Идущие алой тропой

— Четыре дня спустя человека, подходящего под его описание, нашли в окрестностях Шепчущего леса и доставили сюда. При поступлении пациент был невменяем. Последствия трагедии сломили разум этого благочестивого человека. Речь его… граничила с ересью и богохульством. — Барлоу вновь сделал паузу, давая Норману время написать слова, скрипя в тишине пером. — В протоколе отметить: невменяемость больного подтверждена профессором фон Кейцелем. К делу прилагаются копии отчётов, в которых Самуэль подробно излагает свои наблюдения и беседы с Руфусом Бриером.

Человек на кровати не реагировал. Он лишь раскачивался, и его тень на стене раскачивалась вместе с ним, словно жила своей, отдельной жизнью.

— Тот ли это человек? — спросил Барлоу, глядя на ссохшуюся фигуру. — Руфус Бриер был тучен и гораздо моложе.

— Это он, — тихо, устало проговорила девушка из-под капюшона. — Я коснулась его сознания. Имя своё он помнит, но разум его — осколки в темноте. Обычный допрос бесполезен. Только погружение.

— Для этого ты здесь, Ванесса, — кивнул Барлоу. — Ментальный допрос. Третий уровень.

Он смотрел ей в глаза и видел в них немой укор, но был непоколебим.

— Я готов принять любой груз, — он положил руку ей на плечо. — И ответственность за всё, чем бы это ни обернулось.

— Хорошо, — выдохнула она, отворачиваясь и пряча блеснувшие в глазах слёзы.

Старик, кряхтя и постанывая, опустился на колени. Достал из-за пазухи циркуль и с ювелирной точностью вычертил на каменном полу большой круг, внутри которого расцвела сложная пентаграмма. Затем он расставил по углам камеры четыре чёрные свечи и зажёг их. Воздух наполнился тяжёлым, сладковатым запахом ладана, серы и корицы.

Гастон подошёл к койке и, словно куклу, уложил обессиленного Руфуса на спину. Связал ему ремнями руки и ноги. Тот не сопротивлялся, глядя в потолок пустыми глазами.

Архивариус приблизился к пленнику и надел ему на шею кожаный кисет, на котором гномьей вязью были вырезаны руны. В мешочек он вложил обгорелое перо, мышиный хвост и немного земли, собранной на пепелище храма. Заботливо посмотрел на Ванессу:

— Они помогут тебе в качестве якоря, чтоб не пропасть во мраке.

Девушка вымученно улыбнулась и, склонившись, нанесла белой краской на лоб и щёки бывшего священника сдерживающие символы.

— Мы готовы, господин, — прошептал Норман Джакоби, осеняя себя знаком защиты и отходя в угол, где принялся бормотать молитву.

Ванесса сбросила мантию. В дрожащем свете свечей её хрупкое тело, обёрнутое лишь в тонкую, полупрозрачную шаль, казалось обнажённым. Сквозь ткань проступали контуры розоватых ореолов сосков. Бледную кожу рук до плеч покрывали письмена — они, казалось, слабо светились в полумраке. На запястьях змеились жёлтые браслеты. Гастон, стараясь не смотреть, закрепил на каждом из них по ладанке, из которых тут же потянулся белый, пахнущий полынью дым.

Их взгляды встретились. Воин поспешно отвёл глаза, чувствуя, как краска заливает щёки, — медиум, без сомнения, прочла его мысли, скользкие и постыдные в этом месте скорби. Ванесса слабо улыбнулась уголками губ, распустила длинные, чёрные как смоль волосы и, когда все отвернулись, едва заметно подмигнула Гастону, заставив его сердце пропустить удар.

