Дорога в море

А вот Иван Волковский пришел на экзамен позже всех, с бодуна, да еще и с фингалом под глазом. Надел он темные очки, но женщину не проведешь, и Секанша все учуяла и увидела. Неисповедимы реакции женские – наша железная Секанша растаяла и ловко довела Ваньку до трояка, чем он был ужасно доволен.

Отец родной, Чарли, тут же заявил, что в отпуск я не поеду, ведь единственная тройка в моей зачетке за этот семестр уже обрушила всю успеваемость не только нашего взвода, но и всей роты и угрожает катаклизмом успеваемости всего факультета. На мое робкое замечание, что сдавший сопромат имеет право жениться, он подтвердил, что да, жениться право имеешь, а вот в отпуск ехать никакого права у тебя нет. Все. Взялся я опять за конспект и записался на пересдачу дня через три.

Но тут народ собрался на пляж и меня уговорили просто моментально. Правда, я все же упорно прихватил с собой конспект. Решили пойти на Лонжерон. Побултыхались в море и я, залегши на одеяло, стал читать конспект и не заметил, как уснул, накрывшись конспектом. Меня разбудили ребята – к тому времени они уже нашли и девушек, и еду. Все они сидели рядом. Я сел, а все окружающие легли. На моей физиономии четко отпечатались записи моего конспекта. Наверное, это смотрелось эффектно. Пришлось бегом бежать к морю и по-быстрому оттираться песком, пока всю снедь не слопали. Учеба как-то сама собой пошла побоку.

На третий день явился я к Чоппу на переэкзаменовку. Взял я билет и обомлел. Это был тот же самый билет с темой «Кручение». Чопп дотошно проверил билет на наличие «краба» и, не найдя такового, изрек: " Тут тебя спрашивать нечего. Получи четыре и свободен!" Отпуск мне был обеспечен. Уровень успеваемости остался на должной высоте. После краткосрочного отпуска все были расписаны на плавпрактику. На этот раз на учебные суда не попал никто. Кроме каботажников все были расписаны на транспортные суда ЧМП и НМП. Нашу группу составляли: Володя Никитюк, Саша Кудинов, Леня Кравченко, Витя Некрасов, Володя Наймушин и я. Расписали нас на т/х «Бабушкин». Прекрасное судно николаевского проекта херсонской постройки. Но судно задержалось где-то в Югославии и пришлось ждать его больше месяца. Отец родной "папа Чарли" милосердно предлагал поставить нас на довольствие, но с условием, что будем ходить в наряды. Мы все гордо отказались и жили на подножном корму, кто где, и кто как мог. Время в основном проводили на пляже Отрада. У меня суточный рацион составлял 40 коп. Жили голодно, но весело. Друзей было много и даже одна моя одноклассница, Люда Кутузова, оказалась в Одессе. Она училась в институте пищевой промышленности. Однако все они, преимущественно, жили в районе Варненской улицы, и ездить туда было несподручно – далеко и дорого. И вот тут на пляже я встретил свою будущую жену Алию.

Но вот грянула беда, которой не ждали. В Одессу пришла холера. Город закрыли. Ни въехать, ни выехать. Везде хлорка, все закрыто. Питаться стали в экипаже, уже без обязательств ходить в наряды, и здесь же получали обязательную пайку антибиотиков. Беня Никитюк втолковывал, что антибиотики – это палка о двух концах и лучше их не есть. Правда, по здравому размышлению, пришли к выводу, что лучше создавать кислую среду в желудке. А что может этому способствовать лучше, чем «Шабске», ну или любое другое сухое вино? Но «Шабске» было самым дешевым. Решение было признано правильным и все доступные наличные ресурсы были брошены на цели сохранения здоровья без помощи медицины.

Практика на т/х «Бабушкин»

Но вот, наконец-то, в порт пришел и наш т/х «Бабушкин». В отделе кадров ЧМП нам оформили направления и приказали явиться на судно к определенному дню и часу. Все дело было в карантине, который должен был пройти экипаж, прежде чем будет выпущен за кордон. Так что мы явились на судно со всем своим скарбом, оставив береговые заботы в Одессе надолго. Никитюк и Кудинов по каким-то своим каналам были зачислены в штатный экипаж матросами, а мы, остальные, практикантами. Капитан «Бабушкина» – Оводовский Александр Михайлович, из кадровых военных моряков (был кап-два, командиром крейсера на Северном флоте) встретил нас у трапа и, осмотрев упитанных Никитюка и Кудинова (они жили дома), выразил некоторое неудовольствие их массой и указал на меня, как на эталон стройности. 40 копеек в сутки дали себя знать.

