Идущие алой тропой

На мгновение Самуэль поймал себя на мысли, что очарован этой невинной красотой. Этой секундной слабости хватило, чтобы она выпалила:

— Профессор, я выполнила все поручения. Прошу, предоставьте мне доступ к вскрытию.

Её ладонь лежала на злополучных записях. Самуэль мысленно выругался, теряя крупицы самообладания.

— Какое вскрытие? — возмутился он, пытаясь незаметно вытянуть бумаги. — У нас лечебница, а не морг!

— А как же сегодняшний пациент? — не сдавалась Мириам. — Я слышала, в отделении для буйных кто-то умер.

— Не верьте бабским сплетням, — огрызнулся Хелструм.

— Я говорила с надзирателем Бартом. Он подтвердил: тело унесли в подвал, — парировала она.

Самуэль закатил глаза, сдавливая пальцами виски.

— Ты — сущее наказание! — рявкнул он, вскакивая. — Не суй свой любопытный нос в дела, которых не понимаешь! Здесь главный я! — его худое, изрезанное морщинами лицо пошло желваками. — Будешь драить горшки или кипятить бельё, но к мёртвым ты не приблизишься! — он грохнул кулаком по столу.

Ни один мускул не дрогнул на лице Мириам. Медленно, словно в театре, она запустила руку в поясную сумку и извлекла сложенный лист, скреплённый тяжёлой министерской печатью с двумя скрещенными ключами. Молча протянула его фон Кейцелю.

Это был не приказ — это был ультиматум. «В ближайшее время оказать содействие студентке в проведении анатомического вскрытия. В противном случае будет созвана комиссия по вопросу вашей компетентности». Подпись и печать главы врачебной коллегии.

— Спешу вам напомнить, что без протокола вскрытия я не смогу продолжить дальнейшую учёбу... — Девушка не успела договорить.

Сжатый кулак профессора врезался в столешницу. Графин с водой, стоявший на краю, качнулся и упал, разбившись вдребезги.

— Компетентности... — прошипел Самуэль, сминая бумагу. Его глаза налились безумной злостью. — Ближайшее время — понятие растяжимое и не имеет точной даты, миссис Баррет! — он швырнул скомканный документ ей в лицо и, пока она его ловила, сгрёб свои драгоценные записи. — Этого трупа вы не получите! Ближайшее время, — ядовито повторил он, отворачиваясь к окну. — Вы свободны.

Мириам вылетела в коридор, её трясло. Отчаяние и гнев душили. Сколько можно? Сколько раз такие, как фон Кейцель, пытались её сломать, унизить, указать на место? Высмеивали, сомневались, при любом удобном случае упрекая в том, что она девушка и не достойна высокого звания врачевателя.

Она выстояла тогда, выстоит и сейчас.

Мириам стояла перед дверью в подсобку, сжимая в руке ключ, украденный утром у костелянши. Замок щёлкнул, открывая путь. Хирургический набор нашёлся быстро. Прижимая к груди саквояж с инструментами, словно дитя, она пересекала внутренний двор, направляясь к подвалу, когда путь ей преградил коренастый надзиратель.

Сердце бешено заколотилось, во рту пересохло, она чуть не выронила саквояж от неожиданности.

Барт. Бритый наголо, со сломанным носом и суровым неприветливым лицом. Он смотрел Мириам в глаза не мигая и ухмылялся, словно догадываясь о её планах.

— Куда это ты собралась? — спросил он хрипло.

— Барт, ты меня напугал, — выдохнула она с облегчением.

— Я не услышал ответа, — его тяжёлая рука легла на её запястье.

— Ты и сам знаешь куда, — она улыбнулась, вскинув саквояж. — Подышать подвальным воздухом.

— Мири, одумайся, — голос его смягчился. — Профессор приказал кремировать тело немедленно. Если Курт Бреннер нас застукает, то несдобровать.

При упоминании начальника стражи Ангестхолла девушка поёжилась.

— Тебя он может и не тронуть, а вот меня... — Барт провёл большим пальцем себе по горлу.

— Так мы и кремируем, — её рука накрыла ладонь охранника. — Сначала вскроем — а потом огонь скроет все следы. Никто не узнает.

— Мири, я у тебя в долгу, — Барт тяжело вздохнул, отпуская девушку. — Ты сестру мою выходила, лекарства доставала... — он помедлил. — Из личных запасов профессора.

