Идущие алой тропой

Тысяча глаз раскрылась разом, уставившись на неё из бесконечной черноты. Она почувствовала себя букашкой, песчинкой, ничтожеством перед лицом древнего, вселенского зла. Бесчисленные щупальца, скользкие и ледяные, ударили в фантом, спеленали, сжали, не давая дышать.

Голос безумца из палаты, Глума, эхом отозвался в её голове, перекрывая все остальные звуки:

«Ты услышишь. Скоро ты его услышишь!»

---

Она кричала. Кричала, свернувшись в комок на грязном полу камеры «Ангестхолла». На губах проступала розовая пена, тело била крупная дрожь, пальцы скребли камень, обдирая ногти в кровь.

Джон Барлоу был рядом. Круглый металлический амулет в его руке вспыхнул холодным голубым светом, и Ванесса замерла, на миг обретя покой. Он влил в её разжатый рот содержимое маленького пузырька и позволил Гастону бережно, словно величайшую драгоценность, закутать хрупкое тело в бирюзовую мантию и взять на руки.

Архивариус Норман Джакоби стоял у кровати Руфуса Бриера, держа его за запястье и тщетно пытаясь нащупать пульс. На немой вопрос Джона он лишь покачал головой.

— Он мертв, мастер-дознаватель. Сердце не выдержало, — с тяжёлым вздохом сообщил старик и бережно закрыл священнику веки.

Охотник на ведьм нервно кусал губу. То, что Ванесса видела в трансе, она неосознанно повторяла вслух. Джон, как и остальные, слышал каждое слово. И понял: угроза, с которой они столкнулись, превосходит всё, с чем им приходилось иметь дело раньше. Надвигалось что-то страшное.

— Мне нужно срочно к лорду-командору, — голос его звучал глухо. — Норман, для тебя в архивах найдётся работа. Подними всё. Всё, что можно, о Повелителе Роя. О культах, ему посвящённых. О дарах. О параде планет. Всё, слышишь?

Старик молча кивнул, в его глазах горел лихорадочный огонь исследователя, столкнувшегося с тайной века.

— Гастон, позаботься о Ванессе, — приказал Джон. — И как только она придёт в себя, присоединяйся ко мне. — Он помолчал, глядя на тонкое, бледное лицо девушки на руках у воина. — Похоже, мы сунули голову в осиное гнездо. Или в пасть к твари куда страшнее.

Дверь камеры со скрипом отворилась, в проёме показалась встревоженная, потная физиономия профессора фон Кейцеля.

— Профессор, — рявкнул Джон, не давая ему и рта раскрыть. — Я, кажется, просил не мешать.

— Да, но крики... — профессор запнулся, его взгляд упал на безжизненное тело Руфуса на койке, и лицо его вытянулось. — Вы... он... вы убили его? — заикаясь, выдавил он.

— Послушайте меня внимательно, — Джон шагнул к нему, понизив голос до ледяного шёпота. — В ваших же интересах забыть всё, что вы здесь видели и слышали. Сегодня, здесь, ничего не было. Тело этого человека, — он кивнул на труп, — будет кремировано сегодня же. Все записи о нём уничтожены. Если хоть слово выйдет за пределы этих стен, если я узнаю, что вы кому-то проболтались, — он сделал паузу, давая профессору прочувствовать всю тяжесть угрозы, — вас ждут большие неприятности. Очень большие. Такие, по сравнению с которыми ваши пациенты покажутся вам милыми собеседниками.

У Самуэля фон Кейцеля пересохло во рту. Ладони мгновенно вспотели, в ногах появилась предательская дрожь. Он мелко, часто закивал, не в силах вымолвить ни слова, глядя в глаза человеку из организации, о которой даже шептаться боялись.

Они покидали «Ангестхолл» в тревожном, тяжёлом молчании, которое нарушал лишь скрип гравия под колёсами кареты. Гастон, тяжело дыша, с бережной заботой вытирал пот со лба Ванессы. Девушка куталась в шаль, неподвижно уставившись в одну точку, её тело била мелкая дрожь.

— Может, зря вы отпустили Хелструма на задание в одиночку? — обеспокоенно спросил Норман, потирая рукавом стёкла толстых очков.

— Не думаю, что в Вилфорде ему что-то угрожает. Дело пустяковое — изобличить взяточника и карьериста, — задумчиво отмахнулся Джон. В данный момент его больше беспокоило душевное состояние Ванессы, хоть он и старался не смотреть ей в глаза, чувствуя осадок вины.

