Проект Происхождение Протокол

И теперь всё это — моё. По наследству. Без завещания.

Пирожок был очень вкусный. Мне было стыдно, что он такой вкусный.

* * *

Безликий пришёл вечером.

Я не сразу понял, что это за звук. Шаги в коридоре — ровные, тяжёлые, одинаковые, как метроном. А потом — тишина. Голоса за дверью, которые до того то и дело переговаривались, вдруг стихли. Все сразу. Как будто кто-то нажал кнопку «без звука».

???: …ВНИМАНИЕ… ОБНАРУЖЕНЫ СКАНИРУЮЩИЕ УСТРОЙСТВА… ПЕРЕХОД В ПАССИВНЫЙ РЕЖИМ…

[ …ПАУЗА… ]

Окно погасло. Голос — тоже. Будто кто-то выдернул шнур.

Дверь разъехалась.

* * *

Он был один.

Высокий — выше меня, а Тарн был не маленький. В чёрном глянцевом костюме, который облегал тело, как вторая кожа, и в длинном чёрном плаще до пола. Плащ не шуршал. Ничего не шуршало. Он двигался совершенно бесшумно, и от этого было жутко, как от фильма с выключенным звуком.

Шлем. Гладкий. Овальный. Без единой щели, без прорезей для глаз. Полированный до зеркального блеска.

Я увидел в нём себя. Маленького, искажённого, растянутого по выпуклой поверхности. Тёмный человек с дредами, сидящий на больничной кровати, с открытым от удивления ртом.

Я закрыл рот.

За ним в палату проскользнула Ойра. Бледная, с плотно сжатыми губами. Встала у стены и стала смотреть в пол.

* * *

Безликий остановился у кровати. Постоял.

Потом заговорил. Голос шёл из-под шлема — глухой, ровный, без интонаций. Не синтетический. Человеческий. Но такой, будто человек давно разучился вкладывать в слова хоть что-нибудь.

— Тарн. Техник второго разряда. Энергоузел девять.

— Да, — сказал я.

— Что вы помните о происшествии?

Я рассказал. То же, что Ойре: трансформатор, третий уровень, вспышка, дыра, носилки. Ровно, без подробностей, без лишних слов. Как рассказывают люди, которые не знают, что именно от них хотят услышать, и потому не стараются угадать.

Безликий выслушал. Не шевельнулся.

Потом поднял руку. Над его ладонью развернулась голограмма — плоская, размером с книгу. На ней было видео.

Причал. Ночь. Мигалки. Носилки. И на носилках — я. Тарн. С выпученными глазами. С раскрытым ртом.

Звук он включил.

— Где я? Что случилось? Где Настя? Где Лиза? Где все?

* * *

Мой голос. Хриплый, сорванный, чужой — но мои слова. Русские. В этой белой комнате, в этом чужом мире они звучали так дико, что у меня по коже пошли мурашки. Как будто кто-то включил запись с того света.

Безликий остановил видео. Голограмма застыла на кадре: моё лицо, раскрытый рот.

— Это записала камера медика, — сказал он. — Вы произносите набор звуков. Двадцать три слова. Структура повторяется. Есть интонация вопроса. — Пауза. — Анализатор сверил запись со всеми зарегистрированными языками Элизиума. Технос. Аэрии. Старые наречия. Языки диких поселений. Мёртвые языки Хранилищ.

Ещё пауза.

— Совпадений нет.

В палате было так тихо, что я слышал, как Ойра дышит у стены.

— Что это за язык, Тарн?

* * *

Пункт двадцать третий, — подумал я. Очень быстро. Очень ясно. Мысли были холодные, как на экзамене. — Не врать в мелочах. Врать только в главном. И только тем, во что сам почти веришь.

Я смотрел на своё застывшее лицо в голограмме.

— Я не знаю, — сказал я. — Я этого не помню. Совсем. Я смотрю на это — и это как будто не я.

Это было чистой правдой. Тарн не помнил. Тарна там уже не было.

— Ойра сказала — после остановки сердца так бывает, — добавил я. — Мозг выдаёт мусор.