— Прекрати, — она отвела взгляд, пряча румянец на щеках. — Ты единственный, кто относился ко мне по-человечески. Как старший брат, которого мне всегда так не хватало.

— Только не реви, дуреха, — он обнял её, хрипло рассмеявшись. — Везёт мне на плаксивых сестёр. Идём уже, жмурик сам себя не вскроет.

Масляный фонарь, раскачиваясь в руках, выхватывал из темноты ступени, ведущие вниз, в самое чрево лечебницы. Мириам шла за Бартом, вздрагивая и прижимаясь к его спине при каждом шорохе. Ей чудилось, что кто-то из персонала внезапно появится из тени и помешает задуманному.

Наконец они дошли до решётчатой двери. Ключ противно заскрежетал в замке, петли жалобно завыли.

— Тише ты! — зашипела Мириам, ткнув его кулаком в плечо.

— Извини, — пожал он плечами. — Этим ходом редко пользуются.

Они миновали заваленный хламом чулан и вошли в зал эксгумации. Несколько минут Мириам вслушивалась в тишину, стараясь не дышать: не услышали ли их? Но кроме тяжёлого сопения Барта и собственного учащённого сердцебиения, окружение таило безмолвие.

Половину помещения занимала огромная печь, от одного вида которой по спине пробежал холодок. Напротив неё, на каменном столе, вытянувшись, лежало тело, завёрнутое в саван. Барт зажёг настенные лампы, и комнату залил жёлтый, болезненный свет.

Мириам застыла, словно наткнувшись на невидимую стену. Руки и ноги онемели. Мысли лихорадочно бились в висках. «Ты этого хотела. Терпела, добивалась... И что теперь? Струсила? Отец был прав...»

— Нет! — мысленно закричала она, заставляя себя сделать шаг вперёд.

— Что «нет»?! Ты передумала? — нахмурился Барт.

— Ещё чего, — выдохнула она, беря себя в руки. — Просто... волнуюсь.

Она надела анатомические очки, фартук, нарукавники. Барт возился с печью, открыл тяжёлую дверцу, заглянул внутрь и присвистнул.

— Времени у тебя немного, эта махина быстро прогреется от угля и гуано.

— Почему здесь так холодно? — спросила Мириам, заметив, как пар срывается с губ.

— Вытяжка из ледника, — пояснил Барт, возясь с заслонками. — Чтоб тела дольше хранились.

Мириам развернула саван. Перед ней лежал обнажённый мужчина. Она машинально провела пальцами по его шее, заглянула в остекленевшие глаза, отметив про себя их неестественную прозрачность. Затем взяла скальпель.

Острое лезвие легко скользнуло вдоль грудины, оставляя ровный, глубокий разрез. Она вставила расширитель и повернула его. И тут же ощутила лёгкий холодок удивления: из раны, хоть и не обильно, но свободно потекла кровь. Тело было мертво уже несколько часов, но мышцы оставались мягкими, без признаков окоченения.

— Что-то не так, — пробормотала она, заглядывая в глаза мертвеца. Зрачки не изменили формы. — Набухшие вены на шее, трупные пятна на груди... — Она взяла косторез и, действуя с ювелирной осторожностью, начала вскрывать грудную клетку.

Для Барта манипуляции, которые проделывала Мириам, казались слишком отталкивающими, вызывая рвотные позывы. Стараясь не смотреть, он принялся загружать уголь в печь.

— Почему ты замолчал? Расскажи ещё что-нибудь, — попросила Мириам, не отрываясь от вскрытия. — Твой голос в этой зловещей тишине действует особенно успокаивающе. И кстати, что такое гуано? Я впервые про него слышу.

Барт удивлённо хмыкнул:

— Неужели всезнайка Мири чего-то не знает?

— Можешь себе представить, да! — Девушка отвлеклась от трупа и совершенно серьёзно посмотрела на охранника поверх очков. Выглядело это весьма комично.

— Гномы добывают тягучую чёрную субстанцию, похожую на нефть, в глубоких пещерах. Якобы это дерьмо драконов.

— И сильно горит? — Мириам даже прервалась, слушая с интересом рассказ Барта.

— Я сам не видел, — виновато пожал плечами охранник. — Но какие-то умники решили во время осады Динхольна лить эту дрянь со стен вместо кипящего масла и сырой нефти.

— И что?

