакет и начал выкладывать вещи.

Куртка. Серая, рабочая, с оранжевыми полосами, вся в масляных пятнах. Ботинки — тяжёлые, со стальными носами. И широкий браслет из чёрной кожи с металлическими заклёпками.

Я взял браслет — и руки сами застегнули его на правом запястье, чуть выше порта. Одним движением. Пряжка щёлкнула. Ремешок лёг ровно туда, где на тёмной коже была полоска чуть светлее.

Последней Эрхен достал из пакета плоскую коробочку. Открыл. Внутри лежали тонкие палочки — коричневые, с зелёной полоской у края. Он вытащил одну, покосился на дверь и заговорщицки понизил голос:

— Ойре — ни слова. Она меня в прошлый раз чуть не выставила.

Сжал палочку пальцами — на кончике затлел оранжевый огонёк — и протянул мне.

Я взял.

И тело — вздрогнуло.

* * *

Это было как голод: резкий, острый, где-то под рёбрами. Как будто внутри открылась пустота, и она требовала, чтобы её заполнили. Прямо сейчас. Немедленно. Рука сама поднесла палочку к губам. Губы сами её обхватили. Лёгкие сами вдохнули.

Дым был густой, сладковатый, с привкусом жжёной травы.

Я закашлялся.

Так, что слёзы брызнули. Так, что согнулся пополам, а Эрхен вскочил и начал колотить меня механической ладонью по спине — и, надо сказать, механической ладонью это было очень больно. Я кашлял, а тело при этом было довольно. Ему было хорошо. Оно наконец получило то, чего хотело. Это я — я, Артём, который за двадцать пять лет не выкурил ни одной сигареты, — задыхался внутри него, как в чужой куртке на три размера больше.

Пункт двадцать первый, — подумал я, вытирая слёзы. — Тарн курил. Много. Давно. Отсюда «повреждённый фильтр» и голос, как у портового грузчика. Тело помнит. Я — нет.

Пункт двадцать второй. Бросать курить, не начав. Это, наверное, какое-то достижение.

Эрхен смотрел на меня с тревогой. Потом забрал палочку из моих пальцев, затушил её о механическую ладонь и спрятал обратно в коробку.

— Совсем тебя током перетряхнуло, — сказал он. — Двадцать лет дымишь, как труба на сушильне, а тут — на тебе. Как пацан, который первый раз.

— Лёгкие, — сказал я хрипло. — Врач сказала — ожог дыхательных путей. Нельзя пока.

Враньё вышло гладко. Слишком гладко. Мне это не понравилось.

Эрхен покачал головой. И засмеялся.

Тихо, хрипло, в бороду. Как смеются над старым приятелем, который опять сделал глупость.

И от этого смеха у меня в голове вдруг развернулась картинка — живая, яркая, с запахом. Мастерская на узле. Низкий потолок, увешанный кабелями. Запах горячей канифоли, машинного масла и вот этого самого сладковатого дыма. Эрхен ковыряет механическим пальцем в разъёме, у него не получается, и он ругается — длинно, с выдумкой, — а Тарн смеётся. А потом Эрхен поднимает глаза и тоже смеётся. Вот так. Тихо. Хрипло. В бороду.

И это было — хорошо. Тепло. Как вечер пятницы.

Картинка погасла. А тепло осталось.

Чужое. Но я почему-то не хотел его отдавать.

* * *

Эрхен ушёл часа через два. Перед уходом долго стоял у двери.

— Ты это, — сказал он. — Не торопись. Узел всё равно перебирать месяц. Отлежись. Я Велле скажу, она тебе ещё напечёт.

Велла. Жена. Маленькая, круглая, с громким смехом и руками, вечно в муке. Тарн бывал у них по выходным. Сидел за их столом. Играл с их внуком в камешки.

— Скажи ей спасибо, — сказал я.

— Сам скажешь, — буркнул Эрхен. — Не маленький.

И ушёл.

Свёрток он оставил на тумбочке. Я развернул его, когда за ним закрылась дверь.

Внутри был пирожок. Большой, неровный, ещё тёплый, завёрнутый в промасленную бумагу. Начинка — тёмная, сладкая, с кусочками орехов. Велла пекла такие каждую неделю. Тарн любил их больше всего на свете.

Я ел пирожок и думал о том, что у Тарна была жизнь. Друг. Мастерская с низким потолком. Человек, который ради него ругается с врачами в коридоре. Женщина, которая печёт ему пирожки. Мальчишка, с которым он играл в камешки.