— Да, но юноша бы мне очень пригодился в библиотеке, — разочарованно вздохнул Норман.

— Он уже не мальчик и полностью готов к полевой работе, — сурово ответил Джон, давая понять, что не хочет продолжать этот разговор. — К тому же за ним есть кому присмотреть.

Норман Джакоби, старый архивариус, посвятивший всю жизнь изучению мрачных тайн этого мира, впервые за долгие годы чувствовал не просто страх. Он чувствовал благоговейный трепет.

Конечно, старику было куда легче с пытливым помощником, но, к сожалению, наставник имел на Хелструма иные виды. Впереди была работа. Огромная, опасная работа, от которой могла зависеть судьба не только их маленького отряда, но и, возможно, всего, что им дорого. И от этого предвкушения на душе старика делалось сладко и холодно.

Глава 3

Глава 3 Всё имеет цену

Она была прекрасна. Как всегда. Длинные светлые волосы горели расплавленным золотом в лучах солнца, что лились из распахнутого окна. Вместе со светом в комнату врывался гул улицы и густой, сытный запах свежего хлеба из пекарни через дорогу.

Ее руки, заботливые и нежные, всегда пахли мукой и теплом. Даже тяжёлая работа, что старит любую женщину, пощадила бархатную кожу.

Он лежал, уткнувшись головой ей в колени, и боялся открыть глаза, боялся разрушить видение. Вместо этого он рисовал в сознании ее очаровательную улыбку, синие глаза, на дне которых, точно камешки в омуте, таилась печаль.

— Мне пора. Скоро смена, — её ласковый голос коснулся его слуха, мягкий, как ворс тёплого пледа. Рука гладила короткие, цвета выгоревшей соломы, волосы.

— Останься, — взмолился он и отчаяние в его голосе было настоящим, выжженным до дна. Он накрыл своей ладонью её руку, чувствуя, как вместе с теплом уходит тоска. — Прошу тебя.

— Ты же знаешь, нельзя, — попыталась она улыбнуться, успокаивая. — Неизвестно сколько у нас ещё времени в запасе. Может, снова придется бежать.

— Мне здесь нравится. Мы столько искали тихое место, а когда нашли — ты опять хочешь сорваться?

— Для нас нет тихих мест, — слеза, сорвавшись с её ресниц, упала ему на лоб. Обжигающе холодная. — Я хочу уберечь тебя, мой мальчик.

Скрип половицы за дверью полоснул по тишине, как нож. Они замерли, вслушиваясь в тяжелые шаги, приближающиеся в своей неумолимости.

— Пожалуйста… останься, — прошептал он, уже зная ответ.

— Я люблю тебя, — выдохнула она, и её слова потонули в грохоте выбиваемой двери.

Джори открыл глаза, пробуждение оказалось нестерпимо болезненным. Волосы прилипли ко лбу мокрыми прядями, во рту стоял привкус крови, горло драло так, будто он глотнул битого стекла. Кого-то он сжимал в кулаке. Лора. Она сидела рядом, и её свободная ладонь уже касалась его лба, убирала липкие волосы, гладила.

— Снова кошмар? — тихо спросила она, протягивая бурдюк.

Джори молча кивнул, жадно припал к горлышку, расплескивая воду, когда фургон на ухабе мотнуло в сторону.

— Не мудрено. Вторые сутки трясемся, тут и не такое. Дороги развезло, петляем, как зайцы. Коул торопится в Гертрам толком ничего не объяснив.

Юноша потрогал распухшую губу и тихо вздохнул.

Это был приступ?!

Лора молча кивнула.

Прости, если навредила. Ты с такой силой сжал зубами рукоять ножа, я испугалась что на очередной кочке вывихну твою челюсть. В её голосе звучала нескрываемая тревога.

Боюсь даже представить, что со мной будет, если тебя не окажется рядом, сказал он задумчиво глядя через оконце на раскисшую от дождей дорогу.

— Что ты там высматриваешь? — Лора усмехнулась без веселья. — Серость и дождь. Да рожи крестьян, которых наш кучер грязью окатывает.

До сих пор удивляюсь, как мы с такой ездой никого не задавил.

Словно в подтверждение её словам, повозку как следует тряхнуло.

Он что нибудь тебе сказал? Угрюмо спросил Джори.

Сестра была права: за окном, насколько хватало глаз, под низким свинцовым небом расстилалась унылая, вязкая равнина.

— Чего молчишь? — напомнил он, силясь разглядеть её в полумраке фургона.