— Ничего хорошего, — зловеще произнёс он. — Каменная стена, главные ворота, толстая железная решётка — одинаково плавились и текли, словно свечной воск по лампаде.

— А почему печь для сжигания тогда не плавится? — Девушка поместила в рану расширитель и, медленно закручивая винт, стала раздвигать края.

— Всё просто, — Барт показал маленькую выпуклую склянку. — Гуано в небольшой пропорции смешано с нефтью, эффект горения...

— Твою мать! — воскликнула Мириам и отшатнулась от тела, прервав пояснения Барта.

Сердце... Оно было целым, но опутанным странной, похожей на тёмную паутину тканью. Чёрные жгутики, точно корни, впивались в лёгкие, тянулись куда-то вглубь.

— Барт, помоги перевернуть его, — скомандовала она, быстро взяв себя в руки, на ходу настраивая линзы очков.

— Это будет стоить мне литра выпивки, — проворчал Барт, с отвращением переворачивая труп.

Она сделала надрез на спине. Чёрная паутина оплетала позвонки, словно дьявольский плющ.

— Немыслимо... Паразит... — прошептала она, заворожённая открытием. — Нужно взять образец.

— Мири, у нас мало времени! Не хочу лишать тебя радости открытия, наступая на пятки науки своим невежеством, но ты не могла бы поторопиться! — прошипел Барт, нависая над ней.

Но она уже не слышала его. Подцепив пинцетом чёрный жгутик, она занесла над ним скальпель. И в тот же миг тело, которое Барт с трудом удерживал на боку, с глухим стуком рухнуло на спину. Барт отшатнулся, лицо его исказил неподдельный ужас.

— Он... он схватил меня за руку! — выдохнул он, заикаясь.

— Барт, это не смешно... — начала Мириам, но слова застряли у неё в горле.

В развёрстой груди мертвеца чёрные жгутики сжимали сердце, пульсируя. Мертвец издал звук — тяжёлый, надсадный вздох, от которого кровь застыла в жилах. Он медленно сел. Спyтанные волосы упали с лица, открывая широко распахнутые, немигающие глаза, уставившиеся прямо на Мириам.

Она не могла кричать. Ужас сковал горло, пригвоздил к месту. Наваждение рухнуло. Перед ней был не научный экспонат. Перед ней была Смерть, восставшая из праха.

Мертвец раскрыл рот, обнажая сломанные, жёлтые зубы, и завыл — тоскливо и злобно, как хищник, почуявший добычу. Костлявые руки с обломанными ногтями потянулись к ней.

Удар стула пришёлся мертвецу в висок, отбросив его на пол. Барт, сжимая в руке обломок ножки, заслонил собой Мириам.

— Беги! — рявкнул он, выхватывая шипастую дубинку из-за пояса. — Беги за помощью!

— Не спеши... — проскрежетал мертвец, и от этого голоса, полного нечеловеческой злобы, у Барта подкосились ноги.

Тварь прыгнула. Молниеносно, по-звериному. Барт едва успел выставить дубинку, и жёлтые зубы впились в дерево. Они рухнули на пол, сокрушая стеллажи с посудой, которая разбивалась с чудовищным звоном.

— Мири... спасайся... — простонал Барт, из последних сил удерживая клацающую пасть у своего лица.

Мириам пятилась, не в силах оторвать взгляда от борьбы. Её рука нащупала за спиной дверь в чулан. Она видела, как Барт полоснул мертвеца по горлу осколком глиняной тарелки, оставив глубокую рану, как ударил его в живот — всё было тщетно. Костлявые руки сомкнулись на голове юноши и с глухим, мерзким стуком приложили её о каменный пол. Раз, другой, третий...

Хруст ломающихся костей черепа прозвучал для Мириам приговором. Мертвец отпустил безвольное тело и повернул к ней голову. Искажённое предсмертной мукой лицо Барта смотрело на неё с пола пустыми, укоризненными глазами.

Мириам закричала. Крик отчаяния и бессилия вырвался из самой глубины души. Она рванула дверь, оступилась и провалилась в темноту чулана, в последний момент сорвав со стены масляный фонарь.

Мертвец уже был на ногах. Лязгая зубами, он бросился за ней. Мириам, лёжа на полу, лихорадочно замолотила ногами, пытаясь закрыть дверь, но тварь была быстрее. Слёзы ужаса застилали глаза. Она хотела сдаться, зажмуриться и умереть, лишь бы это кончилось.