Погрузка груза на Сингапур и Вьетнам велась без участия экипажа (нам было запрещено выходить за пределы надстройки) и второй, Валера Гитченко, сильно страдал по этому поводу. Правда, ночами мы к трюмам выползали, чтобы хотя бы посмотреть, как уложен груз и как закреплен. Среди тальманской бригады, работающей на нашем судне, вдруг обнаружилась моя старая знакомая Лена, так что визуально-вербальный контакт с моими друзьями в Одессе был налажен. Но вот закончилась погрузка, и судно вывели на рейд для завершения карантина.

К отходу на причал пустили жен и детей. Один матрос на баке засмотрелся на жену и дочку и не заметил, как его нога попала в колышку (петлю на тросе) и тросом утянуло его ногу в клюз. Все среагировали быстро, и ничего страшного не произошло, но у жены был нервный припадок. Она кричала и требовала, чтобы муж немедленно сошел с судна. Её успокоили, а мы ушли. Несколько суток простояли на рейде. По окончании срока карантина на борт прибыла бригада медиков и у всего экипажа взяли мазки для контроля. Через пару суток получили результат и, оформив формальности, вышли в рейс на Сингапур вокруг Африки. Суэцкий канал был блокирован войной, и все ходили по древнему маршруту.

Кроме нас на судне были еще практиканты: двое ребят после 5-го курса ОВИМУ Ваня Ересько и Анатолий (фамилию не помню) и двое ребят из ОМУ после четвертого курса судомехи. Я жил в каюте со средними мореходами. Пятикурсники и Беня с Кудиновым жили в отдельных каютах. Остальные трое жили в четырехместной каюте рядом с моей.

По правилам, мы должны были в сутки 4 часа работать на палубе и 4 часа заниматься, по выданной нам в училище программе. В субботу и воскресение – выходной. Но, так как на судне всегда полно работы, мы сразу же включились в трудовой ритм судна – 8 часов работы без выходных. В палубной команде, всех вместе, нас было 13 человек, не считая боцмана и плотника. И кранов на судне было ровно 13, то есть каждому по персональному крану. Кран должен был быть оббит от ржавчины, покрашен, троса протированы, и ты персонально, должен был оперировать этим краном, как ложкой в столовой. Боцман устраивал нам тренировки по выходным. На гак подвешивалось ведро с водой, а на крышке трюма обозначалось мелом 10 точек, куда в порядке нумерации, надо было поставить это пресловутое ведро. Номера шли вразброд, и ведро приходилось таскать по всей крышке. Если приносил полупустое, всё начиналось сначала. В результате мы краны освоили крепко, на всю жизнь.

Но во время этих робот с краном (мой был кормовой левого борта на 4-м трюме) я поскользнулся и упал, сильно ободрав себе правую голень. Айболит зашил, замотал, и я продолжил работать через день. Но вот через пару дней мы подошли к экватору. Пересечение экватора было яркое действо, и нас, салаг, экватора не пересекавших, крестили, как было положено от веку на российском морском флоте. Нептуном был третий помощник – Толя Недайхлеб, мы его звали Недайбог. Был он огромен, но как все большие люди добродушен. Черти, алхимик, звездочет и брадобрей, русалка – все как положено. Мастер вышел приветствовать Нептуна и свиту его, отдал рапорт и вручил "Судовую роль". Черти уже были навеселе и выкаблучивались, как и положено чертям. Женщин лапали и ставили печати с сепараторной грязью везде, куда дотянулись. Визгу было море, но, когда Раю, дневальную, кинули в бассейн и она начала тонуть, прошло с полминуты, пока до всех дошло, что это не игра, а "человек за бортом". И тут Нептун взревел и, указуя посохом, послал чертей спасать. Спасли.

За меня у Нептуна просили поблажек из-за ноги и в бассейн меня не кидали, но уж посуху поиздевались всласть – и брадобрей, и алхимик, и черти. Зелья я съел от пуза и брит был метровой тупой бритвой, и чистилище из покрышек от кранцев пролез, в грязи извалявшись по уши. Потом долго отмывался на корме. Ну и наречен был КЕФАЛЬЮ.

