Дорога в море

Сергей Михеев

Дорога в море

Начало пути

"Не мысля гордый свет забавить,

Я сочинил сей лёгкий бред".

Тимур Шаов

Как говорил незабвенный дед Щукарь: "Перво-наперво: родился я, и бабка-повитуха моей покойной мамаше доразу сказала: "Твой сын, как в лета войдет, генералом будет. Всеми статьями шибается на генерала: и лобик у него, мол, узенький, и головка тыквой, и пузцо сытенькое, и голосок басовитый. Радуйся, Матрена!" Родился я на Покров, то есть 14 октября 1949 года в г. Свердловске. И это был именно Покров – все было покрыто первым снегом, из чего моя бабушка Лина сделала вывод, что у внука в жизни все будет хорошо.

Начав рано ходить (уже в восемь месяцев) и будучи выпущен гулять на лужайку у дома под присмотром деда, я от него сбежал, когда дед зачитался газетой и был разыскан и отловлен благодаря надетой на меня тельняшке, перешитой мамой из старой отцовской.

Так что к флоту был приобщен с самого раннего возраста. Отец воевал сначала в морской пехоте под Ленинградом, а после снятия блокады и деблокирования флота, переведен в корабельный состав.

Младший брат отца, дядя Юра, тоже был на Балтфлоте юнгой на торпедных катерах, а мамин брат дядя Миша служил в морской авиации на Черном море.

Да и мама рассказывала, что для того чтобы занять ребенка во время стирки или уборки, она брала большой таз с подсиненной водой и делала с пяток корабликов из газеты. Все – я был занят полностью и ни на что не отвлекался.

В школу я пошел в 1957 году, почти восьми лет от роду, ибо в 1956 году мой отец забыл записать сына в школу, а мама была в отпуске на курорте в Крыму, а когда вернулась в середине августа домой, было уже поздно.

Так что я еще год «доучивался» в заводском детском садике, а поскольку все мы были друг другу знакомы, то сия отсидка в саду была для меня весьма трагична – все школьники, а я нет.

Но, как говорится, нет худа без добра – на следующий год я был сдан в "Специальную Политехническую школу с преподаванием ряда предметов на английском языке" № 13.

И началось – на русском языке учили писать с нажимом, на английском без нажима.

Английская цифра 3 никак не произносилась, как положено в Англии.

Все предметы давали в более полном объёме и более высоком темпе, чем в обычных школах, так что потеть приходилось изрядно. И как результат, по воспоминаниям всех одноклассников, в 5-м классе мы уже все не переводили вопрос с английского на русский, а ответ с русского на английский – мы заговорили на новом языке.

У нас по факту, после пятого класса, было по 2 урока английского ежедневно и, кроме того – англо-американская литература, технический перевод, история, физика…

По выпуску из школы мы все имели сертификаты технических переводчиков и гарантированное место в бюро перевода в НИИ Тяжмаш на УЗТМ (Уральский завод тяжелого машиностроения).

Уровень поступления в ВУЗы у нас составил 95 % и знания техперевода пригодились лишь технарям и одному моряку.

А вот первую попытку поступления в мореходное училище я предпринял после восьмого класса, поехав в Ригу. Об этом училище я узнал от нашей учительницы русского языка и литературы Марии Львовны Мамаевой. Прекрасный педагог. Оканчивала еще царскую гимназию. Была награждена орденами Ленина и Трудового Красного Знамени. Её брат учился в этом училище на радиста, но к 1965 году там готовили только штурманов и механиков. Недобрал я тогда одного балла и вернулся домой.

И после девятого поехал, но подрался с курсантом латышом и был изгнан по решению начальника училища Акита (латыша).

И вот пришел он, 1967 год, год окончания средней школы и поступления в ОВИМУ – Одесское Высшее Инженерное Морское Училище.

Правда, наученный горьким опытом предыдущих поступлений, решил подстраховаться и подал документы за восьмой класс в среднюю мореходку.

Поступил в обе и долго не выбирал, куда пойти учится.

Эти два месяца поступления жил в Одессе сначала у друзей, потом в экипаже средней мореходки, где у меня обнаружился знакомый парень, с которым в 1965 году поступал в рижскую мореходку. Он к тому времени перевелся в Одессу и был уже на третьем курсе.