Девушка распустила длинные каштановые волосы, чтобы скрыть багровый синяк под глазом. Сидя напротив, деловито натирала серебряное навершие арбалета — хищную голову ястреба.

— Я не спрашивала. Не сказал — значит, так надо, — буркнула она, не поднимая глаз. Ты ведь знаешь, я не из пытливых! И прекрати пялиться, мне итак погано. До сих пор испытываю стыд за свою беспечность. Если бы не тот крестьянин...

— Эй, я ведь просто спросил, — мягко

сказал он, подавляя привычную колкость. Не будь к себе такой строгой, Джори лукаво улыбнулся. Похоже синяк на лице стал меньше. А как ребро?

Поняв, что шуток не будет, она расслабилась.

— Твои припарки помогли. Спасибо, брат. — Она подалась вперед, взъерошила его волосы и улыбнулась. Искренне, по-настоящему.

Джори тихо вздохнул и положил голову ей на плечо, чувствуя, как отпускает мигрень. Его рука сама потянулась к её волосам, но замерла на полпути. Он одернул себя, в очередной раз поймав на мысли, что они — другие. Её волосы не цвета расплавленного золота.

Коул сидел на козлах, кутаясь в промокший плащ, погруженный в тягостные мысли. Фургон, запряженный четверкой лошадей, тащился по проселку к Гертраму — второму по величине городу старой империи. Коул спешил, пока весенняя распутица совсем не съела дороги. На пятом десятке лет у него не было ни дома, ни семьи — лишь бесконечные тракты, да розыскные листы с пометкой «живым или мертвым». Охота была смыслом его жизни. Не смотря на внешне помятый вид, выглядел он гораздо моложе своих лет. Седая щетина и неряшливость служили лишь для отвода глаз нередко выручая охотника за головами фактором внезапности.

Юные спутники, голубоглазый Джори и кареглазая Лора, были сиротами, подобранными им в разное время на разоренных мятежом землях. Почти ровесники, они оба отказались от прошлого, словно смыв с себя старую кожу.

Мальчишку Коул нашел два года назад в портовых доках Думбрека. Выслеживая банду работорговцев. Дельце оказалось весьма изнурительным, прикончив дюжину головорезов, он так и не добрался до покупателя. В трюме корабля было пусто: торговцы почуяв неладное уморили живой товар голодом. Десятки немытых, бездыханных тел лежали друг на друге, никому ненужные,упрекая своими мертвыми пустыми взглядами охотника Коула. Он задержался всего на день, валяясь пьяным в одном из борделей Думбрека.Уже уходя, Коул почувствовал, как чья-то рука, слабая, как птичья лапка, вцепилась в его сапог. Это был полуживой парнишка, с чумазым лицом и большими словно блюдца голубыми глазами. Коул отдал заморыша в ближайший приют на попечение сестёр милосердия, приплатив серебром за лишние хлопоты. Каково же было его изумление, когда через семь дней окрепший юнец сам нашел его. Коул гнал его бранными словами, угрозами, оставлял связанного на дороге, путал следы. Даже пристроил в закрытый храмовый пансионат, надеясь что строжайшая дисциплина поубавит прыти несносному мальчишке. Но Джори с неприклонным упорством продолжал, следовал за ним тенью. В конце концов Коул сдался, оставил мальчишку при себе оруженосцем, а потом и привык. Даже привязался. Джори был вспыльчив, неразговорчив, напоминая ослиным упрямством самого Коула в молодости. На расспросы о своём прошлом отвечал уклончиво и нехотя . Хотя Коул не раз слышал, как парень зовет кого-то во сне, просыпаясь в холодном поту или того хуже страдает судорожными припадками.

Так и колесили они вдвоем почти год, пока судьба не столкнула их с Лорой. В провинции Лэнд-рей один из баронов, Дуган Худ поддержавший мятеж против короны, предал огню в своей вотчине десятки деревень. На пепелище одной из них, среди остовов печных труб и трупного смрада, они нашли её — худую, растрепанную девчонку с пустыми, загнанными глазами. Позже, когда к ней вернулась речь, Лора поведала им свою историю.

