Полная версия:
Дорога в море
Но вот однажды, в бригаде грузчиков оказался совсем уж какой-то заморенный пацан, и мы решили подкормить его. Принесли хлеба с салом и дали ему. Тот куснул пару раз и, вдруг, его стало корежить, он упал на палубу и забился в судорогах. Хорошо наш Айболит был недалеко, и сразу подбежал на наши крики. Быстро спросил, что произошло и, поняв, что мы его кормили, тут же сунул ему руку в рот и вызвал у него рвоту. Потом мы принесли воды и обильно напоили бедолагу. Врач еще дал ему какого-то лекарства, и парнишка ушел. После этого Айболит взялся за нас – растолковал, что мы идиоты, раз накормили хлебом с салом человека, в жизни не евшего такой пищи. У него сразу же начался спазм желудка. Больше мы никого не пытались спасать от голода. По мере выгрузки судно поднималось из воды, и старпом с боцманом решили использовать время и место для очистки корпуса от налипших водорослей. Для этих целей я, однажды, был посажен на подвеску за бортом, и скребком отдирал водоросли с борта. Подо мной была привезенная нами же баржа и, когда по мере спускания подвески, я оказался уже над палубой баржи, ко мне подошел пацаненок из баржевой коммуны, долго смотрел, как я работаю, а потом обратился ко мне и с помощью пантомимы поинтересовался, сколько мне лет. Потыкав пальцем в мою бороду, он уважительно изрек: «Хошимин!» У дедушки Хо тоже торчали пару волосков на подбородке. Моя же бородища была солидного размера. Я по водорослям написал пальцем 21. Пацан сел на задницу, заверещал что-то по-своему, подскочил и кинулся с воплями к своим на корму. Тут же вокруг меня собралась вся кодла, что-то лопоча и рассматривая меня с каким-то восхищением. Тут я ткнул пальцем в пацана и в свои 21. И когда этот пацан написал 42, я чуть не сверзился с подвески. Угадать возраст азиата оказалось очень непросто.
В порту было не очень много судов. Были китайцы и поляки. Мест встречи было два. Одно – интерклуб на территории порта, но очень скромный, скорее забегаловка. И второе – тоже интерклуб с претензией на некоторую цивилизованность, но уже в городе за портом. Там и там продавали одно и то же – водку "Слезы Хошимина" и пиво, тоже местного разлива, но неплохое. Закуска в городском клубе тоже была немудреная – креветки, овощи, рис. Был бильярд и самое главное у них – кондиционер. Так что в свободное время ходили туда. В один день сошлись с поляками и довольно дружно сидели за столом, пока один поляк не вознамерился свести дружбу с китайцами, которые сидели в дальнем углу и ни с кем не общались. Были они увешаны значками с Мао и довольно угрюмы. Мы же травили анекдоты и ржали как кони. Поляк взял бутылку водки, стакан и пошел к китайцам. В общем, слово за слово – бутылка полетела в одну сторону, а поляк в другую. Ну, славяне не смогли стерпеть такого варварского обращения с водкой, и за поляка стало обидно. Так что бой вспыхнул яростный и жестокий. Тут же прибежали вьетнамские полицейские, но, трезво оценив ситуацию, решили не встревать и тихо остались стоять у стенки. В общем, вечер был смазан, и мы всей толпой пошли обратно по своим судам.
Наутро у плотника, Грини Варвара, обнаружился яркий и преогромный синяк под глазом. На вопрос от кого это он такой подарок получил, мрачно поведал, что от поляка, так как пшек в запале боя принял его за азиата. Видать сказалось географическое положение нашей страны. Правда, ближе к вечеру, поляки нагрянули в гости с бочонком вина – мириться пришли. Еще с причала кричали: "Где ваш битый?! Лечить будем!"
За воротами порта начинался широкий проспект, и вся центральная часть его была заставлена грузами, которые мы везли в эту страну. Машины, станки, ящики и мешки – все это лежало огромным буртом на всю длину этого проспекта. Видно складских помещений не хватало, а вывозить все это богатство потребителям не было ни сил, ни возможностей. Стало даже обидно. Видны были следы цивилизации в архитектуре и планировке, но повсюду были колодцы канализации, приспособленные под бомбоубежища, в которые население ныряло при сигналах воздушной тревоги. И стекол в домах не было.