Босая, она ступила в центр круга. Пламя чёрных свечей заметалось, письмена на её руках вспыхнули ярче, словно по ним пробежал огонь. Она воздела руки, и тело её начало медленно извиваться в такт музыке, которую слышала только она. Белый дым от ладанок окутал её, струясь меж пальцев, обвивая стройные ноги. Архивариус заворожённо следил за ней, но, спохватившись, уткнулся взглядом в пыльный пол. Ванесса замерла, закатив глаза так, что видны были только белки. Тяжкий, вырвавшийся из самой глубины стон сорвался с её губ, и она рухнула на колени.

В то же мгновение Руфуса Бриера затрясло. Тело его выгнулось дугой, силясь порвать ремни. На губах выступила розовая пена, и в гнетущей тишине раздался жуткий, леденящий душу звук — скрежет зубов, который, казалось, шёл не изо рта, а из самой преисподней. Гастон, не мешкая, шагнул к нему, с силой разжал челюсти и вставил между зубов рукоять ножа, чтобы несчастный не откусил себе язык.

Барлоу замер, сжимая в руке круглый металлический амулет. Он знал цену таким допросам. Для Ванессы это было не впервые: мигрени, рвота, носовые кровотечения — лишь малая часть последствий. Её будут преследовать кошмары. Настоящая цена — для допрашиваемого. Кровоизлияние, разрыв сердца, удушье, вечное безумие. Или, что хуже, возвращение из-за грани не одного. Ванесса боялась не смерти подопечного. Она боялась того, что может прицепиться к его разуму, как репей, и притащиться следом за ней в явь. За тонкой гранью грёз, куда она проникала, обитали фантомы. Обычно они были бессильны, но однажды один из них прорвался, оставив в её душе рваную рану, которая не заживала до сих пор. Барлоу знал об этом. И молчал. Цель оправдывала средства.

---

Мир грёз распахнулся перед Ванессой, приняв в свои холодные объятия. Без труда она скользнула в чертоги разума Руфуса Бриера. То, что она там увидела, заставило бы содрогнуться любого. Жизнь этого человека — от беззаботного детства до жуткого финала — пронеслась перед её внутренним взором, как страницы книги, написанной кровью на коже мертвеца. Недели назад это был другой человек. Теперь же от него осталась лишь пустая, гулкая оболочка, в которой поселился ужас. Ужас, у которого был голос. И голос этот она слышала сейчас так же ясно, как биение собственного сердца. Он звал её. Он звал их всех.

---

Предзакатное солнце клонилось к горизонту, и его последние лучи, густые и тягучие, как растопленный янтарь, лизали шпиль собора Искателя — покровителя путешественников, торговцев и авантюристов, к вящему негодованию местных святош, вынужденных делить небесного заступника с проходимцами и плутами. Жители Гацбурга вытекали из храма после вечерней мессы, торопливо разбегаясь по своим делам, пока свет не покинул улицы окончательно.

Рыжий кот, грациозно потянувшись всем телом, спрыгнул с нагретого забора. Он скользнул в приоткрытые ворота, ловко лавируя меж сапог лоточника Фераса, пропахших тухлой рыбой, и едва увернувшись от пинка его младшего отпрыска — мальчишки с жестокими глазами, что мучил животных ради забавы. Кот проник в просторный зал собора в поисках покоя и, быть может, подачки. Служители в серых рясах, шаркая мётлами по каменным плитам, готовили храм к ночи и не обращали на животное внимания.

— Пушок, — ласковый детский голос разрезал тишину нефов. — Иди ко мне, малыш. Я для тебя рыбки оставил.

Кот узнал голос, и в нём словно что-то дрогнуло. Задрав хвост трубой, он неторопливо, с достоинством, подошёл к светловолосому мальчику лет двенадцати, трущемуся у колонны. Ребёнок подхватил кота на руки, прижал к груди и принялся гладить за ухом, шепча что-то ласковое. На раскрытой ладони появилось лакомство, мгновенно исчезнувшее под одобрительное урчание.