А вот матросик Женя Тархов был наречен со смыслом. У Дакара встретили мы рыбаков, и уговорились, обменять пару ящиков вина тропического на свежую рыбу. Спустили рабочий бот и пошли к ним. Вино они подняли на борт, а нам сыпанули в шлюпку рыбы прямо из трала, да столько, что мы сели чуть не по самый планширь. Благо, море было спокойное, и все обошлось хорошо. Шлюпку подняли на палубу и рыбу рассортировали. Там были и элитные особи: и рыбы капитан, и тунец молодой, и еще кое-что, но основную массу составляла рыба – сардинелла.

Вкусная, но костлявая до ужаса. Ели мы её долго, и, в конце концов, она всем надоела. Так вот, Женя нисколько этой рыбе по костистости не уступал, и был наречен в честь этого представителя водоплавающих.

Ну а еще поиздевались над кандеем нашим – молодой пацан, только-только из пекарской шмоньки (ШМО – школа морского обучения). Ему долго всей вахтой на мостике показывали зеленые буи на линии экватора. Он их, правда, так и не смог найти, хотя бинокль ему выдали самый-самый.

Переход был длинный. Шли мы к мысу Доброй Надежды, но прошли этот район ночью, и удалось рассмотреть только зарево огней большого города на горизонте. А дальше, чтобы не попасть в сильное Мозамбикское течение мы ушли мористее и прошли до южной оконечности Мадагаскара. После этого был переход Индийским океаном на Малаккский пролив. На траверзе мыса Игольный у нас случился приступ борьбы за свои права. Мы вдруг осознали, что все члены экипажа, работая в выходные, зарабатывают себе отгулы и оплату за них, а мы вкалываем за просто так. И пошли мы к старпому, качать права. Чиф выслушал нас и, усмехнувшись, поинтересовался, в каких рамках мы оцениваем свою справедливость. Мы оценили в неделю и, о чудо, Чиф сразу же согласился. Правда, при всем притом, он как-то хитро хмыкнул и отпустил нас. Со следующего дня у нас была неделя отдыха.

Мы до одури играли в теннис в шестом трюме (рефрижераторном и поэтому пустом), а также на бильярде (качки почти не было). Мы купались в бассейне и загорали. Мы ничего не делали.

Второй день я провел у бассейна, сидя в шезлонге, и часами наблюдая за альбатросом, который пристроился нам в корму и парил над водой. Я ни разу не увидел, чтобы он взмахнул крыльями. Иногда он скользил почти у самой воды и хватал рыбу, которую поднимало судно своим винтом – бурлящий след от винта тянулся далеко за кормой. Красивая птица в полете.

В Индийском океане мы стали собирать много летучей рыбы на палубе. Судно было загружено под завязку, и осадка была большая – 9 метров, так что надводный борт был не высок. Ночью рыба шла на свет палубной подсветки и поутру, мы собирали до двух вёдер вкусной жирной рыбы. Относили на камбуз, и обычно на обед была жареная рыба, как доп. паек. Дневальная Рая все время бурчала на Витю Некрасова: «Вот, кормишь тебя, кормишь, а толку никакого. Тощий как глиста. Вот посмотри на Никитюка!!! Чуть-чуть поел и сразу всем видно, а ты…!» Виктор действительно потреблял много, приговаривая – «поработали на славу, можно и поесть!» Потом бездействие стало тяготить, и на четвертый день я вышел на работу. Только Витя Некрасов досидел свою неделю до конца. Ну, он всегда был "сам себе лисопед" и чем-то своим занят. Я, правда, тоже был занят, но в основном по вечерам. Я стал усиленно заниматься навигационной астрономией. Мы уже достаточно поработали с МАЕ и МТС, а также ТВА в училище. (МАЕ – морской астрономический ежегодник. МТС – математические таблицы, ТВА – таблицы высот и азимутов светил.) Я начал тренироваться в приемах работы с секстаном. В этом искусстве мне много передал второй помощник Валера Гитченко, тоже выпускник ОВИМУ. Поначалу я работал только с Солнцем и, когда мои наблюдения и расчеты стали более-менее соответствовать истинному месту судна, я стал переходить к работе со звездами. Выбор объектов наблюдения не всегда был оправдан из-за погоды. Тучи скрывали нужные звезды, и приходилось брать то, что было видно, а уж потом разыскивать звезды по Звездному глобусу. Для меня это было очень интересно и увлекательно. В своей юношеской самонадеянности я ставил свои точки на карту и порой замечал, что моя точка стерта, а примерно в том же месте стоит другая. Чаще всего это были точки капитана. И вот однажды, когда я производил расчёты в рубке, ко мне подошел капитан и, заметив, что я работаю с ТВА, спросил: "Вчера вы работали с ВАС. Почему сегодня с ТВА?" Сам он работал с МТС, где расчеты велись по логарифмам, пользуясь могучей формулой синусов. Кропотливая, требующая большого внимания работа. Я ответил, что хочу иметь навык работы со всеми доступными способами расчетов. Тогда он посоветовал выбрать один, наиболее приемлемый для меня способ и совершенствоваться именно на нем. Я последовал совету и выбрал для себя таблицы ВАС (Высоты и Азимуты светил). Во-первых, ошибку было видно при первой же выборке, ну и сами таблицы были удобнее. К концу практики у меня была наработана толстая тетрадь астрономических наблюдений и, мастер дал указание, принимать мои точки к счислению. Я был горд. Мою тетрадь капитан заверил своей подписью и судовой печатью. На кафедре астрономии эта тетрадь была принята, и мне поставили зачет. Правда, на судне мне дали кличку Гуслейгуслея.