Чуть не завалился на устной математике в «вышке». Был не сложный билет, и первым вопросом было "свойства логарифмов". Что-то из тригонометрии и геометрии. Уже не помню. Подошел экзаменатор и я бодро начал излагать эти пресловутые «свойства», когда вдруг последовал простой вопрос – " а что такое логарифм?". И я завис. Просто впал в ступор. Это сейчас разбуди меня и отбарабаню, что «Логарифмом положительного числа b по основанию называется показатель степени с, в которую надо возвести число а, чтобы получить число b».

Задумался экзаменатор.

– Что за письменную?

– 4.

– Откуда приехал?

– Из Свердловска.

– Ух, ты!!! Ну-ка, что у тебя с тригонометрией? Все верно. Стой! А откуда у тебя этот вывод?

– Ну, вот сейчас написал.

– Все правильно!!! Ладно, вижу не дурак ты. Ставлю тебе трёшку.

В итоге баллов хватило.

И стал я курсантом ОВИМУ в 11-А роте. Тогда роты наименовывались по курсу – штурмана от 11 до 16, механики от 21 до 25 и т. д. Это уже со второго курса сменили кодировку на год поступления и стали мы 17-ой Асобой.

А в средней мореходке, когда пришел забирать документы, была такая дискуссия с ребятами 5-го курса, которые помогали комиссии:

– Завалился?

– Нет.

– Баллов не добрал?

– 15.

– Медкомиссию не прошел?

– Здоров.

– На мандатной засыпали?

– Прошел.

– Так какого ж ты дурака валяешь! Оставайся и учись. Это ж…

Дальше эмоции – яркие и не переводимые.

Но у меня в кармане лежала справка о зачислении в ОВИМУ для выписки по месту жительства и военкомата. Так что я скромно остался при своем и, забрав документы, ушел.

Старый приятель, конечно, все знал и очень за меня радовался.

На следующий год в ОВИМУ поступил мой друг, с которым в 1965 поступали в Риге, Хатин Олег, тоже из Свердловска. Он-то поступил тогда, но в 1966 году был исключен из училища за дисциплинарные проступки. Так что нас собралось трое бывших «рижан» в Одессе.

Одесса – «жемчужина у моря»! Я знал этот город только по описаниям Бабеля, Ильфа и Петрова, своих друзей и кое-каких исторических очерков, так что знакомиться с этим городом было очень интересно. Мне сразу же предложили начать с чтения и запоминания названий магазинов, вывесок, указателей и плакатов. Как оказалось «Панчохи та шкарпетки» (русское начертание украинских слов) это не абракадабра, а название магазина «Чулки и носки». Магазин обуви именовался «Взуття». Сильно поразила меня вывеска «Перукарня», которую я прочёл сначала, как «Перекурня». Во, думаю сам себе, у людей забота о некурящих! Ан, оказалось, нет – это была всего лишь парикмахерская. Ребята с ул. Варненская ездили специально в центр города, чтобы погулять и посидеть на Приморском бульваре. На знаменитом Привозе я чуть не оглох от неумолчного гомона торговок, которые неустанно, виртуозно и доброжелательно зазывали приближающихся посетителей, а потом, также виртуозно провожали прошедших мимо, ярко и энергично повествуя всему миру пороки, присущие вот именно этому или этой особе, совершенно недостойной именно её товара. Народу на улицах было много, но вот, проходя мимо филармонии на ул. Пушкинской (быв. Малой Арнаутской), я был опять же поражён каким-то жутким птичьим гомоном. Это была огромная стая воробьёв, оккупировавшая пару платанов. Эта улица так и оставалась мощёной камнем. Камень этот привозили все суда, приходившие в Одесский порт, имея его в качестве балласта. В Одессе они выгружали этот камень, принимая свой груз. Это было правило порта, установленное, по преданию, знаменитым Дюком – герцогом де Ришелье. Его скульптура установлена на «Примбуле» и у его ног начинается знаменитая Потемкинская лестница. Сам Дюк держит в левой руке свиток, а правой рукой делает приглашающий жест. Мне тут же расшифровали эту композицию – «Вот вам виза! Вот вам море!» Трактовка сугубо современная и прагматичная в городе моряков. Ну и, естественно, был я представлен знаменитой улице Дерибасовской и, не менее знаменитому, району Пале Рояль. На Дерибасовской все гуляли «постепенно». Особенно в районе пивного бара Гамбринус и Летнего сада. А вот жемчужина Пале Рояля, театр оперы и балета, был на реставрации. Этот театр был точной копией миланской Ла Скала и театра в бразильском Манаусе. Однако, несколько войн и вторжение соцреализма в быт советских людей, значительно сказались на состоянии этого храма культуры. Как пояснили мне друзья, профессиональные музыканты с консерваторским образованием, театр, в значительной степени, утратил свои качества. Звук не шёл, высидеть три акта на галерке было невозможно из-за жары и духоты, механика сцены была сильно устаревшая, и внешний вид вызывал массу нареканий. В это время как раз заканчивалась реставрация театра. Решительно избавились от всех и всяческих нововведений в архитектуре – сбили всю лепнину, прославляющую советскую действительность, и воспроизвели изначальные украшения. Люстры и подсвечники так же заменили на копии первоначальных. Восстановили оригинальную расстановку кресел в партере, а так же заказали в Австралии бархат для обивки кресел, по своим свойствам идентичный бархату оригинальной обивки. Разблокировали и восстановили каналы вентиляции. В архивах театра были обнаружены копии договоров, по которым каждый вечер старый еврей привозил и сваливал в определенный подвал телегу колотого льда. Этого хватало на всё время спектакля, чтобы сохранить свежую атмосферу в помещениях театра. Конечно, была установлена современная системы кондиционирования, для нужд которой справа от театра был создан большой фонтан. Потом нас, курсантов, иногда водили в оперный театр, но, почему-то на спектакли, типа «Загiбель ескадри» на украинском языке. На классический репертуар свободных билетов не было. Потом, во время экзаменов я стал жить в экипаже средней мореходки на ул. Свердлова, в бывших армейских казармах. Тут был рядом парк Шевченко, порт и Комендантский пляж. Так я потихоньку осваивался с Одессой.