— Руман, мальчик мой, что это у тебя? — раздался спокойный, глубокий голос. Коротко стриженый мужчина средних лет в золотисто-зелёной рясе настоятеля приблизился к ним бесшумно.

— Прошу простить, отец Бриер, — мальчик виновато опустил глаза, но кота не выпустил. — Это всего лишь кот. Не прогоняйте его, пожалуйста.

— С чего ты взял, что я прогоню такого красавца? — мягко улыбнулся Руфус Бриер, источая доброту морщинками в уголках глаз. — Благодаря Пушку в нашем погребе нет мышей. Он тут свой.

Настоятель протянул мозолистую ладонь, и кот с удовольствием потёрся о неё, жмурясь от удовольствия.

— Его многие обижают, — в голосе мальчика послышался горький упрёк. — Он ведь не сделал ничего плохого. Или он заслужил это только потому, что слабее?

Руфус положил тяжёлую руку на плечо ребёнка.

— Ты хороший мальчик, Руман. В твоём сердце живёт добро, а это редкий дар в нашем мире. Те, кто причиняет боль слабым, носят в груди лишь ледяной страх. Они боятся собственной тени, поэтому им нужно кого-то ломать. Мы же служим здесь для слабых. Ты и я несём в сердцах любовь Искателя, а он не делит людей на сильных и слабых. Он видит лишь чистоту помыслов. Обещаю тебе: я не дам в обиду Пушка. Как и всякого, кто ищет защиты под этими сводами.

Он ласково потрепал мальчика по светлым волосам, и в этот миг все трое — священник, ребёнок и кот — казались островком покоя в угасающем дне.

Кот зашипел внезапно, яростно, разрывая тишину. Шерсть на его спине встала дыбом, превратив рыжего зверька в ощетинившегося демона. В то же мгновение все свечи в храме погасли разом, словно великан задул их одним дыханием. Полумрак рухнул на зал, тяжёлый и вязкий, как болотная жижа, сомкнувшаяся над головой утопленника. Мальчик вскрикнул — острые когти полоснули по руке — и выпустил кота. Животное, подчиняясь древнему, животному инстинкту, метнулось прочь, в самую глубокую тень, мелькая пушистым хвостом меж деревянных лавок.

В глазах галки, кружившей над куполом храма в вечернем небе, отражались первые огни зажигающихся уличных фонарей. С высоты птичьего полёта фантом Ванессы, притаившийся в зрачке пернатой твари, увидел их. Силуэты, скрытые тенями, бесшумно занимали позиции вокруг святилища, держась на почтительном, выверенном расстоянии. Их было двенадцать. Двенадцать фигур в алых мантиях, глубокие капюшоны скрывали лица. Они стояли на равном удалении друг от друга — живые вехи, расставленные чьей-то жестокой волей.

Поодаль замерли ещё четверо. Эти выделялись даже сквозь пелену сумерек.

Первый — лысый мужчина, чей череп был сплошь покрыт письменами, уродуя кожу словно ожоги. Бардовый плащ тяжёлыми складками лежал на его плечах. В руках он сжимал витой деревянный посох, увенчанный бледно-зелёным кристаллом размером с куриное яйцо. Камень пульсировал тусклым светом, словно дышал в такт чему-то древнему.

Слева от него застыла фигура в приталенном чёрном камзоле, полы которого ниспадали до самой земли. Андрогинные черты лица и острые, нечеловеческие очертания ушей выдавали эльфа. Но бледная, почти прозрачная кожа и глаза, красные, как капли крови на снегу — альбинос, выродок, изгой даже среди своих.

Справа возвышался боров. Массивный, немыслимых габаритов, он нависал над остальными, как каменная глыба. Тело его было почти обнажено, под бочкообразным животом болталась набедренная повязка, едва прикрывающая пах. Раскосое лицо великана с узкими щёлочками глаз и длинными, тонкими усами, свисавшими до подбородка, казалось почти комичным, если бы не исходящая от него волна звериной, нечеловеческой мощи. Голова была выбрита наголо.