Но вот на просторах Индийского океана зародились два тайфуна – Мишель и Луиза. Тогда в южном полушарии тайфунам присваивали женские имена. Эти два тайфуна сходились в районе куда шли и мы. Чтобы избежать попадания в зону экстремального волнения и ветра, было принято решение, развернуться на юг, в расчете, что тайфуны пройдут этот район, один на восток, а другой на запад. Но, увы, природа решила всё по-своему. Мишель и Луиза объединились и тоже рванули на юг. Тут уж пришлось лечь на норд-норд-ост и принять всё это безобразие, как говорится, "на грудь". Работая максимально возможным ходом вперёд, держались носом на волну, которая была очень высокая и крутая. Замерять скорость ветра выходили вдвоём – один, сидя на крыле под ограждением мостика, держал второго, который высовывал руку с анемометром вверх над планширем. Сто секунд. Усилия прилагали оба, чтобы не сдуло. Потом уползали назад в ходовую рубку. Спать нормально было невозможно. Я заползал в простенок между кроватью и рундуком в каюте и расклинивал голову двумя подушками. Максимум, что удавалось поспать – 20 минут. Потом очередной удар волны вышибал задремавшего из этого закута, и приходилось опять заползать туда, борясь с качкой. Камбуз не работал. По судну объявили, что особо голодные и ярые, могут ползти в артелку, которая открыта и, брать себе любую еду. На мостике рулевые просто висели на тумбе авторулевого, иначе не устоять. Двое менялись каждые полчаса. Капитан практически не уходил с мостика. И так трое суток. Потом ветер стал заходить на NW и стихать. Волна тоже стала спадать. Всё говорило о том, что мы выходим из зоны урагана. Когда в 08:00 сменяющая нас пара матросов поднялась на мостик, один из них, тот, чья нога утянулась в клюз при отходе из Одессы, радостно заявил, что всё кончилось и теперь можно расслабиться. Но тут, одна особенно яростная волна так хлестнула по корпусу, что расслабившийся энтузиаст кубарем полетел в дальний конец мостика, вызвав радостный смех обоих вахт. Но дело и вправду шло на значительное улучшение. И вот, когда смогли включить авторулевой, капитан Оводовский А.М. дал команду: "Всей палубной команде и помощникам спать!" Он один остался на мостике. Через 4 часа был поднят старпом и его матросы, ну а потом уже вахта пошла своим законным порядком. Запустили камбуз, и к обеду всё было готово. Ели с огромным удовольствием. Когда обстановка позволила, взяли звёзды и определили своё место. Это проделали все штурмана. Оказалось, что тайфун унёс нас на сто миль к югу, и это притом, что мы работали машиной вперед против волны и ветра. Краску на корпусе сильно ободрало и оба трапа на надстройку с главной палубы свернуло в штопор. Осмотр состояния груза показал, что всё осталось на месте. Особенно волновались за палубный груз, но и крепление обеих барж и скрепера выдержало это испытание.

Летний муссон в Индийском океане уже шел на спад и дальнейший переход, в общем, был спокойный, ну а обычная юго-восточная зыбь не очень на нас влияла, ведь мы шли ко входу в Малаккский прилив. На подходе к проливу, у острова Вэ, я впервые увидел такие мощные сулои, что судно мотало по курсу как щепку, и определялись так часто, как только было возможно. Но когда прошли эту зону, все успокоилось. Тогда еще не было узаконенных зон разделения движения, а судов в проливе было множество, так что, вахту несли усиленную.