После распределения по ротам, взводам и обмундирования, назначения старшин взводов и роты, под командованием командира роты капитана 3 ранга Матвеева Александра Ивановича и какого-то препода, в качестве замполита, началась наша «учеба» на полях славного совхоза Татарбунарский по сбору урожая винограда – сорт 1001 винный.

Два взвода – 3-й и 4-й, оставили собственно в Тарабарах, а нас – 1-й и 2-й вывезли на полевой стан километрах в 7-и от центральной усадьбы.

После заселения и всяких оргмероприятий через день – два раненько утром, часов в 6, повезли нас на то поле, которое мы должны были убирать.

Когда я очнулся от дрёмы и взглянул на бескрайние дали сплошь занятые рядами кустов винограда, я тихо обалдел. Я в жизни не видел ничего подобного и виноградную лозу представлял себе только по картине " Девушка с виноградом" Брюллова. Сел я у первого же куста у дороги (самого пыльного) и все с него съел.

Разбили нас по парам, выдали корзины, очень коротко проинформировали, как и что, и начали мы свой трудовой подвиг – 200 кг в день на пару.

Ребята из украинских сел делали эту работу привычно, а вот лично мне пришлось сильно потеть. Первые гроны никак не хотели от куста отрываться и просто давились в кулаке, пока не подошел дед с подводой и лошадью по кличке Феня, который и вразумил: " Хлопче, там же ж бубочка е. Ты на неё надави, тай и усе!" И враз весь куст обобрал. На вопрос "иде ж та бубочка?", раздвинул листву и показал бугорок на ветке, где грона к ветке крепилась. Ну, тут-то дело пошло более споро, но все равно, первую неделю мы с Костей Коробковым план не могли выполнить. А деда потом все так и звали, Феня, когда подзывали собрать полные корзины.

Юра Балакин (тоже уралец, родом из Уфы) наелся того винограда до того, что уже в кубрике, как-то после работы, расчихался, и у него из носа вылетела приличного размера виноградина. Хохоту было, аж до слез. Потом, по прошествии времени, разобравшись в сортах винограда, мы уже не ели этот 1001 виноград, а пройдясь по рядам перед обедом, который привозили с полевого стана на машине, находили куст "дамского пальчика" и, взяв хорошую грону и раздавив её, мыли руки перед едой, а после обеда, в растяжку, съедали большую гронку на десерт. Кайф!

Потом образовалась еще одна забава на поле – ловля зайцев. Их оказалось в виноградниках много. Первого травили всей оравой и скопом же накинувшись, повязали, сломав при этом лапу зверю.

Возник сразу же вопрос, что с ним, увечным, делать?