Её рука нащупала ножку старого шкафа. Дёрнув на себя, она вскочила. Шкаф качнулся, жалобно скрипнув подгнившими ножками. Мертвец уже протискивался в проём, его скрюченная рука тянулась к ней, когда шкаф с грохотом рухнул, завалив дверь. В щель протиснулась только костлявая кисть, царапая пол в поисках жертвы.

— Куда же ты, Мири? — заскрежетал голос из-за завала, от которого стыла кровь. — Впусти меня... Я тоже хочу посмотреть, что у тебя внутри...

Он знал её имя. Эта мысль обжигала сильнее страха смерти. Глухой удар сотряс дверь — щель стала шире. Ещё удар. Ещё.

В отчаянии Мириам шарила взглядом по чулану в поисках оружия. Взгляд упал на небольшую склянку с тёмной маслянистой жидкостью. Гуано. «Драконье дерьмо», — всплыли в памяти слова Барта. Он говорил, что оно горит, как адское пламя. А может, это просто удобрение, и он смеялся над ней?

Очередной удар раскрошил кусок двери, и в проёме показалась голова мертвеца с безумно вращающимися глазами.

Выбора не было.

Склянка разбилась о дверь, забрызгав чёрной жижей тварь и доски. Мириам подняла над головой масляную лампу.

— Надеюсь, тебе нравится жаркое, тварь! — крикнула она, и сама удивилась стали в своём голосе.

Лампа ударилась о дверь. Мгновение — и мир взорвался ослепительной вспышкой. Горячая волна ударила в грудь, вышибая воздух, швырнула на пол. Чулан озарился светом новорождённого солнца. Дверь исчезла в ревущем пламени.

На какое-то мгновение Мириам позволила себе облегчённо вздохнуть.

Но сквозь пламя к ней устремилась обгоревшая до кости рука и яростно вцепилась девушке в запястье. Кожа шипела и пузырилась, Мириам кричала, не помня себя от боли. Сквозь треск огня слышались чьи-то приближающиеся голоса. Хватка ослабла, и девушка рухнула обессиленная на пол.

Комнату затянуло едким, чёрным дымом, и Мириам провалилась в спасительную пустоту беспамятства.

____

Замок Колдстен, резиденция охотников на ведьм в провинции Тирнвол.

Впервые за долгое время небо казалось безоблачным, хотя где-то вдали всё ещё слышались раскаты грома — тяжёлые, словно обвалы в каменоломнях. Вот уже второй день Норман Джакоби не покидал келью, находясь в плену собственных мыслей.

Помещение это было частью обширной библиотеки — склепа знаний, самой святой святых замка. Здесь, в этой усыпальнице слов, целые поколения братьев, подобных Норману, сквозь череду веков по крупицам собирали сведения о своих врагах, темных культах, кровавых ритуалах и знамениях, что являлись из мира демонов. Казалось, сами стены здесь пропитаны недоверием и тленом.

Архивариус сидел за письменным столом, погребенный под стопками книг. Поиски оказались тщетны, не приблизив учёного ни на шаг к разгадке. В келье было светло, но свет этот был мертвым — огоньки масляных ламп дрожали и плясали под стеклом, болезненно отражаясь в стеклах пенсне и превращая усталые глаза Нормана в два мутных озера. На столе стояла миска с остывшей похлебкой, покрытая тонкой плёнкой жира. Старик не притронулся к еде. Время от времени, когда рядом не было юных прислужников, архивариус доставал бутыль с вином и, воровато оглядываясь, будто замышлял преступление, делал жадный глоток. Довольно морщась, он продолжал читать, поспешно пряча свой грех от посторонних глаз. Порой силы покидали его, и, утомлённый бесплодной работой, он проваливался в липкое забытье прямо в кресле. Расплата за эту беспечность приходила сразу при пробуждении: спину и суставы ног скручивало мучительным приступом боли. И вновь на помощь приходил алкоголь — единственное лекарство, способное притупить эту пытку.

Да, алкоголь был его слабостью, его личным, тщательно скрываемым бегством из этого склепа. Норман старался не злоупотреблять, избегая тем самым неприятных нравоучительных разговоров с остальными собратьями. Впрочем, он подозревал, что те либо умело притворяются слепыми, либо им просто всё равно — каждый здесь спасался от безумия по-своему. Сам же Норман считал свою слабость единственным способом борьбы с невыносимой, гнетущей атмосферой, царившей в библиотеке. Спёртый воздух помещения был насыщен сыростью и книжной пылью — тончайшим прахом рассыпавшихся в ничто мыслей и судеб. У неподготовленного посетителя это место вызывало судорожный кашель, слезотечение и острое, животное желание бежать, найти спасительный сквозняк.