С приходом в Сингапур нас поставили на рейде Ист-Джуронг для выгрузки на баржи. Груз удобрений перезатаривали в джутовые мешки, женщины зашивали их, а потом мешки сгружали нашими кранами на баржи. Выгрузка шла с пятого и четвертого твиндеков. Бригада грузчиков, включая и женщин, с судна не съезжали и готовили себе еду тут же на палубе. Здесь же был "азиатский гальюн", но заставить этот народ пользоваться им, было очень сложно. Гадили они под комингсами, и где попало, а нам потом приходилось все это смывать ночью за борт. Рядом стоял американец, тоже под выгрузкой. Наблюдаю картину – азиат (национальность определить было крайне сложно) примостился под фальшборт погадить. Вахтенный матрос, здоровенный мужик, мерно жуя свою жвачку, неторопясь, подошел к засранцу сзади и, обстоятельно размахнувшись ногой, дал ему такого смачного пинка, что этот сирун полетел кубарем метров на пять. Подхватил свои портки и молча, кинулся наутек. Америкос гордо посмотрел в мою сторону. Я поднял большой палец и кивнул головой. Америкос развел руками. Нам подобное проделать было невозможно. Покарать трудового человека – не сочеталось с нашим интернационализмом и классовой общностью. А вот им, пролетариям, насрать на все это в прямом смысле – было как здрасте. Помнится, двух ребят, старше нас курса на два, отчислили из училища за то, что они приехали к судну на рикше.

Выехали мы в город на своем катере. Сингапур в то время не был еще в статусе самого чистого города на Земле. Сразу у причала начинались лавки и лавчонки района Чендж-Але. Здесь можно было купить все на свете. Но, что характерно, столкнулся я с одной особенностью, поразившей меня до глубины души. Я уже не помню, что я хотел купить, и вроде бы названная цена мне показалась приемлемой, но вдруг в последний момент торговец отказался мне продать свой товар. Я тут же спрашиваю – в чем дело? А он мне в ответ – не интересно с тобой, ты не торгуешься. Ах, вот в чем дело! И стал я с ним торговаться и доторговался в снижении цены аж до половины первоначальной. Мужик уже сиял от удовольствия. Я, впрочем, тоже. Потом пошли погулять по городу. Посетили знаменитый «Тайгер-парк» и там впервые увидели «Поляроид», делающий моментальное фото. Сделали. Снимок, правда, куда-то пропал впоследствии. Посмотрели на игру в регби на площадке у британского посольства, ну а потом прошлись вдоль каналов, выходящих к морю. Вонь жуткая. Баржи и катера, лодки и джонки – столпотворение. На всех этих плавсредствах живет масса народу. Тут же варят, едет, гадят – в общем, существуют. Ездили мы на берег так несколько дней подряд, пока чиф не разбил левую скулу катера о причал и с помощью бота с другого судна не отвели катер на судно на ремонт. Потом ходили уже на агентском катере.

Перед отходом я с матросом Ваней Дегусаром поехал на берег, но не просто так, а с поручением от «попа» – заехать в посольство и забрать нашу почту. Для этого мне была выдана доверенность с судовой печатью. А с Дегустатором я поехал, потому что у Ивана осталось 8 сингапурских долларов, и он хотел купить свитер брату, но боялся, что денег не хватит. Ну а слух о том, что я лихо торговался, уже разлетелся по судну. Пришли к той лавке. Глянул я на этот свитер, спросил цену и когда услышал – восемь долларов, понял, что купим мы его доллара за три. Ванька, правда, сразу хотел заплатить просимое и уйти, но я, потратив добрых полчаса, и раз пять, уходя насовсем и возвращаясь, уступая бурным крикам и призывам торговца, уговорил его за 3,50. Получил еще зажигалку в подарок. А на оставшуюся сумму мы хорошо попили пивка. Иван был в шоке.

За казенный счет взяли такси и поехали в посольство.