Сдать на камбуз – навар маловат.

Отпустить – зачем тогда ловили и калечили.

А тут глядь, бегут к нам селяне с криком: " Хлопцы, зайца́ продайть!" Сговорились за 5 литров вина, и чтобы все последующие зайцы тоже шли по этой цене. Опять же, городские ничего не поняли, и возник вопрос – зачем? Тут нам и пояснили, неразумным, что, скрестив этого зайца с крольчихой, получишь более крепкое потомство. Ну, мы, ясно дело, только ЗА, ради улучшения показателей животноводства. Сколько зайцев переловили, уже не помню, но тот первый в памяти засел крепко.

Но не только виноград нам доверяли. Однажды вывезли на кукурузное поле. Саму кукурузу на этом поле уже убрали, а нас привезли собрать оставшиеся на поле початки. Рядом было еще не убранное поле, и оно поразило меня опять же сверх меры. У нас на Урале тоже сажали кукурузу, но была она ростом в полметра – метр, не более. А тут стоит лес в три метра ростом как минимум.

Тот выезд на кукурузу ознаменовался еще одним эпизодом – был найден ржавый корпус мины калибра 50 мм. Я говорю корпус, потому что в руки эту штуку никто брать не стал, а почтительно разошлись метров на 5 во все стороны. Тут была война, и её отголоски всё ещё давали о себе знать. Правда препод, старик, который читал нам потом курс введения в теорию корабля, просто взял этот раритет за хвостовик и куда-то унес.

А еще, после нашего бунта по поводу паршивых арбузов, что привозили нам на полевой стан (мелкие, переспелые), в одно воскресение повезли нас на совхозную бахчу, что бы мы набрали себе арбузов. Вот там были «поросята» килограммов по 40 и более!

Накатали мы их в кузов, и уж потом не было проблем. Одного вполне хватало на целый взвод.

Не часто, но возили нас и в сами Татарбунары в баню и на танцы. Кто-то даже бегал в самоволку туда, но это 7 км в один конец, а потом на поле корячиться на виду у всех на солнцепеке и не посачкуешь.

Старшина наш ротный, Гена Лобода, бывший старшина танковой роты, был гораздо старше нас всех, и чего его понесло в училище, никто толком не мог понять, был преисполнен начальственного пыла и совместно с другими старшинами взводов проводил с нами строевые занятия и некое знакомство со Строевым Уставом.

Так что жизнь была тяжела, но разнообразна.

Естественно, произошло плотное знакомство друг с другом. Выявились общие симпатии и интересы. В общем, жизнь потихоньку стала складываться и коллектив слаживаться.

В это время сошлись на музыке Вадик Гримов и Володя Старов, оба играли на гитарах. Тогда у нас был один фетиш – Beetles forever, но и свою эстраду не обходили стороной.

По окончании наших работ всем нам были вручены электробритвы (я брился безопасной бритвой с холодной водой и мылом, ибо помазок куда-то пропал), а на роту был выдан новый цветной телевизор «Горизонт», если мне память не изменяет.

Учеба на первом курсе

Засим, нас вернули в училище, и уже обмундировали в сукно – брюки, фланельки, бушлаты, хромачи и т. п. После нескольких строевых занятий в составе рот всех первокурсников строем, под оркестр (в котором играл и наш Иван Волковский – кларнет), повели в порт и на рейдовых катерах привезли на стоящий на рейде т/х «Горизонт», для посвящения в курсанты с торжественным произнесением клятвы и выдачей курсантских билетов.

Замполит училища Бокарев пожелал нам тогда успешного окончания училища в полном составе. Увы, сие пожелание не было исполнено, ибо набрали нас 240 человек в две роты судоводительского факультета, а через 5 лет и 8 месяцев выпустили 150.

И началась наша жизнь и учеба в ОВИМУ

Поселили нас во втором экипаже на втором этаже над ОРСО (организационно-строевой отдел – штаб). Начальником ОРСО был тогда капитан 2-го ранг Данилов, а его замом майор Пономаренко – Рыжий клоун или Ванька ржавый. Сей майор отличался редким сволочизмом и редкой же памятью, ибо стоило только раз попасться ему на чем-нибудь и все, он запоминал тебя намертво и на всю жизнь. Данилов же был отличным человеком, и было у него маленькое хобби – вынимать из-за отворота за воротником фланки авторучки у курсантов. В ящике его стола в кабинете было полно этих ручек и можно было, зайдя к нему по всей форме, испросить ручку, на что он открывал ящик и предлагал выбрать. Собственноручно заходил после того, как парень пятого курса (тогда на пятых-шестых курсах были мужики лет за тридцать) зам. дежурного по экипажу надоумил, видя, что я без пера маюсь.