В тот день они с матерью были во дворе, когда в дом ворвались люди барона. Мать успела спрятать её в погреб. Сквозь щели в полу Лора видела, как мать зарубили топором. Кровь хлестнула на доски, закапала ей на лицо, обжигающе горячая, словно воск. Потом убийцы выволокли тело матери на задний двор и надругались над трупом. Всё это Лора видела сквозь дым горящего дома в котором прошла её юность. Из погреба через тайный лаз девочка выбралась в сточную канаву. Оттуда, вся в нечистотах, она смотрела на ужас, что творился вокруг. Тела убитых сложили на поляне, где обычно проходила летняя ярмарка. Среди убийц Лора не сразу узнала барона Худа. Господин сильно изменился, лицо осунулось, глаза запали, пёстрые одежды сменились на лахмотья украшенные какими-то молитвенными листами. Его шепот, хотя она была далеко, пульсировал у неё в голове, въедался в мозг. Тела сваленные в кучу, вспыхнули голубым огнём, обратившись в прах, который закрутился вокруг колдуна вихрем. Небо почернело, грянул гром, сверкнули две ослепительные молнии. А потом тучи рассеялись, и колдун с приспешниками исчез, оставив после себя только выжженную землю. Двое суток Лора бродила по пепелищу словно тень, пока их повозка не свернула на эту дорогу. Коул обычно ворчливый сам решил поехать этой дорогой, хотя Джори настаивал на окольной. Увидев бредущую по пустоши девочку с огромными карими глазами, полными невыносимого отчаяния, даже суровое сердце охотника дрогнуло. Они взяли её с собой. После пережитого кошмара живые люди стали для неё глотком воздуха. Изгой, выброшенный на обочину жизни, она понимала: одна она пропадет.

Через пару недель девчонка окрепла, хотя при виде чужих все еще жалась к Джори или хватала Коула за руку. Но появился аппетит, желание говорить. Коул, помня опыт с Джори, предложил выбор: с ними или в монастырь. Лора выбрала первое. Жизнь уже выбрала за неё.

Баронский мятеж имперская армия подавила быстро. Но край долго не мог оправиться, а его жители несли клеймо предателей.

Насаженную на пику голову Дугана Худа они увидели на площади Тэрнхейма спустя два месяца.

Его смерть не вернёт в моё сердце покоя, я не испытаю вновь тёплых объятий матери, не увижу добродушной улыбки отца и не услышу звонкого игрового смеха братьев. Что толку пялиться на этот качан капусты? Убей я его лично, десять, сто, тысячу раз, это не вернёт моей семьи. Напрасно мы сюда приехали, Лора развернулась и сутулясь, пошла прочь, время от времени её плечи подрагивали в такт всхлипыванию. Джори бросился следом утешать девушку, чувствуя за собой вину. Ведь это он предложил сюда поехать. И только Коул остался стоять на месте, буравя холодным взглядом голову Дугана Худа, испытывая при этом неприятный зуд в левой руке, скрытой под перчаткой.

А троица продолжила скитаться по землям Санберры. Подростки взрослели, и Коул, глядя на них, все чаще задумывался о будущем. Пока наконец не решил обучить их всему, что умел сам: рукопашному бою, фехтованию, стрельбе, метанию ножей, слежке и врачеванию. Месяцы упорных тренировок не прошли даром, дети проявляли изрядное рвение, соревнуясь друг с другом в первенстве, а вместе с тем крепла их дружба.

Первой общей целью стали братья Салли, разбойничавшие близ Ханинга. Но как ни готовил Коул их морально, первый бой едва не стал последним для Лоры. Столкнувшись с безоружным мальчишкой, едва ли старше её самой она дрогнула, замешкалась. Бандит с завидным проворством выхватил нож и четыре раза ударил Лору в живот. Пятый удар нацеленный в сердце, принял на себя Джори, отразив играючи клинком. Душевные терзания веснушчатого пройдохи оказались в разы короче. Без колебаний он снёс голову убийце одним точным ударом. Трое суток Лора металась в горячке, цепляясь за свою жизнь. Коул обрабатывал и прижигал раны, Джори не отходил от неё, меняя припарки. Первое, что она увидела, придя в сознание — осунувшееся, усталое, но сияющее улыбкой конопатое лицо друга. В тот момент безбашенный сорвиголова позволил чувствам взять вверх, стыдливо пряча от Лоры слёзы радости. Коул своих эмоций не выдал, коротким кивком поприветствовав девушку. В его печальном взгляде, явственно тяготел груз вины.

— Не против компании, старик? — голос Джори вырвал Коула из задумчивости.

Дверь дилижанса со скрипом распахнулась, и юноша не дожидаясь приглашения, с завидной ловкостью взобрался на козлы.

Старик криво ухмыльнулся, подвинулся ближе, накинув парню на плечи край дождевой накидки, и протянул флягу. Джори принял её, запрокинул голову, подставляя веснушчатое лицо мелкой мороси, и сделал глоток, поморщившись.

