Идущие алой тропой

— Благодарю.

Коул уже хотел щёлкнуть поводьями, но рука лейтенанта тронула его за плащ.

— Если вы здесь впервые, примите маленький совет. Не связывайтесь с егерями. От них могут быть проблемы... — он помедлил. — Даже у человека с особым предписанием.

— Весьма тронут вашей заботой, — старик коротко поклонился.

Этот молодой офицер оставил о себе доброе впечатление. За долгие годы странствий Коул насмотрелся на всякое, но люди чести, не утратившие границ морали, встречались ему всё реже. Всё чаще попадались такие прощелыги, как этот Бронски.

Повозка тронулась под арку ворот. Рядом с механизмом решётки Коул заметил массивную фигуру великана в защитном металлическом коробе на голове. Исполин ворочал тяжести, с которыми не справился бы и десяток людей. Вид огра ничуть не удивил старика — их часто использовали как дешёвую рабочую силу, если наниматель мог прокормить такую прорву. Хотя поговаривали, что во Вдовьих горах они сбиваются в ватаги, промышляют разбоем и не брезгуют человечиной. Из-за частых опустошительных набегов гномам пришлось свернуть добычу руды вдвое и перевести литейные цеха под защиту стен Гертрама.

---

Улицы бедных кварталов Гертрама мало чем отличались от любого другого имперского города. Та же грязь, те же убогие лачуги, держащиеся на честном слове да гниющих подпорках. В изобилии — нищие и калеки, вымаливающие на обочинах крупицу подаяния. Правда, дерьмо сточных вод не заливало здесь мостовые — канализация работала исправно. Злые языки поговаривали, что к этому власти подтолкнула нелепая смерть градоначальника, найденного в одном из засорившихся стоков. Мало кто задавался вопросом, как именно чиновник оказался в трущобах, один, без постоянной охраны. Но почти все — от констебля до жалкого пьяницы — предпочитали помалкивать в тряпочку. Про жуткую услугу, оказанную городу подпольными воротилами так называемого Чёрного рынка.

Повозка разминулась с телегой, груженной телами в лохмотьях. Служители лепрозория в черных балахонах и клювовидных масках выволокли из подворотни еще один труп и небрежно швырнули его поверх остальных. Еще одна жертва отравленного воздуха. Такие телеги каждый день ползали по кварталам, собирая мертвых, чтобы не допустить эпидемии.

Коул смотрел на попрошаек и калек, забрызганных грязью из-под колес, на шустрых карманников, вялые патрули стражи, проституток в рванье. Большинство здешних обитателей были больны, многие надрывно кашляли, сплевывая кровавую мокроту. Но никто не держал их здесь силой — они выбрали эту жизнь, потому что она казалась им понятнее и безопаснее, чем та, что ждала за стенами.

Сумерки сгущались над Гертрамом, когда фургон остановился у трехэтажного здания с покосившейся вывеской «Пьяный висельник». На ней масляной краской был изображен удавленник с высунутым языком, посиневший, но не выпускающий из рук бутылку вина — художество грубое, но доходчивое. У входа, опираясь на шипастые дубины, стояли двое охранников в коричневых плащах. Лица скрывали грязные платки — дань отравленному воздуху.

— Заведение только для гильдии, — прогудел один, разглядывая фургон.

— Я знаю. — Коул сунул под его забрало лицензию с гербовой печатью, изображением щита, украшенного дубовыми листьями.

Второй стражник, мельком глянув на документ, заметно потеплел:

— Оружие оставьте у входа. Безобразия — в разумных пределах, но без смертоубийства. Добро пожаловать. — Он свистнул, и из темноты переулка, точно крысы из щелей, выскочили двое чумазых мальчишек. Дождавшись, когда все покинут дилижанс, оборванцы ловко приняли подброшенную Коулом монету. Явно повеселев, спешно повели повозку на задний двор.

---

Главный зал таверны встретил их тяжелым духом перегара, пота и дешевых духов. Десятки сальных свечей и коптящих ламп выхватывали из полумрака потные лица, липкие от пива столы, голые бедра официанток в пестрых платьях с глубокими декольте. На сцене, сколоченной из гнилых досок, трое музыкантов наяривали похабную сонату «О пастушке Рози». Несколько подвыпивших портных, шатаясь, подпевали, срываясь на фальцет и захлебываясь смехом. В этом аду было всё: речные матросы с татуировками до самых скул, гончары с обожженными руками, печники, чьи лица, казалось, навеки опалила сажа, и те, кто старательно прятал лица в тени капюшонов — безликие, чьи профессии не выносят дневного света. В отличие от «Сытого кабана», это место не знало покоя и тишины. Люди топили свой страх и отчаяние в бездонном колодце порока.