Позади троицы, почти растворяясь в сумерках, стояла четвёртая фигура — худая, сгорбленная, в жёлтом, как осенний лист, плаще. Лицо скрывала белая фарфоровая маска с изображением плачущего женского лика. В провалах глаз зияла лишь чернота — абсолютная, непроницаемая.

Вся нелепая компания, казалось, упиралась в невидимую стену. Никто не мог ступить ни шагу вперёд. Лысый колдун резко вонзил посох в землю у своих ног. Из складок плаща он извлёк кривой, змеящийся кинжал и, не сводя взгляда с собора, полоснул им по собственной ладони. Плоть послушно раскрылась, кровь хлынула на иссохшую землю. Нараспев, гортанно читая заклятье, слова которого не предназначались для человеческого слуха, он окровавленной рукой схватился за кристалл.

Земля содрогнулась. Глубоко под фундаментами Гацбурга что-то глухо заворчало, просыпаясь.

Как по команде, двенадцать алых фигур вокруг храма в полнейшем, жутком молчании перерезали себе глотки. Ножи блеснули в последнем свете зари, и священная земля вокруг храма окрасилась чёрным, осквернив это место. Ударная волна, невидимая, но чудовищной силы, прокатилась по округе. Стеклянные витражи храма взорвались каскадом разноцветных брызг — тысяча осколков, словно проклятое конфетти, обрушилась внутрь, врезаясь в тела, раздирая плоть. Глаза мальчика Румана успели запечатлеть чудовищное: кусок стеклянной мозаики, на котором ещё угадывался лик святого, снёс голову одному из монахов. Обезглавленное тело сделало два нетвёрдых шага, заливая пол фонтаном крови, и рухнуло. Ладонь настоятеля закрыла ребёнку глаза, но было поздно — ужас уже коснулся его сознания. Птицу-наблюдательницу размазало об стену храма невидимой силой, оставив лишь кровавое пятно да горстку перьев.

Жители Гацбурга в страхе забивались в дома, запирая двери на все засовы, прижимая к груди детей и шепча молитвы, обращённые к богам, которые, казалось, спали в эту ночь. Даже констебли, позабыв о долге, предпочли сохранить свои жизни, укрывшись в камерах вместе с задержанными дебоширами и нарушителями порядка.

Фантом Ванессы, выброшенный из убитой птицы, на миг повис в воздухе, ища новое пристанище. Он потянулся было к коту, трясущемуся от страха в сточной канаве, но что-то удержало его.

Алые мантии на поляне бесшумно оседали на землю, словно тел, что их носили, никогда и не существовало. Пустая одежда, удерживаемая на весу лишь чьей-то злой, насмешливой волей, колыхалась на лёгком ветру. Только круги выжженной дотла травы отмечали места, где стояли принесённые в жертву.

Энергия ритуала, дикая и необузданная, втекала в обладателя посоха, наполняя его чудовищной силой. Глаза колдуна вспыхнули зелёным огнём, когда он выбросил вперёд увенчанную перстнями руку. С тонких губ сорвался крик — нечеловеческий, торжествующий. Округу на миг озарило голубой молнией, что ударила в невидимый купол над храмом, разбив защитный барьер вдребезги каскадом ярких искр.

Внутри храма трое мужчин с изрезанными осколками лицами, истекая кровью, налегали на массивный засов дверей. Вторая молния ударила точно в створки. Двери разлетелись в щепки с таким грохотом, будто сам великан выбивал их. Тяжёлый дубовый брус, вращаясь в воздухе, размозжил голову одному из защитников. Второго отбросило к стене и пригвоздило к ней металлическими петлями, пробившими грудь насквозь. Обугленные, дымящиеся останки третьего, в которого попал основной разряд, тихо тлели в проломе, распространяя тошнотворный запах горелого мяса.