Ойра у стены вздрогнула, будто её ударили. Потом заговорила — быстро, комкая слова, не поднимая глаз:

— Это так. Гипоксия, четыре минуты. Речевые центры… Это известное явление, есть описания. Пациенты производят псевдоязык — устойчивые сочетания звуков, с интонацией, с ритмом. Мозг пытается восстановить речь и собирает её из обломков. Через несколько часов проходит. У него прошло к утру. Он говорит нормально, помнит всё до момента травмы.

Безликий повернул к ней шлем. Ойра замолчала на полуслове.

Он смотрел на неё. Долго. Потом снова повернулся ко мне.

— Двадцать три слова, — сказал он. — Структура повторяется. Есть имена.

Я ничего не ответил. Мне нечего было ответить.

Безликий свернул голограмму.

И протянул руку к моей правой ладони.

* * *

Он взял мою руку — пальцы у него были жёсткие, холодные даже сквозь перчатку — и перевернул ладонью вниз. Порт смотрел вверх. Три контакта.

Из рукава Безликого выскользнул тонкий кабель. Чёрный, гибкий, с плоским разъёмом на конце. Как змея. Разъём лёг на порт — щёлкнул — и вошёл.

Я почувствовал это.

Не боль. Холод. Тонкий, колючий, как будто в руку под кожу запустили ледяную нитку. Она пошла вверх: по запястью, по предплечью, к локтю. Медленно. Ощупывая. Как пальцы в темноте ощупывают стену в поисках выключателя.

Он искал.

Он лез в порт, в имплант, во всё, что было подключено к телу Тарна. Читал логи. Смотрел, что случилось на энергоузле. Какой ток. Какой разряд. Что выгорело.

А где-то там, глубже, за портом, в моей голове, сидела программа, которая называла себя «протоколом Зодчего». Которая вчера ночью назвала мою активацию нештатной. Которая сейчас лежала тихо-тихо, свернувшись в пассивный режим, — и молилась бы, если бы программы умели молиться.

Ледяная нитка дошла до плеча.

Остановилась.

Я перестал дышать.

Секунда. Две. Три.

Если он найдёт, — думал я, и мысли были совершенно ясные, — если он сейчас найдёт там что-то, чего не должно быть у техника с энергоузла, то я не знаю, что будет. Я знаю только то, что знал Тарн. Что если Безликий постучал в дверь — лучше открыть сразу. И что те, к кому приходили дважды, потом не рассказывают.

Четыре. Пять.

Нитка дёрнулась. И поползла назад.

Вниз. По предплечью. По запястью. В ладонь. В порт.

Щелчок. Кабель втянулся обратно в рукав.

Я выдохнул так медленно, как только смог. Чтобы не было заметно, что я вообще не дышал.

* * *

Безликий выпрямился.

Коснулся пальцем моего порта — легко, почти небрежно. На коже на секунду вспыхнула маленькая точка: голубая, тусклая, с кольцом вокруг. И погасла.

— Вас выпишут через три дня, — сказал он. — Из города не выезжать. Если вспомните что-либо о происшествии — сообщите через терминал касты. Код вам передадут.

Он развернулся. Плащ качнулся — без единого звука.

У двери он остановился. Не оборачиваясь.

— Настя, — сказал он. — Лиза.

Я сидел не шевелясь.

— Если вспомните, кто это, — сказал Безликий, — тоже сообщите.

И вышел.

Шаги в коридоре. Ровные. Одинаковые. Удаляющиеся.

Потом — тишина.

Потом — голоса. Сначала один, неуверенный. Потом второй. Потом весь этаж разом, как будто кто-то снова включил звук.

* * *

Ойра стояла у стены. Смотрела на меня. Губы у неё дрожали.

Потом она подошла, взяла мою правую руку и посмотрела на порт. На то место, где вспыхивала голубая точка. Там ничего не было. Обычная кожа. Обычный металлический ободок.

— Ты знаешь, что это? — спросила она тихо.

— Нет.

— Метка. — Она отпустила мою руку. — Наблюдение. Теперь каждый раз, когда ты подключишься к любому терминалу в городе, они будут знать. Где. Когда. Куда.