Коул кивнул на пустой стол в углу, заставленный грязной посудой с остатками еды:

— Займите место. Я возьму заказ.

— Там? — Лора недовольно скривилась. — Похоже на свинарник. Может, подождём официантку?

Старик широко улыбнулся:

— Вряд ли пара плевков на стол что-то изменит.

Девушку аж передёрнуло от этих слов.

Коул смерил Джори тяжелым взглядом:

— И, ради всего святого, не задирайся с местными.

Мальчишка недоуменно вскинул бровь, изображая невинность.

— Вот об этом я и говорю, — устало покачал головой Коул, но, заметив улыбку Лоры, только махнул рукой. — Ладно. Свободны.

Пробираясь к барной стойке, Коул плечом задел сурового вида верзилу с ямочкой на подбородке и наглым взглядом. В руках мужчина сжимал по кружке пива, и его пальцы, толстые, как сосиски, побелели от напряжения.

— Глаза разуй, старый, — проскрежетал он, и от его голоса, казалось, запотели окна. На плаще красовалась золотистая нашивка с оленьей головой — знак трапперов, людей нрава звериного, буйного и беспощадного.

Уж не об этих ли егерях предупреждал лейтенант городской стражи? — мельком подумал Коул и расплылся в любезнейшей улыбке, от которой у нормального человека побежали бы мурашки:

— Уже смотрю, приятель. Прошу прощения.

Траппер смерил его взглядом, каким медведь смотрит на дохлую рыбу, хмыкнул и, толкнув плечом, прошел мимо, обдав Коула перегаром и запахом запекшейся крови.

— Хорошие манеры в этих краях — большая редкость, — раздался приятный женский голос, мягкий, как бархат, и острый, как бритва.

Рядом со стойкой, прислонившись к ней, стояла девушка — грациозная и, по всей видимости, опасная. Серая треуголка была надвинута на глаза, бросая тень на верхнюю часть лица. Темный жакет, сшитый по фигуре, подчеркивал осиную талию, расстегнутые пуговицы блузки открывали жабо и часть пышной груди — деталь явно не случайная, а просчитанная до миллиметра. Она подняла голову, и Коул увидел глаза — большие, фиолетовые, с озорными искорками, пляшущими в самой глубине, как черти в адском пламени. Ее лицо было поразительно красивым, но обманчиво-коварным, как лезвие скрытого кинжала.

— Вы правы, — улыбнулся Коул, с трудом отводя взгляд от этих глаз-омугов. — Хотя манеры здесь — лишняя обуза. — Он слегка поклонился: — Меня зовут Коул.

— Просто Коул? — она разочарованно покачала головой, и белые кудри скользнули по плечу. — Имя не соответствует вашему грозному виду. Вы, верно, инкогнито. — Таинственная улыбка тронула ее губы, накрашенные темной помадой. — Впрочем, где мои манеры? Каролина Бриг. — Она протянула изящную ручку в черной перчатке до локтя. Коул взял ее, коснувшись губами тонкой ткани, и вдохнул аромат духов — сладковатый, тяжелый, с примесью пороха и чего-то пряного, почти ядовитого.

— Для друзей — просто Кара, — пропела она звонким, как разбитое стекло, голоском, поправляя волосы.

— Хм, — Коул изобразил удивление. — Ваше имя мне кажется знакомым. «Мучительная Кара»?

Всего на краткий, едва уловимый миг маска обольстительницы дрогнула.

— Что, простите? Здесь так громко, я не расслышала ваших слов. — Она быстро взяла себя в руки, игриво улыбнувшись.

— Оу! Это я должен просить у вас прощения, — Коул отвесил лёгкий поклон. — Ваша фамилия Бриг, как парусник. Мне доводилось слышать про пиратское судно «Мучительная Кара». Надеюсь, эта безобидная острота вас не сильно оскорбила?

Девушка хитро, по-лисьи прищурилась.

— Что ж, для врагов — я Риппер, — и голос ее стал ниже, зловещее, словно тень упала на солнце. Она слегка подалась вперёд, нарушив мыслимое и немыслимое личное пространство Коула, едва не соприкоснувшись кончиками носов, и томно прошептала: — Утренняя звезда. Которая восходит, только чтобы сжечь.