Вокруг порта было много средств ПВО, но в самом порту ничего не было, это была демилитаризованная зона. Только на китайском судне были старенькие эрликоны, еще времен 2МВ. Американцы налетали со стороны левого берега, где вдалеке виднелись, причудливо изогнутые фиолетовы горы. Перевалив через вершины этих гор, самолеты ныряли вниз и шли к порту низко над рисовыми полями. На подлете к порту делали горку, пускали ракеты и, разворачиваясь в сторону моря, уходили. Стрельбы было много, а толку мало. Уже после нашего ухода, бомба попала в «Мариинск» в кормовой трюм. Судно село на грунт и человек шесть было ранено. Война. В один из дней, когда выгрузка наконец-то приблизилась к окончанию, произошло знаковое событие в нашей курсантской судьбе.
Продолжение практики
Мы сидели на корме и перекуривали в тенечке, когда к нам подошел Чифчик (начальник радиостанции, весьма маленького роста, откуда и прозвище) и по секрету поведал, что только вот сейчас получил РДО из пароходства с приказом списать всех курсантов на ближайшее судно, идущее во Владивосток. А у нас недалеко стоял рифрежиратор из Владика и грузил яблоки на Союз. Кинулись мы на мостик и видим, что рифер закончил погрузку и уже застегнулся для отхода. Чифчику выдали просьбу подойти к мастеру минут через 20–30, что он и сделал. Когда Александр Михайлович выскочил на мостик, рифер уже отдавал концы. Опоздали! И пошли мы с «Бабушкиным» дальше, и нигде не подвернулась оказия ссадить нас для отправки домой. В результате, мы опоздали на целый семестр, сессию и первую военную стажировку, на которую вывезли наши роты после зимней сессии. А пока, закончив выгрузку в Хайфоне и потеряв один швартовый конец на баке во время отхода (вьетнамцы не смогли его скинуть с пушки или не хотели), мы пошли в Северную Корею, порт Хын-Нам (в переводе Южный порт, почти Одесса). С приходом на рейд мы надолго зависли в ожидании постановки к причалу. Грузить должны были руду магнезит навалом и в мешках. Пока стояли было развлечение на вахте – выискивать береговые батареи на сопках вокруг порта. В обычном состоянии маскировка была отличной, а вот когда начинались учения и пушки производили повороты и подъем стволов, вот тут-то их и можно было засечь. Наносили места на карту, но перед входом в порт карту почистили.
Корейские погранцы, да и вся служба портовых властей была полностью списана с наших ведомств, включая форму и оружие. У трапа так же стоял погранец. Вокруг были секретные посты, и так же дежурный офицер проверял бдительность подчиненных, подкрадываясь потихоньку. На работу бригады шли строем с развернутым знаменем. Речь бригадира перед строем и все по местам, работа началась. В первый же день было шоковое зрелище. Прибыл эшелон с грузом, и мы решили, что сейчас начнут мешки грузить с колес в трюма. Однако мы ошиблись. Работяги дружно стали выгружать груз в пакгауз. После того как выгрузили все вагоны в склад, они стали возить этот груз автокарами к борту и грузить в трюма. Мы проверили – груз был то же самый. Так мы и не поняли всей хитрости этого маневра.
В город нас не выпускали. Там никого в город не выпускали. Здесь же стояли греки под погрузкой, и они тоже были невыездными. Правда, было на территории порта футбольное поле, где мы и играли несколько раз с греками в футбол. Был тут же и интерклуб, куда все ходили. Первый же выход в этот клуб принес массу впечатлений. Во-первых, напитки были исключительно местные, и по вкусу можно было отличить только ликер – он был сладкий. Водка, джин, ром – все было неразличимо, если закрыть глаза. Мы вчетвером уселись за стол и официант, на плохом, но русском языке, предложил нам меню.
Мы выбрали какое-то жаркое с картошкой, салат из чего-то и, не мудрствуя лукаво, водку и минералку. Все было принесено довольно быстро, и мы приступили к дегустации национальной кухни. Мясо с картошкой было сносно, ну а все остальное требовало осмысления и привычки. И тут к нам подошел наш док, уже изрядно навеселе, и поинтересовался, как нам мясо. Мы, с набитыми ртами, выразились в том плане, что весьма сносно. Док хихикнул и задал очередной вопрос, знаем ли мы, что едим. Общее мнение сложилось в пользу говядины. Айболит еще раз хихикнул и сообщил нам, что едим мы на самом деле собачатину. Реакция была разной. Двое кинулись из зала на волю, ну а я с Мишей (Володей Наймушиным) решили проверить сей факт собственноручно, и отправились на кухню. И что же, док сказал-таки правду. Это корейская народная традиция. Испанцы, кстати, тоже не брезгуют. В общем, эта стоянка сильно развратила экипаж. Замкнутость, наличие хоть и дерьмового, но весьма доступного питья, привело к повальному пьянству. Командование решило поставить точку в этом процессе, когда на судно был доставлен третий помощник Толя Недайхлеб, в невменяемом состоянии, с берега.