Правда при нем мы жили недолго – весной 1968 года был прислан в Одессу с Дальнего Востока из ДВИМУ полковник Королев, который и сменил Данилова, ушедшего в отставку.

На разводе суточного наряда оба они вышли на крыльцо экипажа, и Данилов попрощался с курсантами, и представил нового начальника ОРСО. Под крики " На кого ж ты нас оставляешь, отец родной?!", смахнув украдкой слезу, Данилов ушел. Кричали, конечно, старшекурсники, мы, салаги, почтительно помалкивали.

Королеву почему-то сразу же была дана кличка «Фантомас», был тогда популярен этот фильм Луи де Фюнеса, а на Курсантском спуске на стенке лестницы стали появляться стихи, посвященные полковнику:

Кто сказал, что он покойник?

Он теперь живет у нас.

Пришибеев стал полковник. И зовется Фантомас.

Стих хозвзвод замазал известкой, но, на следующий – же день, появился следующий перл:

Ты прав поэт!По воле рокаЗаброшен с Дальнего Востока Живет в Одессе.Мучит насПолковник с кличкой Фантомас!!!

Были и еще разные письмена, их замазывали и тут же на свежем поле появлялись новые перлы.

Полковник и вправду взялся за дисциплину жестко, так что даже офицеры тихо ворчали.

Жизнь складывалась из занятий, суточных нарядов по роте, камбузу, рассыльной службе при дежурном по экипажу, работ в хозвзводе и пр. и др.

Строевая подготовка проводилась регулярно, т. к. выход на учебу в учебные корпуса под оркестр с отданием чести в строю начальнику ОРСО и его заму, стало обязательным ритуалом, и возвращаться в экипаж можно было только в строю. Так что топали много.

Поначалу масса терзаний была в столовой, так как почти все мы были домашними, кроме тех, кто отслужил в армии. И даже не то было стрёмно, что команды: " Приступить к приему пищи!" и особенно – "Закончить прием пищи! Встать! Выходи строиться!" были против шерсти, а то, что меню было, мягко говоря, не домашнее, не мамино.

Мудрую мысль высказал тогда Вадик Гримов – "Училищный борщ здорового человека сделает язвенником, а язвенника сведет в гроб!"

Этот тезис самым печальным образом подтвердился весьма скоро – в нашем взводе был парень Валера (фамилию не помню), который запомнился тем, что очень хорошо чертил и был любимцем преподавателей черчения и начерталки. Были мы с ним на разводе суточного наряда по роте, как вдруг он потерял сознание и упал. Подхватили мы его и в санчасть, благо близко. Там его привели в чувство и решили отправить на обследование в больницу водников на Пятой станции Черноморской дороги. Ну а там у него нашли язву желудка и комиссовали.

Еда была горячая, не очень вкусная и непривычная, и есть надо было быстро, так как ротный старшина Лобода, по своей армейской привычке, быстро поев, давал еще минут 5 всем остальным, а потом командовал сакральное: "Прекратить прием пищи! Рота встать! Выходи строиться!"

Через полчаса после обеда жрать хотелось еще больше, и единственным спасением был буфет в пятом экипаже с миниатюрной тетей Зоей за прилавком. Булочка со стаканом сметаны спасала тела и души.

Мой старый друг по Риге, Олежка Хатин, рассказал мне как-то, что, приехав домой после зимней сессии в Риге, застал маму этим врасплох и та, засуетившись и хлопоча вокруг младшенького, запричитала: " Ой, Олежек. У меня только гороховый супчик, а ты ж его не любишь!" На что Олег успокоил маму: " Я теперь все люблю, мам!"

Вот такая же притирка происходила и у нас. Жванецкий М.М. говорил, что "все что есть – можно есть", а у нас выходило, что все что есть – нужно есть. И были молодые, тонкие и звонкие. Я весил тогда 67 кг и когда приехал зимой в отпуск, мама тихо плакала и уверяла знакомых, что сын вот-вот переломится. Но все ж не переломился, и постепенно все привыкли, а на третьем курсе уже и оставалось кое-что на столах, и первокурсники подметали все, как мы когда-то.