— Держу пари, своих врагов вы не подпускаете так близко, — на одном дыхании выпалил Коул, чувствуя нарастающее возбуждение.

— Только некоторых, — томно ответила Каролина и, щёлкнув зубами, отстранилась. — Хотя стараюсь, чтобы их совсем не стало. — Она изящно сложила пальцы, изобразив пистолет, и щелкнула большим пальцем, словно спуская курок. Глаза ее при этом не переставали улыбаться.

— Постой?! — густые брови Коула удивлённо поползли вверх. — Ты — стрелок Риппер? Мне казалось, что это мужчина.

В этот раз Каролина расхохоталась — громко и вульгарно, приковав к себе внимание ближайших посетителей.

— Люблю, когда меня недооценивают! — сказала она, помедлив.

— Мне это знакомо, — широко улыбнувшись, добавил Коул, украдкой поглядывая на вырез её декольте.

---

— Что-то старик задержался. Мило беседует с мегерой, — скривилась Лора, впившись взглядом в фигуру Каролины. Та, словно почувствовав это, перехватила недобрый взгляд девушки, повела плечом, поправляя жакет.

— Похоже на ревность, — ухмыльнулся Джори, но улыбка вышла натянутой. В глубине души он испытывал некоторую зависть к старику. Эта обольстительная красотка сразу бросилась ему в глаза, стоило им переступить порог зала. А теперь вот так просто стоит рядом с Коулом, откровенно заигрывая.

— Вот еще! — фыркнула Лора, но щеки ее порозовели. — Я просто устала и хочу жрать. А он еще даже заказ не сделал. В конце концов, я не воздухом питаюсь!

— Брось. Дай старику расслабиться. Она явно ему по нраву. Видишь, как он ее охаживает?

— Пусть сначала нас накормит, а потом охаживает! — отрезала Лора, сверкнув глазами. — Не хочу, чтобы он спустил все деньги на эту... — она запнулась, подбирая слово, — на эту фифу в перчатках.

— Хо-хо. Ну и словечки. Настолько вне себя, что позабыла все эпитеты к слову «шлюха»? Определенно ревнуешь.

— Да иди ты! — Она с раздражением вскочила и, расталкивая пьяных посетителей, направилась к бару, кипя от ярости.

— Вот это задница! — раздался восхищенный пьяный возглас, и чья-то липкая, потная рука бесцеремонно легла Лоре на бедро, сжав его.

Ярость взорвалась в ней, заливая глаза красным. Она резко развернулась, с силой отшвырнув наглую руку. Перед ней стоял мужчина с вывалившимся из-под грязной рубахи брюхом. На лоснящемся, потном лице блуждала мерзкая, сальная ухмылка. Заметив синяк под глазом Лоры, он скривился, оценивая.

— Ты, похоже, норовистая. — Он икнул. — Люблю диких, но за порченую переплачивать не буду. Только полцены. Идет?

— Я вырву твоего вялого петуха и запихаю тебе в глотку, если ты скажешь еще хоть слово! — прорычала Лора, и голос ее, низкий и вибрирующий от ярости, заставил пару ближайших пьяниц обернуться.

— Похоже, урок вежливости тебе не помешает, — пьяно икнул толстяк, замахиваясь.

Но Джори оказался быстрее. Он возник словно из ниоткуда, ловко перехватив запястье толстяка и выкручивая его так, что хрустнули суставы.

— Пусти-и-и! — взвыл тот, оседая на колени в липкую лужу пролитого пива. — Ты мне ее сломаешь!

— Извинишься перед сестрой — может, и не сломаю, — спокойно сказал Джори, но в голосе его звенела сталь.

— Живо отпусти его! — раздался злобный окрик.

За спиной Джори, угрожающе скрипя отодвигающимися стульями, поднялись пятеро в таких же плащах с оленьей головой, как у толстяка. Трапперы. В зале повисла тишина — та тяжелая, звенящая тишина, что предшествует большой драке. Только музыканты, почуяв неладное, заиграли тише, но не прекратили, боясь привлечь внимание. Коул, увидев это, выругался сквозь зубы и начал пробираться сквозь толпу, расталкивая зевак.

— Произошла ошибка, — улыбнулся Джори самой дружелюбной из своих улыбок, отпуская руку толстяка. — Он оскорбил мою сестру. Я заступился.

— Я бы и сама справилась, — прошипела Лора.

— Понимаю, это дело чести, — главарь егерей, тот самый с ямочкой на подбородке, которого Коул задел у стойки, хищно оскалился. — Но теперь ты оскорбил нас. За это придется платить. И дорого. — Его люди засмеялись, мрачно и зло.