Свечи в храме полыхнули ядовито-зелёным пламенем. Свет заметался по стенам безумными тенями, выхватывая из мрака картины разрушения, смерти, кровавой каши на полу. Всё это безумие наблюдала маленькая серая мышь, притаившаяся на полке со священными текстами. В её крошечных глазках-бусинках плясали отражения людей в серых рясах, чья кожа вдруг начала плавиться, стекать с костей, как горячий воск, обнажая жёлтые черепа. Жуткую картину агонии сопровождали вопли, от которых кровь стыла в жилах.

В храм, перешагивая через обугленные останки, неспешно вошёл колдун, опираясь на посох; письмена на его лице светились зелёным огнём. Камень в навершии пульсировал в унисон с его сердцем, переполненный силой. Один из храмовников, обезумев от страха, бросился на него, подняв над головой тяжёлую скамью. Колдун криво усмехнулся. Тонкая, яркая нить сорвалась с его крючковатого пальца и рассекла тело атакующего от ключицы до паха ровно, как хирургический скальпель. Кровь с шипением оросила ближайшую стену.

Перемазанный сажей, в изодранной, залитой кровью робе, мальчик Руман бросился к запасному выходу. Но удар в висок рукоятью сабли отбросил его бездыханное тело на холодный каменный пол. В проёме возникла стройная фигура эльфа в чёрном камзоле. Он брезгливо вытер гарду сабли рукавом. Следом, сгибаясь, вошла фигура в жёлтой мантии, неся на плече ещё одно юное, безвольное тело. Языки пламени выхватывали из-под плачущей маски незнакомца блеск вертикальных, нечеловеческих зрачков. Полуобнажённый гигант топтался снаружи, безуспешно пытаясь протиснуться в узкий дверной проём, но его чудовищная туша застревала. Эльф лишь презрительно фыркнул.

По полу, залитому кровью, ползли несколько искалеченных служителей храма. Они хватали колдуна за полы плаща, моля о пощаде. Чародей прошёл мимо, не удостоив их взглядом. Зато эльф-альбинос виртуозным движением сабли обезглавил их походя, даже не сбавляя шага. Головы покатились по плитам, подскакивая на неровностях.

— Давай же, жрец! — голос чародея сочился ядовитой насмешкой. Он указал посохом на трясущегося мальчишку за своей спиной. — Солги перед лицом своего бога. Скажи, что всё будет хорошо. Что он не умрёт в мучениях. И твой бог ответит на мольбы, явив нам чудо возмездия. Прямо сейчас!

Гадкий, скрежещущий смех эхом прокатился по разрушенному залу, отражаясь от обгорелых стен.

Лицо священника было бледно, как мел, но сурово. Ни тени страха не мелькнуло в его глазах.

— Я служу ему не из страха, — голос Руфуса Бриера прозвучал твёрдо, с вызовом. — И не из желания обрести блага. Мне не нужны доказательства его могущества. Он облегчает мой путь, даруя любовь в сердце и железную волю. Даже сейчас.

— А я служу ради власти и могущества, — хищно оскалился колдун. — И мои боги куда щедрее твоего.

Небрежным, почти ленивым движением посоха он отшвырнул настоятеля в сторону. Тело с глухим стуком ударилось о мраморную колонну и безжизненно распласталось на полу. Взмахом руки чародей притянул к себе мальчика, вцепившись костлявыми пальцами в его голову. Прижав большой палец ко лбу ребёнка, он выкрикнул одно-единственное слово на языке, который не предназначался для людей.

Юноша оцепенел. Глаза его закатились, обнажив воспалённые от слёз белки, худое тело воспарило над землёй, сотрясаясь в конвульсиях. Из горла вырвался крик — не детский, а дикий, полный боли и вселенского отчаяния.

— Я показал тебе свои планы, — усмехнулся колдун, наслаждаясь агонией. — Рад, что ты их одобряешь.