Главным хранителем был дряхлый, выживший из ума старик, брат Эйглакс. Если Норман считал себя старым, то что тогда можно было сказать про хранителя библиотеки, который уже напоминал высохшее деревце, готовое вот-вот надломиться от легкого дуновения ветерка? Эйглакс считал сквозняки врагами книг, от которых, с его слов, бумага быстрее разрушалась. На самом же деле он цеплялся за это правило, как утопающий за соломинку, боясь за свои многострадальные суставы, что начинали ныть и выть всякий раз, как холодный воздух проникал в его святая святых. Все, кто работал с книгами, без исключения были вынуждены терпеть причуды Эйглакса. Большинство носило повязки, прикрывая рот и нос от затхлости, напоминая собой мрачную процессию лепрозория.

Норман потер усталые, воспаленные глаза — веки опухли и чесались от пыли. В бутылке как раз осталось немного вина, чтобы спасти старика от сильной сухости и першения в горле. Длительная работа вымотала его. Давно он не пропускал через себя такой поток информации, нещадно опустошая запасы лампового масла. К его глубокому огорчению, многие книги с их бесценными знаниями были утеряны навсегда, рассыпавшись в прах под безжалостным действием времени. Служители библиотеки не всегда успевали скопировать тексты, порой потому, что те находились под строгим запретом самих охотников на ведьм, обреченные на медленное разложение и забвение в самых темных углах хранилища.

До боли знакомые, шаркающие шаги брата Эйглакса заставили архивариуса вырваться из оцепенения. Хранитель великих знаний давно разменял восьмой десяток, но разум его, вопреки ожиданиям, оставался острым, как лезвие ножа, а сам он был весьма сведущ во многих тайных делах, являясь личным советником лорда-командора. Норман боялся, что в силу своего преклонного возраста, а может, и скорой немощи, все обязанности брата Эйглакса лягут на его плечи. И станет он таким же закостенелым изгоем, ветхим, никому не нужным украшением замка Колдстен. Его будут стараться не замечать, перестанут советоваться или, того хуже, станут относиться снисходительно, как к неизбежному, но докучливому неудобству.

Хранитель вошел в келью, сжимая в костлявых, испещренных венами руках старый, черный фолиант. На обложке, тисненной потускневшей медью, красовался пылающий кулак, обвитый змеями.

— Вот, — прошамкал Эйглакс, широко улыбаясь беззубым ртом. В его выцветших глазах мелькнуло нечто, похожее на торжество, жуткое в своей безжизненности.

Норман посмотрел на хранителя усталыми, потухшими глазами и выдавил из себя вымученную улыбку, потирая виски и стараясь скрыть раздражение. Последние две книги, принесенные хранителем, не дали ответов и были бесполезны даже для растопки камина, рассыпаясь в пыль от одного лишь прикосновения.

— Это, — старик с благоговением погладил обложку, — хронология и заметки ордена рыцарей-монахов «Новой зари». Редкое, ценное издание.

— Рыцари Новой зари? — переспросил Норман, поднося очки к фолианту и всматриваясь в покрытый странными, пульсирующими рунами корешок.

— Можно сказать, это реликвия нашей библиотеки. — Эйглакс с кряхтеньем положил книгу на стол, подняв облачко пыли, которое закружилось в мертвенном свете ламп, словно души усопших.

На лице Нормана появилось недоумение, сменившееся глухой злобой.

— Какое она имеет к нам отношение?

— Самое прямое, — лукаво подмигнул хранитель, но улыбка его тут же угасла, сменившись гримасой печали. — Дело в том, что орден «Новой зари» был основан около четырёх столетий назад, задолго до появления академии Бримстоун. — Эйглакс тяжело вздохнул, и этот вздох, казалось, был наделён невыносимой тоской и печалью, выползшей из самых глубин склепа. — К сожалению, орден просуществовал недолго и во времена Скорбного воссоединения канул в небытие.

— Почему же раньше, брат-хранитель, ты не передал мне эту книгу? — Голос Нормана сорвался на шипение, он даже не пытался скрыть возмущение.