— Кислятина, — сплюнул он.

— Сойдет для такой погоды, — зябко повел плечами Коул и широко улыбнулся. — Продрог до нитки. Сейчас бы в бадью с горячей водой, косточки попарить.

— Да, звучит неплохо— буркнул юноша и перисиливая себя, сделал ещё глоток из фляжки.

Тьфу, дрянь! Кто вообще придумал пить это прокисшее кобылье молоко? Раздраженный, он чуть ли не насильно впихнул флягу Коулу в руки.— От этой погоды одна хвороба. Теперь понятно, почему местные такие угрюмые: небо льет, под ногами хлюпает. Не жизнь, а сказка. А ты в ней не то пиявка, не то гнус!

— Знаешь, пацан, я порой забываю, кто из нас старик, — хмыкнул Коул. — Твое ворчание бодрит. Даже чувствую себя моложе.

Джори уставился на него, состроив серьезную мину.

— Как называется эта напасть? Сарказм?!— язвительно произнёс он,грубо передразнивая интонации Коула. — Никогда таким не болел!

Повисла пауза, а затем мужчина разразился хриплым, каркающим смехом, перешедшим в кашель. Джори же снова ушел в себя.

— Коул, она чуть не погибла, — сказал он глухо.

— Брось. Даже не начинай.Риск был, есть и всегда будет! С нашей работой или без неё. В этом беспощадном и суровом мире выживают только хищники!

— Знаю, — голос юноши зазвенел. — Но ей с нами не место!

— Согласен, — спокойно ответил Коул. — Не место. Но это её выбор.

— Я не хочу, смерти Лоры! В трактире, если бы не тот мужик… — Джори осекся, сверля Коула взглядом. — Ты бы не успел. Стоял бы и смотрел, как она подыхает. А я не хочу,как в Ханинге ждать её последнего вздоха.

— Слушай сюда, парень, — жестко оборвал его Коул. — Возьми себя в руки. Все было под контролем. Лора — боевая девка, она бы так просто не далась.

Повисла тягостная тишина, прерываемая фырканьем лошадей и тихим скрипом колёс дилижанса.

Коул бросил на юношу косой взгляд и только сейча заметил свежую рану на нижней губе. Похоже, что без приступа не обошлось.

— Пей давай и слушай, что старик скажет. Сказал он со вздохом и протянул бурдюк с водой.

Джори хмурился, во рту всё ещё было горько, только не понятно, от кислого молока или обиды. Наконец он взял бурдюк и сделал большой глоток, промочив горло.

— С нами ей опасно, да, — Коул жестом остановил его, давая понять что ещё не закончил. — Испытания закаляют характер, поверь она может за себя постоять. Да и кто сказал, что та, другая жизнь для неё? Наша страна — один большой котел с дерьмом. Нет тут тихих мест, где можно спокойно переждать грядущую бурю!

Джори молчал, переваривая.

— Или ты думаешь, какой нибудь мельник, или пастух,защитит её лучше нас? Нет, парень. Мы её семья. С нами ей будет безопаснее.

Коул обнял юношу за плечи.

— Балбес, — голос его стал мягче. — Я люблю вас. Вы единственное, что у меня есть в этой паршивой жизни.

По морщинистой щеке скользнула слеза. Коул смахнул её, делая вид, что поправляет ворот. Джори сделал вид, что не заметил, лишь теснее прижался к его груди.

Джори позволил себе устало улыбнутся, забавно, он ведь говорил тоже самое, когда обнимал Лору. Однако глубоко внутри юноша испытывал необъяснимую тревогу. Старик как мог пытался скрыть своё волнение под маской заботы. Однако что-то нехорошее назревало, Гертрам таил в себе некие перемены и Джори это не нравилось.

День клонился к вечеру, когда повозка выбралась на большак. Дорога здесь была вымощена камнем, и лошади, избавленные от необходимости увязать в грязевой жиже, резво прибавили ход.

Джори вдруг заметил, что капли дождя оставляют на его одежде чёрные, маслянистые разводы. Он недоуменно посмотрел на Коула.

— Похоже, мы почти на месте, — угрюмо обронил старик. — Лезь обратно в повозку и закройся поплотнее. Чтоб ни единой щели! Понял меня?

Мальчишка коротко кивнул и проворно скрылся в нутре дилижанса, напоследок громко хлопнув дверью.