— Может, уладим недопонимание по-свойски? — Джори продолжал улыбаться, но улыбка его стала жестче. — Пятидесяти марок хватит?

В глазах траппера появился хищный блеск. Он без стеснения посмотрел на облегающие серые бриджи Лоры и облизнул губы. Девушка с шумом втянула воздух, едва сдерживая нарастающий гнев.

— Плати, — сказал толстяк и нетерпеливо протянул руку.

— Не так быстро. — Джори покачал головой. — Сначала пусть одолеет меня в борьбе на руках. — И с вызовом посмотрел на главаря.

По залу прошел возбужденный, одобрительный гул. Пьяницы оживились, предвкушая зрелище. Верзила недоверчиво уставился на тщедушного, на его взгляд, юнца.

— Лонмар, чего ждешь? — заплетающимся языком проговорил толстяк, потирая ушибленную руку. — Раздави эту блоху!

— Давай, Лонмар! Покажи щенку! — заорали остальные трапперы, хлопая главаря по спине.

Лонмар, недолго думая, плюхнулся на лавку за ближайший стол, с грохотом смёл всю посуду на пол вместе с недоеденным рагу и выставил на столешницу свою крепкую руку.

— Давай, парень. Покажи, на что способен.

Джори неторопливо сел напротив. Его рука, с длинными тонкими пальцами, казалась хрупкой и беззащитной на фоне лапищи Лонмара. Тут же нашлись желающие сделать ставки — в воздухе замелькали медяки и серебро.

Соперники сцепили руки, и Лонмар с удивлением ощутил, что ладонь юноши — не безвольная тряпка, а стальной капкан. По сигналу бармена, стукнувшего кружкой по стойке, зал ахнул: рука Джори резким, неуловимым движением пригвоздила руку егеря к столу с такой силой, что доски жалобно скрипнули.

— Я так и думал, — улыбнулся мальчишка, поднимаясь.

— Стоять! — взревел Лонмар, багровея от ярости и стыда. — Ты начал до сигнала!

— Ты просто пьян. — Джори пожал плечами. — Всё было честно.

— Будь ты проклят, конопатый ублюдок! — Лонмар выхватил из-за пояса охотничий нож и с силой вонзил его в столешницу — лезвие жалобно звякнуло. — Я сказал — еще раз!

— Ладно, — Джори бросил быстрый взгляд на нож, торчащий из дерева. — Только этот раз — последний.

В зале снова стало тихо. Официантки по знаку бармена, поняв, что пахнет жареным, бесшумно скрылись на кухне, прихватив подносы.

Они снова сцепили руки.

— Давай сигнал сам, — сказал Джори, и мышцы его предплечья напряглись, перекатываясь под кожей.

Сигнала не последовало. Лонмар рванул без предупреждения, вкладывая в рывок всю свою звериную силу, но Джори был готов. Мускулы вздулись, руки задрожали от чудовищного напряжения. Траппер, чувствуя, что сдает, бросил отчаянный взгляд на нож — и Джори понял всё. Рванув из последних сил, он перехватил инициативу и, когда рука Лонмара коснулась стола, свободной рукой выдернул нож и с силой пригвоздил им кисть противника к столешнице. Верзила заорал — дико, по-звериному.

— Жалкий неудачник, не умеющий проигрывать, — холодно, почти равнодушно произнес Джори, глядя прямо в побелевшее лицо траппера. — Пытался меня зарезать.

— Ну и чего вы ждете? Сигнала? — раздался спокойный голос Коула. Он стоял в двух шагах, и на его обветренном лице медленно расплывалась акулья улыбка.

Словно по команде, Лора, стоявшая в стороне, сжимая в руках тяжелую дубовую табуретку, встретилась взглядом с толстяком, что домогался ее. В ее глазах полыхнула такая ненависть, что тот побелел. Она прыгнула, обрушив табуретку ему на голову с глухим, тошнотворным стуком. Толстяк мешком осел на пол.

Зал взорвался.

Друзья и враги трапперов, матросы и портные, подстегнутые алкоголем и жаждой насилия, ринулись в драку. Музыканты, словно только этого и ждали, грянули веселую, разухабистую плясовую, заглушая крики и звуки ударов.