— Что дальше? — скучающим тоном поинтересовался эльф, разглядывая свои безупречные ногти.

Колдун едва сдержал вспышку ярости от такой непочтительности.

— Дальше? — прошипел он. — Искатель укажет нам путь.

Небрежным движением посоха он отшвырнул настоятеля в сторону. Тело ударилось о колонну и распласталось на полу. Жестом он притянул к себе мальчика и, приложив большой палец к его лбу, выкрикнул:

— Узри мою мощь!

Зелёная молния, сорвавшаяся с его пальцев, ударила прямо в статую покровителя. Белый камень пошёл трещинами, словно паутина опутала его со всех сторон. Крупные куски с грохотом посыпались вниз, поднимая тучи известковой пыли. Статуя осела, рухнула, разлетевшись на груду обломков. На её месте, в центре каменного крошева, остался стоять глиняный сосуд высотой около трёх футов. Древний, покрытый пылью веков.

Эльф шагнул вперёд, но властный голос остановил его, как плеть останавливает собаку.

— Стой, Ширу! Твоё нахальство начинает меня утомлять. Но я пока не готов с тобой прощаться. Если у тебя в запасе есть девять жизней, как у кошки — прошу, вперёд.

Эльф злобно прищурил красные глаза, но отступил, сжав губы в тонкую линию, при этом отвесив небрежный поклон.

Чародей вытянул руку в сторону сосуда и резко сжал кулак. Глина затрещала, осыпаясь прахом. Изнутри вырвался сгусток синего тумана, закружился вихрем вокруг осколков, с шипением плавя каменные плиты. На лице колдуна играла самодовольная, торжествующая улыбка. Альбинос остался равнодушен, разглядывая носки своих дорогих сапог.

Туман рассеялся. На оплавленных, дымящихся плитах стояла небольшая резная фигурка из чёрного, как сама бездна, дерева. Она изображала насекомоподобное существо — множество конечностей, хитиновое тело, глаза, гранёные, как у мухи. От идола исходила такая мощная, древняя аура, что у чародея заломило виски, а к горлу подступила тошнота.

Сгорбленная фигура в жёлтом плаще бесшумно приблизилась к парящему мальчику и опустила на пол два других детских тела. Колдун, пересиливая дурноту, сжал посох крепче, заставляя три безвольных тела взмыть в воздух. Воздев над головой посох, зашептал — быстро, неразборчиво, заклинание лилось из него, как кровь из открытой раны. Кристалл на посохе затрепетал, от него потянулся белый, густой дым, который медленно окутал парящих детей. Колдун резко развёл руки в стороны. Дым закрутился смерчем и ворвался в ноздри и рты жертв.

Детские тела затрепыхались, словно куклы, которых дёргает за нитки безумный кукловод. Визжащие, леденящие душу крики разорвали пространство — это души, живые, чистые души силой вырывали из тел. Бестелесные тени заметались внутри дымного вихря, цепляясь за свои оболочки, но пальцы их проходили сквозь плоть, как сквозь дым. Танец отчаяния длился недолго. Камень в посохе жадно всосал в себя последние крики.

На пол упали три иссушенных, мумифицированных скелета, обтянутых пергаментной кожей. Время перелистнуло для них книгу жизни сразу на сотню лет вперёд.

Утомлённый ритуалом до дрожи в коленях, колдун направил пульсирующий кристалл на резную деревянную фигурку.

— Зачем ты нарушил мой покой, человек? — усталый, древний, как горные вершины, голос прокатился под сводами храма. Температура в зале упала мгновенно. Зелёное пламя погасло, погрузив всё в кромешный мрак. Тишина стала абсолютной.

— Соблюдай правила, Вестник, — голос чародея дрогнул, но он взял себя в руки. — Я утолил твой голод жертвой. Значит, мне задавать вопросы.