Коул укрыл лицо от ядовитой мороси клетчатым платком, после чего, порывшись в сидельной сумке, перекинутой через плечо, извлёк большие выпуклые очки с толстыми стёклами — такие обычно защищают глаза гномьих кузнецов от нестерпимого жара. Благодаря особому стеклу мир вокруг сделался черно-белым, но это нисколько не мешало править лошадьми.

Вскоре повозка влилась в вереницу гружёного транспорта, следовавшего через главные ворота в Гертрам. Это был единственный въезд для телег, и он, как всегда, оказался забит торговцами, фуражирами и скотоводами. Коул мог бы попасть в город и пешком — через западные или восточные ворота, — но бросать повозку с имуществом не хотелось: её тут же обокрали бы, а для смеха ещё и сожгли.

Город Гертрам, как и сама провинция, носил одно имя, что порой вызывало замешательство среди приезжих. При этом он являлся крупнейшим металлургическим центром региона. Чёрный дым десятков плавилен, работавших днём и ночью, наглухо застилал небо. Жители давно свыклись с полумраком, спёртым воздухом и пеплом, вечно кружащим в вышине. Многие носили респираторы; бедняки же прикрывали лица платками. На улицах, особенно в трущобах, часто находили тела тех, кто не выдерживал вредных испарений. Власти предпочитали закрывать на это глаза — прибыли от торговли металлом с лихвой окупали любую беду.

Река Варна, берущая начало в Витвельмовых горах — на языке гномов Вдовьих горах, — делила город надвое. Весенние паводки делали её буйной, но систему шлюзов и водоотведения возвели низкорослые инженеры, чьи шахты в сердце скал служили главным источником руды. Благодаря гномам в Гертраме появился речной порт, питавший одну из важнейших торговых артерий Империи.

Бедные кварталы лепились вдоль внешней границы города и главной промышленной зоны, представляя собой нагромождение обветшалых лачуг и ночлежек, кишащих клопами и воришками. Богатый же район на противоположном берегу был укрыт от смога и пепла гигантским стеклянным куполом, возведённым за баснословные деньги теми же непревзойдёнными мастерами. Когда на город опускалась ночь, огни, освещавшие купол изнутри, делали его похожим на цирковой шатёр — ослепительно яркий, пёстрый, завораживающе красивый. Он умело пускал пыль в глаза зевакам и наивным мечтателям.

Въезд преграждала опущенная решётка, у которой стояли четверо стражников в чёрных пластинчатых доспехах и кольчужных шишаках с опущенными забралами.

— Дорожная пошлина — десять имперских марок за фургон и лошадей, — раздался искажённый респиратором голос. — Если с торговыми целями — ещё десять. И, учитывая перенаселение, с недавнего времени налог на воздух — ещё десять марок.

Коул готов был поклясться, что последние слова стражник произнёс с откровенной насмешкой. Не вступая в пререкания, он молча достал грамоту с алой печатью и сунул её стражнику под забрало.

— Мы не принимаем расписок, — буркнул тот. — Да и читать я не умею!

— Это особое предписание, — сухо ответил Коул, пряча усмешку под платком. — Владелец сего документа находится под защитой Ордена ведьмоловов и не может быть задержан!

— Так тебя никто и не держит, — упёрся солдат. — Уплати пошлину и поезжай. Закон есть закон.

Тут из караулки вышел воин в зелёном плаще с офицерскими серебряными эполетами.

— Бронски, в чём задержка? — пролаял он. — Их всех надо пропустить до комендантского часа!

— Простите, господин лейтенант, торговец отказывается платить, бумажки свои суёт, — залепетал стражник.

— Молчать! — рявкнул командир, решительно шагнул ближе и взял документ из рук подчинённого. Ему хватило беглого взгляда: плечи офицера мгновенно расправились, выправка сделалась жёстче. — Пропустить! — приказал он со сталью в голосе. — А ты, Бронски, до конца месяца будешь сортиры драить. Я тебе устрою «налог на воздух»! Марш с глаз долой!

Коул самодовольно хмыкнул, отметив про себя, что Орден охотников на ведьм пользуется непререкаемым авторитетом.

— Прошу простить моих подчинённых, они ещё зелёные, — сдержанно произнёс лейтенант, возвращая бумагу.

Коул ответил лёгким поклоном.

— Господин офицер, я в городе впервые. Не подскажете, где найти ночлег для гильдейских или цеховиков?

— В нижнем городе есть только одно такое место. Таверна «Пьяный висельник». Западнее бедных кварталов, ближе к пристани.