— Существуют правила, брат Джакоби, — спокойно, но с железной ноткой начал главный библиотекарь. — Даже я не имею здесь полной власти. Некоторые книги имеют огромное значение и не могут свободно гулять из рук в руки. Знания — тоже оружие. Порой более опасное, чем меч. Они могут сжечь душу раньше, чем это сделает гордыня или честолюбие.

Архивариус с трудом сдерживал нарастающий гнев. Больше всего именно бюрократическую рутину Норман считал своим главным врагом, ну ещё похмелье. Два дня он глотал пыль и без пользы тратил время, когда одна-единственная книга, та, что могла дать ответы, всё это время находилась рядом, под замком.

— Почему же сейчас? — выдавил Норман, стараясь казаться спокойным. — Почему вы принесли её именно сейчас?

— Я слишком стар, чтобы всё помнить, — смутившись, ответил Эйглакс, пожав плечами. — В конце концов, лорд-командор одобрил мой запрос, предоставив доступ к этой реликвии.

Было видно, что негодование Нормана задело за живое чувства старика, лишний раз намекнув на старческую нерасторопность.

— Надеюсь, ты найдешь в этой книге нужные ответы, которые смогут утолить твоё раздражительное любопытство. — Он помолчал, взглянув в глаза Нормана с укоризной, в которой читалась вековая усталость. — Или эта книга окажется очередной пустышкой.

Старик направился к выходу, но задержался в дверях. Очертив в воздухе защитный знак дрожащей рукой и прижав кулак к груди, он добавил:

— Пусть Искатель направит тебя, брат Джакоби... и убережет от ошибок, которые уже нельзя будет исправить.

Шарканье шагов стихло в коридоре, а Норман еще долго смотрел вслед хранителю, думая над его словами. В глазах Эйглакса ему почудилась на миг застарелая печаль и тень зависти к тому, что в архивариусе еще жив дух любопытства к новым знаниям, давно угасший в самом старике, сменившийся ледяным равнодушием смерти. Именно этого Норман и боялся больше всего — стать таким же равнодушным, живым трупом среди книг.

Но все посторонние мысли мгновенно покинули архивариуса, когда его взгляд упал на книгу. Она излучала странную, леденящую душу ауру. Нормана вновь охватило чувство необъяснимой тревоги, тяжелое и липкое, как паутина. В горле опять пересохло, и он с трудом подавил в себе желание послать слугу за новой бутылочкой красного вина. В комнате, казалось, упала температура, а руки начало пощипывать, словно на морозе. И опять — эта навязчивая, безумная идея, что кто-то наблюдает за ним из-за плеча. Чье-то незримое присутствие давило на спину тяжелым грузом. Этого параноидального бреда ему только не хватало, как будто мало было собственного безумия.

Но ясно было одно: книга обладала силой. Темной, древней силой, в которой чувствовалось дыхание Бездны. Внешне она выглядела почти новой, несмотря на то, что ей было около четырёх сотен лет. Корешок покрывало странное напыление алого цвета, нанесенное поверх символов, при долгом рассматривании которых в висках начинала пульсировать тупая боль. Раскрыв фолиант и начав читать, Норман ощутил, как по телу разливается странное, чужеродное тепло, не имеющее ничего общего с живительным теплом вина. Текст поплыл перед глазами, и архивариусу на миг показалось, что он уже не в келье, а там, в самой гуще кровавых событий прошлого. Страницы мелькали одна за другой, но о Повелителе Роя не было ни строчки. Пока наконец Норману на глаза не попалась заметка на полях, сделанная от руки.

«В глубине веков, на заре рождения этого мира, древний враг был низвергнут великими божествами, рассеявшими тьму и принесшими молодым землям свободу. Господин тысячи глаз был заточен между мирами, среди звезд бескрайнего космоса, терпеливо ожидая, когда кто-нибудь ответит на его безмолвный зов. Что такое десятки или сотни тысяч лет для существа, над которым время не властно? Всего лишь короткий сон, полный голодных грез».

В висках появилась тупая боль, веки налились свинцовой тяжестью. Чтобы хоть как-то взбодриться, Норман машинально потянулся за бутылкой. К его глухому отчаянию, она оказалась пуста.

За окном что-то гулко стукнуло — наверное, ночная птица разбилась о невидимую преграду. Старик от неожиданности вздрогнул и обронил бутылку, которая звонко разбилась о каменный пол, разлетевшись на десятки осколков.