Мрачный, леденящий смех был ему ответом. Эльф, если бы только мог, побледнел бы ещё сильнее, тревожно сжимая саблю. Лишь фигура в жёлтом плаще оставалась неподвижной, как изваяние.

— Разве можно утолить саму Бездну?! Твои жалкие потуги вряд ли достойны моего внимания!

— Тогда, быть может, мне направить свои потуги на уничтожение этой статуэтки, чтоб голос твой канул в пустоте? — раздражённо выпалил колдун.

— Хорошо, — прошелестел голос из темноты, более смиренно. — Спрашивай. Но помни: у тебя мало времени. Моя сущность долго не выдержит в этой скорлупе.

— Где найти дары Повелителя Роя?

Тишина стала звенящей.

— Дары одного из древнейших? — в голосе Вестника послышалось неподдельное изумление. — Господина Тысячи Глаз? Всепожирающего? Тебе не хватит сил даже приблизиться к ним, смертный. Не то что овладеть. Ты гонишься за призраком...

— Ты мне поможешь, Вестник, — перебил его колдун, и на губах его заиграла зловещая, безумная улыбка. — Взамен я освобожу тебя из узилища.

— Ты?! — в голосе из мрака впервые прозвучало сомнение, смешанное с насмешкой. — Не думай, что сможешь обмануть меня, баас! Я вижу, кто скрывается за этим хрупким телом.

— За ним скрывается мой непоколебимый дух, демон! Моё имя Данзо! — отрезал чародей.

Пауза затянулась.

— Хорошо, — наконец произнёс Вестник. — Но поторопись. Скоро парад планет. Время приоткроет свои тайны. Звёзды укажут верный путь, человек, — последнее слово было выплюнуто с таким презрением, что, казалось, оставило кислотный ожог в воздухе.

Зелёный камень на посохе лопнул, рассыпавшись в пыль. Демон ушёл, оставив после себя лишь ледяной холод и чувство опустошения.

Стоны и шорох за спиной заставили колдуна обернуться. Отец настоятель, истекая кровью, пытался подняться, опираясь на обломок колонны.

— Глядите-ка, — разочарованно протянул чародей. — А он ещё жив. Какая потрясающая воля — цепляться за столь никчёмное существование.

Эльф уже скользил к священнику, поигрывая саблей.

— Не стоит, — жестом остановил его колдун. — Нельзя просто так избавляться от свидетеля нашего триумфа. К тому же он заслужил награду за своё упрямство. — Он обернулся к фигуре в жёлтом плаще. — Обрати его. Пусть познает ужас неизбежного. Пусть станет частью нашей веры.

Руфус Бриер, превозмогая боль, поднял голову. Сквозь красную пелену, застилавшую глаза, он увидел склонившуюся над ним белую маску с плачущим ликом. Сгорбленная фигура медленно, смакуя момент, сняла её, обнажая своё истинное обличье.

Священник хотел закричать. Он открыл рот, но боль в сломанных ребрах лишила его голоса. Мир вокруг взорвался безумием, утопая в звуках зловещего, влажного чавканья.

Они покидали собор, когда первые языки пламени уже лизали деревянные скамьи. У выхода чародей остановился, вскинул руки и испустил волну нестерпимого жара. Жар этот жадно, с ненасытностью голодного зверя, поглотил всё, что могло гореть, превращая храм в гигантский погребальный костёр. Снаружи их ждал переминающийся с ноги на ногу гигант, с беспокойством косившийся на бушующее пламя.

Шерсть серой мыши, всё ещё прятавшейся между полок со священными текстами, вспыхнула мгновенно, обуглив крошечное тельце до костей. Фантом Ванессы в последний раз метнулся в поисках укрытия, но кругом были лишь смерть и огонь.

Она попыталась проникнуть глубже в сознание настоятеля, туда, где ещё теплилась искра жизни, но наткнулась на незримую, ледяную стену. Образ храма рассыпался на миллион осколков, и фантом провалился во тьму.