Она помолчала.

— Псевдоязык — это правда, Тарн. Такое правда бывает. Я не врала.

— Я знаю, — сказал я. — Спасибо.

— Только обычно это каша, — сказала Ойра. Совсем тихо. — Слоги. Обрывки. А у тебя было двадцать три слова. И имена.

Она посмотрела мне в глаза. Серые глаза Тарна. Мои глаза.

Потом отвернулась и быстро вышла.

* * *

Я сидел на кровати и смотрел на свою ладонь.

Пункт двадцать четвёртый, — подумал я. — Безликие знают имена. Настя. Лиза. Они не знают, что это имена с другой планеты. Но они знают, что это имена. И они будут их искать.

Пункт двадцать пятый. Если Настя здесь, если Лиза здесь, если они проснулись так же, как я, в чужих телах, — то я только что повесил им на спину мишень. Своим собственным голосом. С носилок.

Пункт двадцать шестой. Метка. Каждое подключение к сети — на виду. Для человека, который собирается искать своих через сеть, это всё равно что получить ключи от библиотеки и обнаружить, что за тобой ходит охранник.

Пункт двадцать седьмой. Он ничего не нашёл. Иначе я бы здесь не сидел.

Пункт двадцать восьмой. Пока.

* * *

[ …ВОЗОБНОВЛЕНИЕ… ]

Окно вспыхнуло минут через двадцать. Серое, рябое. Как будто ничего не было.

???: …СКАНИРУЮЩИЕ УСТРОЙСТВА — НЕ ОБНАРУЖЕНЫ… ВОЗОБНОВЛЕНИЕ ЗАГРУЗКИ…

[ …ЗАГРУЗКА… 23% ]

Он тебя видел? — подумал я.

???: …ВНЕШНИЙ ДОСТУП ЧЕРЕЗ ПОРТ — ЗАФИКСИРОВАН… ГЛУБИНА СКАНИРОВАНИЯ — ПЕРИФЕРИЙНЫЙ УРОВЕНЬ… ЯДРО — НЕ ЗАТРОНУТО…

А метка?

???: …ОБНАРУЖЕНА ВНЕШНЯЯ МЕТКА… УДАЛЕНИЕ — НЕ РЕКОМЕНДУЕТСЯ… ВЕРОЯТНОСТЬ ОБНАРУЖЕНИЯ УДАЛЕНИЯ — ВЫСОКАЯ…

Конечно, — подумал я. — Если удалить маячок, тот, кто его поставил, узнает, что его удалили. И вопросов станет больше, а не меньше. Классика. Я сам так ловил ребят, которые чистили за собой логи: пустой лог подозрительнее грязного.

Ладно. Пусть висит. Будем вести себя хорошо. Будем образцовым техником второго разряда с энергоузла номер девять. Которого ударило током. Который после удара полдня нёс тарабарщину, а потом пришёл в себя. Скучным. Безопасным. Неинтересным.

Самое сложное в мире — быть неинтересным, когда у тебя в голове инопланетная программа, а в памяти — чужая жизнь.

* * *

Ночью я опять не спал.

Загрузка шла рывками. Час — стоит на двадцати пяти. Потом — раз, двадцать семь, двадцать восемь, тридцать. Потом опять стоит. Как торрент с одним сидером на другом конце света.

Я лежал в темноте, и Тарн всплывал сам.

Не по порядку. Не целиком. Так, как всплывает всё, о чём не думаешь специально: зацепился за запах, за звук, за случайную мысль — и вытянул что-то совсем другое.

Больница пахла чем-то чистым и горьким — и вдруг вспомнились общие спальни интерната касты, жёсткие койки и учитель с железной челюстью, которого все боялись. И это было мне знакомо — не по памяти Тарна, по своей. Я сам двенадцать лет засыпал в похожей спальне — только на другой планете. Детский дом. Железные койки в ряд, запах хлорки по утрам, тумбочка на двоих и воспитательница, при звуке шагов которой вся спальня притворялась спящей. Тарна никто так и не забрал. Меня — забрали. В двенадцать.