До судна он еще дошагал, а вот уже тут его пришлось вести под белы рученьки. Рученьки эти были настолько могучи, что когда он взбрыкнул на трапе, по пути к своей каюте и развел ручки в стороны, то мы втроем оказались размазанными по переборке. Еле выбрались из-под него.
Поп собрал общесудовое собрание, где и был весь экипаж пристыжен выступлением капитана. После этого как рукой сняло. Все. Полный стоп.
Взяв 10000 тонн магнезита, мы пошли в Японию, в Йокогаму, для погрузки какой-то химии и текстиля на Союз.
Пройдя Симоносекский пролив (Канмон), мы двигались между островом Кюсю и островом Сикоку на выход в Тихий океан для следования к входу в Токийский залив, как вдруг… Это всегда бывает вдруг. Началась очень сильная вибрация и ГД остановился. Фильм, который смотрели в салоне экипажа, остановили, и все механики посыпались в машину, а штурмана помчались на мостик. Тут же боцмана дернули на бак. Мешаться под ногами у занятых людей в такой ситуации не стоит, и мы остались в столовой, ожидая новостей. Вскорости был отдан якорь. Как оказалось, произошла поломка кормовой турбины наддува главного двигателя. Двигатель был BW Брянского завода, семи цилиндровый с двумя турбинами наддува. Носовая турбина обслуживала три цилиндра, кормовая – четыре. Механики в аварийном порядке отключили дефектную турбину и сняли подачу топлива на четыре кормовых цилиндра. Вся эта работа заняла часов восемь, после чего снялись с якоря и до выхода из пролива шли со скоростью узлов 5–6, но когда вышли на простор и поймали Курасиво, то побежали узлов по 12–13. Ну а на входе в Токийский залив малая скорость была даже очень кстати. Такого количества плавсредств на единицу площади я не видел нигде больше, ни до, ни после. Стармех, поднявшийся на мостик, насчитал в радаре, лишь в одной четверти экрана, около 200 целей. Мы встали на якорь по указанию капитании порта и стали ждать своей очереди.
В пароходство была послана подробная информация о случившейся поломке и все ломали голову, какое решение примут в Одессе – ремонт во Владике или здесь, в Японии. Через пару суток пришел приказ ремонтироваться в Йокогаме. У всех сразу все отлегло. Мы возрадовались, что наша практика продлевается. Стармех аж светился от предвкушения хорошего качественного ремонта. Мастер был доволен, что вся эта бодяга может скоро завершиться.
Нас быстро поставили к пассажирскому причалу и начали погрузку. Это было что-то. Во-первых, мы запросили кубов 15 леса для сепарации, так как должны были грузить бочки с гликолем в четвертый и пятый твиндеки. Японцы привезли на маленьком пикапчике несколько пачек каких-то реек. Мы были удивлены, но, как оказалось, этого вполне хватило на всю погруженную партию бочек, равномерно разложенных по паре реек на три бочки. Работали они как часы и строго по часам. Последний подъём с бочками уходил в трюм, а когда кран поворачивался обратно, новая баржа уже стояла под бортом. В первый и второй твиндеки первого трюма грузили текстиль.
В это же время на борт, сразу же после швартовки и оформления, поднялись представители японского филиала BW. Наши до этого готовили керосин и раствор мела для производства анализа на наличие трещин в корпусе турбины. Японцы посмотрели, вежливо покивали и один из них достал пенальчик с набором баллончиков. Попросил чистой ветоши и стал методично опрыскивать нужные места из разных баллончиков, протирая поверхность ветошью после каждого нового баллончика. И вот он попрыскал из последнего, протер ветошкой, вгляделся и радостно заявил, что трещин в корпусе нет. У деда аж последний волос на лысине завился от зависти, и он стал просить у японца, через меня, чтобы он ему, деду, этот пенальчик подарил. Но япошка, вежливо так, ответил, что он бы с радостью, но "это ж казенна вещь" и разбазариванию не подлежит. Дед утерся.