Началась свалка. По залу летали стулья, бутылки, глиняная посуда. Кто-то ползал под ногами, тыча всех подряд тупой вилкой. Двое матросов, раскачав вора-карманника, вышвырнули его в окно — стекло брызнуло фонтаном осколков. Коул, врезался лбом в лицо какому-то пройдохе, пытавшемуся помочь трапперу выдернуть нож из столешницы. Охнув от боли, несчастный скрылся под ногами дерущихся. Старик оказался перед Лонмаром, который, зажимая пробитую руку, пытался встать. Коул схватил его за волосы и со всего размаху ударил лицом о столешницу — раз, другой, третий, пока хруст ломаемого носа не смешался с общим гвалтом. Кому-то в лицо плеснули миской с горячим супом — несчастный заорал, хватаясь за обваренную кожу. Во всеобщей суматохе ушлый проныра из гильдии портных хватал дерущихся за одежду, стараясь как можно сильнее её повредить — видимо, рассчитывая в скором времени разжиться работёнкой. Всё те же два неравнодушных матроса, быстро скрутив предприимчивого наглеца, вышвырнули его через окно. Еще один траппер замахнулся бутылкой на Коула со спины, но чья-то рука вырвала оружие из его рук. Егерь растерянно оглянулся, и тут ему на голову обрушился глиняный кувшин, отправив дебошира в глубокий нокаут, с ног долой.

Коул обернулся, тяжело дыша, размазывая по лицу чужую кровь. Перед ним стояла Каролина — без треуголки, с растрепанными белыми волосами, разметавшимися по плечам. В глазах ее горел азартный огонь.

— Сердечно благодарен, — начал было Коул, вытирая руку о штанину.

Но она лишь отмахнулась, грациозно развернулась на каблуках и с силой въехала ногой в лицо зазевавшемуся матросу. Тот рухнул как подкошенный, выплевывая зубы.

— Похоже, Кара, — восхищенно сказал Коул, прикрывая ей спину от замахнувшегося вилкой пьяницы, — вы не только эффектно появляетесь, но ещё и сногсшибательны...

Девушка, тяжело дыша, рассмеялась. Во всём этом безумии её хищная грация завораживала: она уворачивалась от неуклюжих ударов и наносила свои — точные и безжалостные.

Его отвлек оглушительный выстрел, прокатившийся эхом по залу и заставивший на миг замереть даже самых рьяных драчунов. У входа, в клубах порохового дыма, стоял высокий черноволосый мужчина с острыми, точно высеченными из камня чертами лица. Длинный черный плащ ниспадал с его плеч, широкая шляпа бросала тень на глаза. В его руке еще дымился пистолет, направленный в потолок. Беглого взгляда хватило присутствующим, чтобы догадаться: перед ними охотник на ведьм.

— Ладно, ребята, — раздался спокойный, но властный голос бармена, который, скрестив руки на груди, наблюдал за побоищем с философским спокойствием. — Поразвлеклись — и хватит. — Он кивнул, и из-за его спины вышли шестеро слуг с тяжелыми дубинами, перегородив выходы. — Время платить за ущерб.

Недовольный ропот прокатился по залу, но быстро стих. Сила была на стороне хозяина.

К Коулу, прихрамывая, подошла Лора и потирающий ушибленное плечо Джори. Девушка морщилась при каждом шаге.

— Что с ногой? — спросил Джори, оглядывая ее.

— Пустяки. Один умник вилкой ткнул. — Она поморщилась, но больше от досады, чем от боли. — Меня сейчас другое интересует. — Она кивнула на незнакомца в черном, который, не обращая внимания на окружающих, неторопливо прятал пистолет под плащ. — Кто это?

Коул проследил за ее взглядом. Лицо его помрачнело.

— Это? — Он тяжело вздохнул, и в этом вздохе было столько обреченной усталости, сколько бывает только у человека, точно знающего: покой кончился. — Это наши неприятности, Лора. Самые большие неприятности.

Глава 4

Глава 4. За гранью честолюбия

Некоторое время назад. Провинция Тирнвол. Лечебница Ангестхолл.

Приглушённый свет настольной масляной лампы едва сдерживал первородную тьму, таившуюся по углам кабинета. Самуэль фон Кейцель сидел, сгорбившись над столом, и вновь перечитывал записи умершего пациента. Визит охотников на ведьм оставил после себя дурное послевкусие — липкий страх и параноидальную тревогу, въевшуюся в стены.

Бумаги шелестели под пальцами, точно осенние листья, готовые рассыпаться в прах. Профессор дивился собственной опрометчивости, граничащей с безумием. Обмануть ведьмоловов, утаить улики, поставить на кон всё — работу, репутацию, саму жизнь — и ради чего? Ради бессвязных каракуль, бреда угасающего разума?