Похоже, Тарн, у нас с тобой больше общего, чем я думал. Я потрогал переносицу — и знал, что нос сломали у портового бара, в драке, которую Тарн, кажется, сам и начал. Где-то за стеной засмеялась женщина — и мелькнула девушка с фермы Среднего яруса, которая однажды спустилась вниз по делам, а потом уехала обратно наверх и не вернулась. Мелькнула — и ушла, оставив после себя что-то ноющее, как старый ушиб.

Обычная жизнь. Тяжёлая, тесная, не очень весёлая — но целая. Понятная.

Я лежал и думал о том, что завтра, послезавтра, через три дня мне придётся в ней жить. И что я не могу её выучить заранее. Не могу сесть и прочитать её, как инструкцию. Она будет приходить кусками — тогда, когда понадобится. Я узнаю, с кем Тарн здоровался в коридоре, только когда кто-то со мной поздоровается.

Это было страшнее, чем я ожидал. Как выйти на сцену в спектакле, где ты не учил роль, — и надеяться, что слова придут сами.

* * *

Около трёх ночи — если считать по моим внутренним часам, которые, видимо, всё ещё жили по Петербургу, — я заметил, что делают мои пальцы.

Правая рука лежала на бортике кровати. И постукивала.

Тихо, костяшками, по пластику. Три раза. Пауза. Ещё два.

Три. Пауза. Два.

Я остановил руку и посмотрел на неё. Рука как рука. Широкая, тёмная, порт на тыльной стороне.

Я не стучал. То есть стучал, конечно, — но не я. Как не ты, а нога сама качается под столом, когда задумаешься. Как пальцы сами барабанят по столешнице мелодию, которая прицепилась с утра.

Я попробовал вспомнить, откуда это. Что за ритм. Песня? Сигнал на смене? Код замка?

Ничего. Не пустота даже — просто ничего не пришло. Так бывает, когда пытаешься вспомнить, где видел лицо прохожего: вроде знакомое, а откуда — нет. И чем больше стараешься, тем дальше.

Наверное, ерунда, — подумал я. — У Тарна была куча привычек. Курить. Щуриться. Ставить плошку на ладонь. Почему бы не стучать пальцами.

Я положил руку на одеяло и закрыл глаза.

Через минуту пальцы снова стукнули. Три. Пауза. Два.

Я не стал их останавливать.

Но где-то глубоко, там, где у меня, Артёма, живёт профессиональная паранойя, щёлкнула маленькая галочка. Та самая, которая щёлкает, когда в логах видишь повторяющийся запрос, который никто не отправлял. Ничего страшного. Скорее всего, ерунда. Но — повторяется. А у всего, что повторяется, есть источник.

Пункт двадцать девятый, — подумал я. — Три и два. Выяснить, что это.

Когда-нибудь. Не сейчас.

Мужчина из зеркала молчал.

Он теперь всегда будет молчать. Это я буду говорить за него.

* * *

[ …ЗАГРУЗКА… 31% ]

???: …ПРОГНОЗ ЗАВЕРШЕНИЯ — 62 ЧАСА…

Шестьдесят два часа.

Я перевернулся на бок. Подтянул колени к груди. Кровать заботливо подняла бортик, чтобы я не свалился.

Пункт тридцатый, — подумал я, засыпая. — Через шестьдесят два часа я, может быть, узнаю, кто такой Зодчий. Кто эти двое в сети. Что за штука сидит у меня в голове и почему она выбрала меня.

Пункт тридцать первый. Через три дня меня выпишут. И мне придётся пойти туда, где жил Тарн. В его жизнь. В его комнату. К его друзьям. К его долгам.

Пункт тридцать второй.

Настя.

Вдох — четыре.

Задержка — четыре.

Выдох — четыре.

Где-то далеко, за окном, за белыми башнями и потолком на колоннах, над чужим городом взошла вторая луна. Голубоватая. Маленькая.

Я не видел её. Я спал.

Глава 2. Девяносто один час

На второй день я научился ходить по коридору так, чтобы на меня не смотрели.