Японцы сами сняли турбину, запаковали, и мы только вынули её из машины 13-м кормовым краном и поставили на грузовичок. Через день приехал тот самый японец и привез официальное заключение фирмы о причинах поломки турбины – "Обнаружена небольшая клиновидность сопрягаемых поверхностей сборного вала, которую затянули при сборке болтами. В процессе эксплуатации болты потянуло, и вал просел, что привело к биению вала и выработке кулисного уплотнения, и повреждению подшипников". Я весь документ переводил, поэтому и запомнил все тонкости этого дела. Пригодилась практика технического переводчика. Так же было доложено, что на следующий день турбину поставят на стенд для проведения динамических испытаний и стармех приглашается участвовать в процессе балансировки. На следующий день деда и меня забрал агент и повез в пригород Йокогамы на завод фирмы. При нас провели динамическое испытание и выборки металла на теле вала турбины для устранения биения. Все четко, быстро и очень аккуратно. После этого агент вывез нас в город поближе к порту, и дед пригласил в ресторанчик, где заказал дорогущий Сантори виски. Тут я впервые попробовал суши. Его готовил продавец прямо у нас на глазах. Чисто, ловко. Было вкусно. Разговелись мы, и пошли на судно.
Погрузка проводилась только в светлое время суток и в 17:00 все работы заканчивались. Грузчики покидали судно, оставив за собой идеальный порядок, а на причал приезжал грузовичок со шлангами, метелками и двумя бабушками, которые подметали причал и поливали его водой из водопровода на причале. Все дело в том, что мы стояли на пассажирском причале, и после `17:00 его открывали для всех. Люди гуляли по причалу, рассматривали суда. Стоя у трапа на вахте, я с интересом наблюдал сценки, которые возникали естественным образом. Две японки, явно бабушка и мама, прогуливали малыша, по виду лет 3-4-х от роду. Женщины были одеты в традиционные кимоно и на деревянных стукалках. Они забавно семенили за мальчуганом, который бежал впереди. Вдруг малыш упал и, обернувшись к женщинам, закричал «мама». Ну не совсем так, но очень похоже, что меня поразило до глубины души. Мама везде мама, кроме Грузии, где «мама» – это папа.
Еще было забавно смотреть, как японцы пытаются прочесть название судна на латинице. «Babuschkin» у них никак не произносилось. Сложить вместе буквосочетание «schk» у них категорически не получалось. Вот он стоит и шевелит губами минуты две и, в конце концов, выдает «Ба-бу-скин» и вопросительно смотрит на меня, правильно ли? Качаю головой и выдаю, четко артикулируя «Ба-бу-шк-ин». Опять потуги и старания, но на выходе все тот же «скин». Помучавшись еще немного, виновато улыбаясь, читатель уходит. А через минут 10 приходит следующий и все повторяется снова. У азиатов улыбка несет несколько иную смысловую нагрузку, чем у нас. У нас это радость, одобрение, поощрение, выражение положительных эмоций. У азиата за улыбкой скрывается растерянность, страх, подобострастие, но и радостные чувства тоже, так что надо быть весьма осторожным в трактовке их улыбок.
Через пять дней мы закончили погрузку и судно опять вывели на рейд, а на следующий день японцы привезли нашу турбину на катере. Мы подняли её на борт и спустили в машину, где японцы сами смонтировали её под наблюдением инспектора японского регистра. По окончании работ, машину запустили и опробовали на холостом ходу, после чего было получено разрешение, сделать контрольный пробег по рейду до Токио и обратно. Александр Михайлович блеснул мастерством: он четко выполнил коордонат с выходом на обратный курс, вышел точно на линию пути. Пришли в отправную точку и встали опять на якорь. Дрейфовать в этой толкучке было невозможно. После подписания всех документов японцы подняли на борт шесть ящиков пива и коробку дорогого виски и убыли восвояси очень довольные. Виски ушли отцам командирам, ну а мы причастились хорошим пивом. Нам предстоял обратный путь – на Сингапур за бункером.
Потом дед подсчитал, что если бы мы пошли во Владивосток на ремонт, то это обошлось бы нам как минимум в два-три месяца по времени, и пес его знает, во сколько по деньгам. Здесь же мы потеряли всего сутки.
После этой погрузки мы все сделали расчеты остойчивости и посадки судна с пересчетом расхода топлива на переходе, когда надо было рассчитать прием балласта для компенсации уменьшения остойчивости. Главным куратором был второй помощник Валера Гитченко. Это входило в программу нашей практики. Так же выполнили расчеты перехода по маршруту Йокогама – Сингапур – Лас Пальмас – Одесса с подбором карт и пособий, метеообзором и прочая и прочая.