Ответ приходил сам собой, леденящий душу: тайны, скрывающиеся за гранью разумного. Идеи, рождённые больной фантазией умалишённого, вызывали в душе профессора неподдельный профессиональный интерес. Мрачные фигуры ведьмоловов — одно лишь упоминание о них высасывало влагу из ртов обывателей, заставляя сердца колотиться в приступе беспричинного, животного страха. Лишь они удерживали Самуэля от шага в пустоту, где, недосягаемая, скрывалась истина.

Но так ли она была недосягаема?

Стук веток о стекло, терзаемых порывами ветра, заставил фон Кейцеля вздрогнуть и вскинуть голову. За окном, на фоне свинцового неба, ему почудился чей-то пристальный взгляд. Чья-то тень, наблюдающая за ним из пустоты, хотя кабинет находился на третьем этаже.

«Всего лишь игра воображения», — одними губами усмехнулся доктор, потирая виски, пытаясь унять нервную дрожь. Но голос в голове, холодный и бесплотный, уже вплёлся в его мысли:

«Мне открылся смысл, я прозрел. Но рассудок мой не в силах совладать с этой силой. Я теряю нить реальности, существуя и здесь, и там. Они придут за мной, Властелин предупреждал... они погасят мой огонь, спрятавшись за догматами своей слепой веры. Пусть так. Но мои записи... они помогут другим. Они заставят смотреть... глазами, лишёнными век...»

Самуэль моргнул, прогоняя наваждение. Тяжёлая капля упала на бумагу, расплываясь тёмным пятном, прожигая текст насквозь. Кровь. Он провёл рукой по лицу и с ужасом понял, что пальцы проваливаются в пустые глазницы. Он хотел закричать, но горло сдавил ледяной спазм.

Дверь кабинета с грохотом распахнулась, впуская жёлтый свет коридора. Профессор судорожно заморгал, хватаясь за столешницу. Бумага была чиста. Глаза были на месте. В дверях, разрушая морок, стояла невысокая девушка. Её появление вернуло доктора в реальность, но одновременно породило глухое раздражение.

— Госпожа Баррет, разве я вас звал? — надменно процедил он, предчувствуя недоброе.

Мириам Баррет была студенткой школы «Медикулус», готовящей молодых лекарей. В этом консервативном заведении девушкам была уготована лишь роль сестёр милосердия. Однако Мириам — эрудированная, упрямая, одержимая — сумела, к всеобщему скандальному удивлению, окончить полный курс. Фамилия отца, знаменитого хирурга Альберта Баррета, и поддержка Министерства открыли ей двери, но не сердца будущих коллег. Никто не хотел брать женщину-врача, боясь стать посмешищем.

Самуэль фон Кейцель же, напротив, далёкий от сантиментов и предубеждений, имел на неё свои, вполне конкретные виды. Он презирал научную элиту, но уважал труды Баррета-старшего. Пристроить к себе его дочь означало выслужиться перед кумиром и получить доступ к министерским субсидиям. План казался безупречным.

Но он не учёл одного: Мириам оказалась не просто умна, а одержима знаниями. Вместо того чтобы предаваться свойственной её сверстницам ветрености, она с фанатизмом вгрызалась в работу, выполняя поручения, выходящие далеко за рамки сиделки, и постоянно оспаривала своё право считаться практикующим врачом. Она стала его головной болью, его наказанием. Сперва он воспринял рвение девушки как попытку угодить куратору, но вскоре действия студентки перестали укладываться в рамки простых, незатейливых поручений.

Мириам не собиралась оставаться на побегушках, всячески отстаивая своё право практикующего ученика.

И вот сейчас она стояла на пороге, готовая к новому бою.

— Не сейчас, — отмахнулся Самуэль, делая вид, что поглощён бумагами, надеясь, что она уйдёт.

— Извините, профессор, — в её голосе не было и тени извинения, одна лишь стальная решимость. — Именно здесь и сейчас.

Мириам шагнула к столу. По спине фон Кейцеля пробежал неприятный холодок. Последние заметки пациента, те самые, которые следовало сжечь, сиротливо лежали на виду. Стараясь не выдать волнения, он потянулся к ним, но девушка оперлась руками о стол, наклонившись вперёд. В дрожащем свете лампы её черты приобрели пугающую, завораживающую остроту. Короткие пшеничные волосы падали на огромные, немигающие сапфиры глаз. Круглое, чуть полноватое лицо было напряжено, пухлые губы сжаты в линию обороны.