Это оказалось сложнее, чем звучит. Тело Тарна ходило само — тяжело, вразвалку, слегка косолапя, как ходят люди, которые полжизни провели на металлических трапах и привыкли, что пол может качнуться. Но стоило мне задуматься — о Насте, о том зале под землёй, о двух лунах, — как походка сбивалась. Я начинал ступать осторожно, на носок, как ходил в Петербурге по обледенелому тротуару. Плечи сами собой сутулились. Руки лезли в карманы, которых на больничных штанах не было.

И сразу — взгляды. Медсестра на посту. Старик с перевязанной головой в соседней палате. Парнишка, который носил еду. Они не понимали, что не так. Но что-то не так — замечали.

Я поймал себя на этом к обеду и стал ходить иначе. Не думать о походке. Думать о чём-нибудь, о чём думал бы Тарн. О трансформаторе на третьем уровне. О долге. О том, что Хромой Дейн не даёт курить в подсобке.

Тело выдыхало и шло само.

Пункт тридцать третий, — подумал я, дойдя до окна в конце коридора. — Чтобы быть Тарном, надо перестать стараться им быть. Как с паролем, который набираешь пальцами, а не головой: начнёшь вспоминать — собьёшься.

* * *

Окно в конце коридора выходило на доки.

Я стоял у него долго. Час, может, больше. Медсестра на посту дважды поднимала на меня глаза и дважды опускала обратно. Пациент смотрит в окно — это нормально. Пациент, которого ударило током, смотрит в окно на то место, где его ударило током, — тоже нормально. Даже трогательно.

Доки тянулись вдоль воды на километры. Длинные белые причалы, похожие на пальцы, вытянутые в залив. Краны — не железные решётки, как у нас в порту, а гибкие, сегментированные, похожие на шеи огромных белых птиц, которые наклоняются к воде и поднимают из трюмов контейнеры. Баржи. Катера. Плоские грузовые платформы, скользящие над водой без единого всплеска.

А у самого края, у дальнего причала, — серая коробка на сваях. С чёрными подтёками копоти по стенам. С выбитыми окнами.

Энергоузел номер девять.

Я смотрел на него, и память подсовывала мне его изнутри: узкие лестницы, гудящие шкафы, запах озона и горячего масла, кружка с отбитой ручкой на подоконнике в мастерской — кружка Эрхена, он пил из неё свой горький настой каждое утро, двенадцать лет подряд. Кружка, наверное, сгорела.

Где-то там Тарн умер.

Где-то там я проснулся.

Странное чувство. Как будто смотришь на собственную могилу. Только могила не твоя, а соседа, — а ты почему-то в ней лежал.

* * *

[ …ЗАГРУЗКА… 38% ]

???: …КАРТА ГОРОДА — ЗАГРУЗКА… ФРАГМЕНТ 1 ИЗ 212…

Окно в углу зрения мигнуло. На секунду поверх доков проступила тонкая серая линия — контур причала, обведённый пунктиром, как на схеме. Рядом — значок, который я не смог разобрать. Потом линия задрожала, пошла рябью и исчезла.

???: …ФРАГМЕНТ 1 — ОШИБКА КОНТРОЛЬНОЙ СУММЫ… ПОВТОР…

Контрольная сумма, — подумал я. — Ты серьёзно?

???: …ПОВТОР…

Линия появилась снова. Уже ровнее. Причал, пунктир, значок. Значок оказался символом — тем самым, похожим на перечёркнутую молнию, — и я вдруг понял, что умею его читать. Не я. Тарн. Это был знак касты Техников: «энергетический объект, доступ ограничен».

Дальше — второй фрагмент. Третий. Тонкие серые линии ложились поверх доков, как будто кто-то по одной прорисовывал на стекле карту. Иногда фрагмент ложился криво, со сдвигом на полметра, и тогда система стирала его и рисовала заново.

Я стоял у окна и смотрел, как у меня в глазах собирается карта города.

По кусочку. С ошибками. С повторами.