Нассим роуд – тихая зеленая улочка. Наше посольство располагалось в беленьком двухэтажном особнячке с красивым садом вокруг. Клерк проверил мои документы. Забрал доверенность и отдал мне пакет с надписью: «Бабушкин». Мы вернулись на судно на агентском катере и, буквально через полчаса, судно снялось с якоря и мы пошли во вьетнамский порт Хайфон. А еще через полчаса меня вызвали к первому помощнику. Тот сразу же набросился на меня: "Ты чего принес!!?". Оказалось, что в пакете почта для экипажа т/х "Иван Бабушкин" из Дальневосточного пароходства. На мое счастье на пакете было написано просто «Бабушкин». Этот пакет с письмами потом передали в консульство в Хайфоне. А наши письма попросили задержать до следующего захода на обратном пути. Нас уже хорошо опробовали на несение вахты и стояние на руле, так что мы на постоянной основе были задействованы на этом участке работ. До выхода из Сингапурского пролива стояли на руле врукопашную, а потом опять перешли на авторулевой. Когда мы вошли в Тонкинский залив ничего особо тревожного не наблюдали – ни визуально, ни в радар. Вахта, тем не менее, была усилена.

Я стоял вахту со вторым помощником и находился на крыле на левом борту впередсмотрящим. И вдруг прямо на уровне мостика из пике вывернулась пара самолетов F-4 «Фантом», а через мгновение по ушам ударил рев их двигателей. На мостике все аж присели. Самолеты ушли в облака и больше к нам не вернулись, зато на радаре мы обнаружили группу целей, как пояснил Александр Михайлович – авианосная ударная группа. Привет от США. Все же здесь шла война. С этого момента экипажу пошли «гробовые» – надбавка за пребывание в зоне боевых действий. Курсантам ничего не полагалось, ибо должен, в любом случае, вернуться в училище и доложить о прибытии.

Инструктаж о поведении во время воздушных тревог провел сам капитан, применив весь свой боевой опыт и авторитет.

В порт нас взяли сразу же. Лоцман уже ждал на внешнем рейде и сразу повел нас в реку Хонгха. Река в дельте достаточно широкая. Мы подошли к порту Хайфона и встали к причалу носом вверх по течению. Был отлив, и разворачиваться носом вниз было опасно. Сразу же начались работы по подготовке судна к выгрузке. Груз был самый разнообразный – от удобрений в мешках, до барж на палубе. Была осень, и в это время дождей было мало, так что открыли все, что можно было. Но, в первую очередь, стали готовить тяжеловесную 60-ти тонную стрелу для выгрузки барж и скрепера. Для этого надо было задействовать лебедки четырех кранов на стандерсе. Работы хватило на полдня. Ночью выгрузили баржи на воду и ошвартовали их к своему борту, сразу же под погрузку удобрений. Обе баржи тут же заселились двумя многочисленными семьями с детьми, стариками и всяческим скарбом, человек по двадцать. Это был отныне их дом.

Скрепер выгрузили утром. Открыли все трюма, перевооружили все краны, и началась выгрузка ген. груза. Причал был на сваях с деревянным настилом, так что местные грузовички могли брать не более 1–1.5 тонн груза. Выгрузка затягивалась надолго. Вьетнамские бригады были весьма многочисленны, ведь народ был в основном мелкий и слабосильный. Глянешь в трюм, и такое впечатление, что из-за грузчиков, копошащихся в трюме, груза не видно. Потом вдруг из этой толчеи кран вытягивает парашют со штабелем мешков. А у комингса сидит бригада тальманов – 6 человек на каждую бригаду грузчиков.

Как только подъем появлялся из трюма, они считали груз, записывали каждый в свой «талмуд» и тут же начинали передавать свои тальманские ведомости друг другу для подписи. Этакое жонглирование бумажками. Смотрелось как цирковой номер. Тальманили в основном женщины, но среди них обязательно был хотя бы один мужчина. По окончании смены, этот мужчина уходил с судна последним, дождавшись пока все женщины не сойдут на берег. Общение иностранцев с местными женщинами было строго запрещено. Нас специально об этом предупредили. Один поляк умудрился-таки соблазнить вьетнамку, но их застукали. Поляка вытурили из страны в 24 часа, а та девчушка была отправлена на фронт, рыть окопы и траншеи. По крайней мере, так нам сказали. Была жесткая пропускная система для допуска бригад на судно. Полицейский у трапа собирал все пропуска в специальный ящик и при выходе бригад на причал, выдавал их обратно, чтобы никто не остался на судне. Мы иногда ставили этот ящик на трубу пожарного трубопровода у трапа, довольно высоко и мелкие вьетнамцы не могли до него дотянуться, пока не появлялся какой-нибудь долговязый китаец, который мог этот ящик снять. Как сейчас понимаю, это было довольно жестоко, но тогда мы просто смеялись.