Практика на т/х «Бабушкин». Идём домой
Второй заход в Сингапур был коротким, потому что был вызван необходимостью взять бункер для длинного перехода до Лас Пальмаса. Бункеровка планировалась изначально на рейде Ист-Джуронга, и потому, большая часть экипажа была отпущена на берег. Все уже было исхожено и пристреляно, так что походы по лавкам не заняли много времени. Достопримечательности тоже были осмотрены. Когда через три часа все уселись в два катера для возвращения на судно, ожидали, что прибудем к борту минут через 15, максимум. Но ездили мы по рейду почти час. За время нашего отсутствия ситуация изменилась, и судно решили поставить к причалу у одного из островов в Вест-Джуронге для бункеровки. Когда мы прибыли на борт, бункеровка уже практически закончилась и мы, еле успев переодеться в рабочее, были высвистаны по швартовному расписанию. На баке творился жуткий кавардак из переплетенных швартовных тросов и канатов. На причал нефтетерминала можно подавать только растительные или синтетические концы. Так как почти вся палубная команда была отпущена в увольнение, на швартовке работали все оставшиеся, в основном мотористы и механики. Они умудрились-таки, подать на берег «понедельник» и с грехом пополам закрепить его. Но вот выбирать этот толстенный манильский канат пришлось уже нам. Сначала отдали и выбрали всё остальное, а этот канат оставили на закуску. Боролись с ним все и перемазались в его смоле тоже все, пока собрали его в бухту и спустили вниз, в подшкиперскую. На длинном переходе все концы с бака убирались вниз. Так что выход в рейс до Лас Пальмаса был озарен трудовым подвигом на баке.
Зимой Индийский океан – это курортное место. Ветров нет, только зыбь с зюйд-оста постоянная, но это уже привычно. Я стоял вахту с четвертым помощником, то есть с 16:00 до 20:00. В этом часовом поясе на нас лежала обязанность составлять метеорологический бюллетень, который радисты сдавали на Мальту в международный метеоцентр. Плавание спокойное и мы расслабились. Но тут влетает на мостик второй радист и требует через 5 минут сдать ему метео. Мы в жуткой спешке стали заполнять бланк и, в общем, уложились в отведенное время. “Маркони" сдал сводку вовремя. Но через минут десять он пришел на мостик и, саркастически ухмыляясь, ткнул нас носом в раздел о состояние ледяного покрова на море. Там мы проставили 6 баллов. Очевидно, в центре были несколько удивлены появлением льда на экваторе. Правда, думаю, такие вывихи случались не так уж и редко.
Ну а ближе к экватору приключился Новый 1971 год. К этому времени мы поменялись вахтами, и теперь я стоял «собачью вахту» со вторым. Посидели за праздничным столом, попили водички и пошли на мостик на 15 минут раньше, чтобы сменить вахту третьего и дать им возможность встретить Новый год как люди. Где-то часа в два на мостик поднялись Дед Мороз со Снегурочкой (моторист и повариха). Дед был очень весел, а Снегурочка пыталась всяко его поддержать. Они прочли нам стишок и подарили бутылку тропического вина. Вокруг было пустынно и спокойно, так что концерт прошел успешно. Снегурочка забрала Деда вниз, и мы продолжили вахту. Когда спустились в 04:15 вниз стол был разграблен, но нам все-таки сохранили некий праздничный паек. Подарочное же вино оказалось уже уксусом. Поговорка «Как встретишь Новый год, так его и проведёшь» оправдалась на все 100 %.
Было решено идти вдоль восточного побережья Мадагаскара. В районе южной оконечности острова механики запросили остановку для очистки носовой турбины, и мы легли в дрейф. Тут же решили закинуть снасть на акулу. Токарь Боев, мастер на все руки, принес кованый крюк, который посадили на стальной кормак и, на хорошем конце, спустили за борт, насадив, выпрошенный у артельного, кусок мяса второй свежести. Сначала подошла коричневая акула и долго ходила вокруг, исследую приманку. Тут же крутились рыбки лоцмана. Когда акула все же схватила приманку и ринулась вниз, на палубе не успели потравить конец, и приманка с крюком вылетела из пасти, изрядно ободранная. Учли все ошибки и снова забросили снасть. Через некоторое время подошла большая белая акула. Когда эта взяла наживку, дав слабину снасти, ей дали походить на поводке, а потом стали выбирать конец лебедкой. И вот уже морда акулы была над водой. Из мелкашки несколько раз выстрели ей в голову. Акула замерла – её стали поднимать на палубу. Была она длинной метра 3 – 3.5. Когда её уже подтянули к клюзу, конец лопнул, и добыча плюхнулась в море. Больше этой рыбалкой заниматься не стали. Да и кованый крюк ушел вместе с акулой.