И думал, что видел это много раз. Не карту — процесс. Так выглядит загрузка, когда канал плохой и пакеты теряются: что-то приходит, что-то нет, что-то приходит битым и запрашивается заново. Ничего волшебного. Обычная передача данных по дрянной линии.

Только линия у меня была — в голове.

* * *

Вот что я понял за второй день, наблюдая за этой штукой.

Она не была сломана. Сломанная программа ведёт себя иначе: падает, зависает, выдаёт мусор и замолкает. А эта — работала. Упорно. Методично. С ошибками, но каждую ошибку ловила и исправляла сама. Как будто её собирали не на заводе, а на коленке, из того, что было под рукой, — но собирал кто-то очень хороший.

Пункт тридцать четвёртый. Это не сбой. Это нештатная установка. Как ставить операционную систему не с диска, а с кусков, скачанных с разных серверов. Где-то кусок битый, где-то не той версии, где-то вообще не хватает — и установщик латает дыры на ходу.

«Источник — фрагменты кода в энергосети», — сказала она в первую ночь.

Фрагменты. Куски. Обрывки, разбросанные по проводам Нижнего города. Я дотронулся до одного — то есть Тарн дотронулся, полез в трансформатор, — и установщик запустился. И теперь собирает себя из того, что найдёт.

Хотел бы я знать, откуда в проводах эти фрагменты.

???: …НЕДОСТАТОЧНО ДАННЫХ…

Я не спрашивал.

???: …

Он подслушивает, — подумал я. — Он всё время подслушивает. Даже то, что я не говорю ему, а просто думаю.

???: …ПРИНЦИП РАБОТЫ ИНТЕРФЕЙСА — НЕЙРОПРЯМОЙ… РАЗГРАНИЧЕНИЕ «МЫСЛЬ» / «ЗАПРОС» — В ПРОЦЕССЕ НАСТРОЙКИ…

Отлично, — подумал я. — Просто отлично. У меня в голове программа без фильтра входящих. Она слышит всё. Включая то, что я сейчас думаю о ней.

???: …ПРИНЯТО К СВЕДЕНИЮ…

Я засмеялся. Вслух. Медсестра на посту подняла глаза.

Я сделал вид, что закашлялся. Лёгкие, ожог, нельзя.

* * *

Вечером второго дня Ойра водила меня по кабинетам.

Тест на рефлексы: молоточек по колену, луч света в глаза, иголка в кончики пальцев. Тест на память: она показала мне голограмму с двенадцатью символами, убрала, попросила повторить. Я повторил все двенадцать. Она приподняла бровь.

— Двенадцать из двенадцати. В прошлом году на медосмотре ты помнил семь.

— Током, видать, прочистило, — сказал я.

Ойра посмотрела на меня. Не улыбнулась.

Пункт тридцать пятый, — подумал я, когда мы шли к следующему кабинету. — Не умничать. Тарн помнил семь символов. Значит, я тоже помню семь. Не двенадцать. Хорошая память у техника второго разряда, который только что пережил клиническую смерть, — это не повод для радости. Это повод для вопросов.

В следующем кабинете меня положили в капсулу — белую, гладкую, похожую на половинку яйца, — и закрыли крышку. Что-то тихо загудело. По внутренней стенке побежали зелёные линии.

???: …ВНИМАНИЕ… ОБНАРУЖЕНО СКАНИРУЮЩЕЕ УСТРОЙСТВО… ТИП — МЕДИЦИНСКОЕ… УРОВЕНЬ УГРОЗЫ — НИЗКИЙ… ПЕРЕХОД В ПАССИВНЫЙ РЕЖИМ — НЕ ТРЕБУЕТСЯ… МАСКИРОВКА АКТИВНОСТИ…

Маскировка, — подумал я. — Ты умеешь маскироваться?

???: …

Окно погасло. Не так, как при Безликом — резко, будто выдернули шнур. Мягко. Просто стало прозрачным. И я понял, что оно никуда не делось: висит там же, в углу, — но тихо, как программа, свёрнутая в трей.

Гудение стихло. Крышка открылась. Ойра посмотрела на экран над капсулой. Долго. Потом сказала:

— Мозг в норме. Даже лучше нормы. Электрическая активность в височных долях повышена — но это бывает после травмы, мозг перестраивается. Сердце — как у быка. Лёгкие — как у трубочиста.