Вот тогда и родился афоризм – "Килограмм колбасы на два не делится".

Еще были три наряда – рабочими по камбузу, дневальными по прачечной и дневальными по яхт-клубу.

Яхт-клуб был в Ильичевске, возле переправы, и туда отправлялись выделенные в этот наряд в 14:00, получив на камбузе сухой паек на троих на сутки. Обычно, прибывших встречал один оставшийся. Двое других уже были в пути в Одессу где-то с полудня, если начальника клуба не было на месте. Можно было до ужина показенить. Шикарный был наряд. И на яхтах удавалось походить, и женский пол присутствовал.

Ну а камбузный наряд заступал тоже в 16:00 без развода, и это была каторга – мальчики туда, мальчики сюда, везите харч из склада, мойте посуду, поднесите, отнесите и так до 02:00.

Правда был шикарный бонус – когда, около полуночи, заканчивалась варка костного бульона для завтрашнего супа, и бульон был слит, кости вынимались, и это был пир для камбузного наряда. Выстукивали костный мозг и с хлебом и луком все это поедалось.

Лукулл нервно курил за углом. Но в 06:00 подъём и на камбуз до 16:00. Труд облагородил человека, но не этот.

Там же я однажды встретился со своими одногодками – свиной полутушей и шинелью. Все мы были 1949 года рождения.

Учеба как таковая

Учеба у нас проходила в основном в корпусе «Буки» на ул. Пастера. Топали туда строем, проходя мимо общежитий мединститута, и словесная пикировка со студентами и особенно студентками, взбадривала личный состав от дрёмы. Не нами было установлено, но нами проверено и подтверждено, что " курсант шагает в корпус «Буки», забивши… на все науки".

В «Буках» нам читали математику, физику, химию, историю партии, введение в ТУК…

Там же были лаборатории химии, материаловедения, физики – все в подвале, а на втором этаже были классы для занятия английскими языками. Английский кочевал по разным корпусам и даже иногда в третьем экипаже на первом этаже.

В корпусе «Аз» у нас была военка, морская практика, черчение и начерталка. В главном корпусе и корпусе «Веди» занятий на первом курсе почти не было.

Преподаватели были люди своеобразные в большинстве своем. Математику в нашей роте читал Иван Яковлевич Марталого, о чем он заявил на первой же лекции следующим образом: " Меня зовут дядя Ваня! Я буду читать вам высшую математику! А фамилия у меня М А Р Т А Л О Г О. Пишу на доске в первый и последний раз. Кто не запомнил – я не виноват!!!"

Запомнили все. Хотя шок от этой тирады был всеобщим.

Практику по математике у нас вели Крапивянский и Боярская. У 17-й роты математику читал Коровин. Физику нам читал Пушек, а практику вел, кажется, Пионтковский – вечно заспанный и язвительный. Так вот, тандем Марталого – Коровин – Пушек был очень спаянный и крепко споенный. Как-то раз вечером, в экипаже, проводил дядя Ваня коллоквиум в нашем взводе. Розданы задания, все усердно, в меру знаний, работают, а Иван Яковлевич прохаживается меж рядов и бдит. Вдруг в класс влетает Коровин с воплем: "Ваня! Ты что тут делаешь? Нас ведь Саша (Пушек) ждет!!!" Дядя Ваня начинает оправдываться, что, мол, у него коллоквиум, и уже почти все готовы отвечать, он не может вот так все бросить.

Коровин молвил: "Я тебе сейчас помогу!", и пока Марталого принял ответы у троих, поставив пару четверок и трояк, Коровин обошел всех остальных, всем поставив двойки, и радостно уволок Ивана Яковлевича к истомленному ожиданием Пушеку.

Английский на первом курсе у нас во взводе вела молоденькая миниатюрная преподавательница, которую нарекли Дюймовочкой. Под откровенными взглядами мужской аудитории она смущалась и нервничала. После первых же занятий стало ясно, кто какой язык учил в школе и в основном преобладал немецкий, был и французский, ну и английский в объеме обычной школы, что было весьма посредственно. Увы, такую тенденцию описывал еще Станюкович в своем романе "Вокруг света на «Коршуне»", а дело он знал точно – сам оканчивал Кадетский корпус – “Дело с преподаванием языков в Корпусе было поставлено плохо".