Обойдя Мадагаскар, мы встали в Мозамбикское течение и с хорошей скоростью, узлов в 18, добежали до мыса Доброй Надежды. Посмотреть на Кейптаун и в этот раз не удалось. До Лас Пальмаса дошли спокойно. В Лас Пальмасе нас сразу же поставили на причал для бункеровки. Денег у меня было песет 15, не больше, и я пошел в город, чисто посмотреть. Плотник, Гриня Варвар, надоумил меня не соблазняться покупкой дешевого "Дизель бренди" на бункеровочном причале, а купить в аптеке литр спирта за 80 песет. Но коль скоро был я не богат, то идея осталась втуне, а наличные песеты я обратил в пиво и посидел под зонтиком кафе, пока Гриня и буфетчица бегали по магазинам.
Буфетчица, по дамской слабости, набрала гору разных коробок и по дороге на судно постоянно ныла, что нет больше джентльменов, которые помогли бы измученно девушке, сорока пяти лет от роду. В конце концов, я взял у неё несколько коробок, и она угомонилась. На подходе к судну, стоящему впереди нас, я увидел матроса, который вручную вирал стальной трос из-за борта. Мощные руки, мощный торс, загар и безразличная легкость, с которой выбирался конец, впечатляли. Каково же было мое изумление, когда мы обнаружили, что это женщина. Мы с Гриней, не сговариваясь, синхронно, указали нашей даме на идеал женщины на флоте, к которому надо стремиться. Наша дама фыркнула, но было видно, что она впечатлена не меньше нашего.
Перед приходом в Лас Пальмас было получено радио для Саши Кудинова с извещением, что у него родилась дочка. По этому поводу он закупился тем самым «дизтопливом» на причале и, после отхода и окончании рабочего дня, к нему в каюту потянулись желающие поздравить новоиспеченного папашу.
По выходу из-за острова Арресифе начало сильно штормить, но, несмотря на это, в каюту набилось много народу. Все совершали чудеса эквилибристики, чтобы усидеть на месте, но главное было удержать стаканы, не расплескав живительный напиток. Под утро оказалось, что напиток был скорее из разряда "мертвой воды". Практически все потравились этим пойлом, хотя выпито было совсем немного.
Этот переход от Лас Пальмаса до Ильичевска был самым штормовым. Штивало везде, кроме проливов, и даже в Мраморном море шла хорошая волна. Однако, после острова Змеиный, погода успокоилась, и на утро, по приходу на рейд Ильичевска, море заштилело. Все думали, что нас сразу же возьмут к причалу, но лоцман все не шел. После запроса в капитанию порта нам дали ответ, что получено штормовое предупреждение, и движение в порту остановлено. В полдень погода ничуть не изменилась – светило солнышко, и ветра практически не было. Нам опять сообщили о штормовом предупреждении. Всегда выдержанный Александр Михайлович Оводовский предложил дежурному оператору высунуть нос в окно и определить, откуда идет шторм. После невнятного бормотания чиновника Оводовский прямо заявил, что сейчас войдет в порт без лоцмана. В ответ последовал истерический вопль, переходящий в ультразвук: "Я капитан порта!!! Я вам запрещаю!!!" Александр Михайлович покрутил головой, потер уши и, буркнув что-то на счет "береговых козлов", ушел вниз. В порт нас повели в 02:00 при значительно усилившемся ветре, а при постановке к причалу отжимной ветер был такой силы, что докинуть легости до причала никто не мог. После долгих мытарств легость завез на берег лоцманский катер. Стало холодно и очень. Все-таки было 10 февраля 1971 года. Я напялил на себя все теплое, что было возможно и даже при этой интенсивной работе, замерз как цуцик. Третий помощник, Толя Недайхлеб, образно рассказывал береговым швартовщикам, где и кем им лучше всего работать. Он говорил, что идти в это место надо немедленно. Тут из-за крана вышла его жена и, дрожащим от удивления голосом, поинтересовалась: "Толя, как ты можешь?" Толя тут же стух и стал выражать бурную радость по поводу этой экспрессвстречи. Жена у него работала в управлении порта и поэтому ждала мужа прямо на причале.