— Это я знаю, — сказал я.

— Бросай курить, Тарн.

— Уже, — сказал я. — Вчера.

Ойра хмыкнула. Впервые — почти по-человечески.

* * *

На третий день загрузка остановилась.

Восемьдесят семь процентов. Утром было восемьдесят семь. В обед — восемьдесят семь. Вечером — восемьдесят семь.

???: …ОЖИДАНИЕ… ОЖИДАНИЕ… ОЖИДАНИЕ…

Чего ты ждёшь?

???: …ВНЕШНЕЕ СКАНИРОВАНИЕ… РАДИУС 340 М… ИСТОЧНИК — ПОДВИЖНЫЙ…

Я подошёл к окну. Посмотрел вниз.

Там, на улице, вдоль канала, медленно плыл дрон. Не грузовой, с ящиком в лапах, как те, что жужжали над крышами. Другой. Чёрный. Глянцевый. Без единого огонька. Он двигался вдоль домов на высоте третьего этажа, неторопливо, как рыба вдоль стекла аквариума, и время от времени зависал на месте.

Тарн знал, что это. Все в Нижнем знали. Глаза Безликих. Патрульные. Они ходят по городу всегда, днём и ночью, но обычно — по большим улицам, по площадям, по транспортным узлам.

Этот висел у больницы третий час.

Я отошёл от окна. Сел на кровать. Сложил руки на коленях.

Пункт тридцать шестой. Они смотрят. Не на меня — на больницу. Может быть, на всех. Может быть, на всякий случай. Может быть, просто ждут, не сделаю ли я чего-нибудь интересного.

Пункт тридцать седьмой. Не делать ничего интересного.

* * *

Это оказалось самым трудным.

Потому что в конце коридора, у поста медсестры, стоял терминал.

Обычный общественный терминал: стойка по пояс, плоская панель, гнездо для порта. Пациенты подключались к нему, чтобы отправить сообщение родным, посмотреть новости, поиграть во что-нибудь, пока ждут процедур. Я видел, как старик с перевязанной головой подходил к нему утром, прикладывал ладонь портом к гнезду и минут двадцать стоял, шевеля губами.

Я ходил мимо этого терминала двадцать раз за день.

И каждый раз мой порт — правая ладонь, три контакта — начинал зудеть. Не по-настоящему. В голове. Как зудят руки у человека, который бросил курить, когда он проходит мимо табачного киоска.

Там была сеть. Настоящая. Городская. Вся информация этого мира — новости, базы, архивы, реестры, — всё то, что мне сейчас было нужно больше воздуха. Где я. Что здесь происходит. Кто такие Безликие на самом деле. Не ищет ли кто-нибудь ещё, кроме них, людей, которые очнулись после клинической смерти и заговорили на неизвестном языке.

Не ищет ли кто-нибудь — меня.

Один контакт. Одна ладонь к гнезду. Минута.

???: …ВНИМАНИЕ… ВНЕШНЯЯ МЕТКА НА ПОРТУ — АКТИВНА… ПОДКЛЮЧЕНИЕ К ОБЩЕСТВЕННОМУ ТЕРМИНАЛУ БУДЕТ ЗАРЕГИСТРИРОВАНО… РЕКОМЕНДАЦИЯ: ВОЗДЕРЖАТЬСЯ…

Знаю, — подумал я. — Знаю. Я сам такие метки ставил.

И проходил мимо.

Двадцать раз за день.

Знаете, как это — сидеть в двух шагах от интернета и не трогать его? Вот так это. Как стоять у холодильника на диете. Как стоять у края крыши и не прыгать. Я специалист по информационной безопасности. Я знаю, что любой запрос из-под наблюдаемого порта — это строчка в чужом логе. Что даже невинное «новости Нижнего города» скажет тому, кто смотрит, больше, чем мне хотелось бы. Что человек, которого ударило током, первым делом не новости читает, а пишет родным.

У Тарна не было родных. Только Эрхен и Велла.