Дорога в море

Конечно, все были на верхней палубе, точнее на баке и на рострах. На корме никто не толкался – там был мостик и полная тишина. Пролив есть пролив – дело ответственное.

Вот, честно говоря, не помню, где был поднят Турецкий флаг, а также карантинный при входе в полив. Люди знающие показывали и рассказывали о приметных мысах, бухтах, зданиях и целых районах на берегу, ну, а когда прошли крепость Румели-Хисары и открылся Стамбул, тут уж только успевай поворачивайся. Все интересно. Все хочется увидеть и запомнить. И Айя-Софию, и Галата Сарай, и Золотой рог, и Голубую мечеть, и Олеандровую башню, и…

Движение по Босфору впечатляло – попутные и встречные суда самых разных типов и водоизмещения, огромное количество местных пассажирских теплоходиков и катеров, а также прорва рыбаков, которым было пофигу на все остальное движение, они рыбу ловят!

Когда вышли в Мраморное море страсти постепенно улеглись, а на траверзе мыса Баба уже все разошлись: работа есть работа. И перед вахтой нужно отдохнуть, и переварить набранные впечатления.

Боцмана

После выхода из Дарданелл и прохода островов Тавшан и Бозджаада, поставили полное парусное вооружение, остановили движок, и началась настоящая парусная практика.

Здесь главную роль играли наши боцмана, т. к. они были всегда рядом и все нюансы парусного дела знали от и до. Старшим боцманом, как уже упоминалось, был Эделев Сергей Сергеевич – детина под 2 метра росту, с огромными кулачищами, приплюснутой, явно уголовной физиономией, с коротким седым бобриком. Голосина у него была иерихонская. Он никогда не напрягал голос, но слышали его все. Однажды надо было собрать фока-бомбрамсель и я, стоя левым штык-болтным, никак не мог затянуть свой конец паруса на рей. Надо было потравить шкот – конец, который держит нижний угол паруса, на палубе. Свистеть на паруснике было нельзя, и мы втроем пытались докричаться вниз до кого-нибудь, чтобы привлечь внимание к нашей проблеме. И тут появился Сергей Сергеевич. Он поднял голову, посмотрел на мою жестикуляцию вокруг шкотового угла и СПРОСИЛ: "Чего? Шкотовый угол потравить?" Я радостно заорал, мол, да и начал кивать головой со всей возможной интенсивностью. Сергей Сергеевич сделал успокаивающий жест и, посмотрев по левому борту, где крепился этот шкот, сказал: "Вот ты", – и указал перстом, – " с деревянной рожей и кожаными глазами, не хлюпай зенками, а потрави бом-брам шкот…" с точным указанием адреса и получателя. Все это мы слышали наверху. Шкот моментально был потравлен и парус легко и свободно был завален на рей и прихвачен сезнями. А еще у него был пес, немецкая овчарка чепрачного окраса, по кличке Ингул. Ингул был молодой пес, возрастом около года. Во время авралов радостно бегал вокруг и хватался зубами за болтающиеся концы снастей, пытаясь утянуть их на себя, что иногда было в помощь, но не всегда.

А еще, этот друг человека, очень чутко улавливал приближение шторма и качки. Эта его черта была уловлена и принята как аксиома: если Ингул начинал ходить боком, и старался прилечь около грот-мачты – все, жди качки. Во время сильных штормов у грота собиралась хорошая компания, и Ингулу иногда даже не хватало места. Там качало меньше всего – центр судна.

Но кроме старшего боцмана были и мачтовые (вахтенные) боцмана. Нашего звали Ардаш. Был он коренастый, плотный и очень ловкий. По вантам бегал как кошка. Был мастером в вязании узлов и легость на баке метал аж "за горизонт". Нас он гонял по-первости очень жестко, заставляя учить расположение ВСЕХ снастей на судне, а не только нашей мачты. Ну, с гротом было проще – там все снасти были как на фоке, только расположены зеркально, что у нас слева, то у них справа. А вот на бизани все было свое, от эрнст-бакштагов и до фала для подъема флага, на который тоже расписывался человек, который должен его отдать и перенести с борта на борт при маневре бизанью. Ардаш учил нас правильно койлать концы, чтобы они не шли колышками во время работы, правильно выбирать снасти, особенно, такие как фалы подъема стенег и реев, брасов и шкотов. Тоже наука – оказалось, что тянуть надо ни в коем случае не руками, а спиной и ногами. Руками нужно было только держаться за снасть и, переступая ногами, дружно в такт, по команде "и раз", можно было свободно поднимать изрядный вес. Именно поэтому, при установке Александринского столпа на Сенатской площади в Петербурге, были использованы для подъёма флотские команды гвардейского экипажа. Умели моряки это делать правильно и плавно.

Попался я однажды Ардашу во время ночной вахты в кубрике с гитарой в руках. Кой черт меня занес в кубрик и зачем я схватил Вадькину гитару, уже не помню, но Ардаш взъелся.

"Михеев, ты зачем на вахте гитара играл?!?! Тебе делать нет чего?!?! Будешь гальюн драить!!! Один". И я пошел драить гальюн. Подштармливало. Чистка гальюна дело кропотливое, а тут еще и в одиночестве. Плюнул я с тоски в открытый иллюминатор и еле увернулся от собственного плевка. Все! Больше я за борт никогда в жизни не плевал.

Но постепенно, когда мы уже освоились со своими обязанностями и привыкли к ритму жизни парусника, отношения наши стали более дружескими, хотя субординации никто не отменял.

Еще два урока преподал мне «Товарищ» за это время.

Выдавали нам в пайке всякие разносолы и, однажды, было выдано каждому по банке ананасов. Каждый распорядился, как хотел, а я слопал свою банку враз, хотя банка была большая – граммов 800, наверное. Консервированные ананасы я ел впервые. А мне надо было заступать на вахту этой ночью на руль. Я был расписан с Володей Дорошем (Бофелем), а в напарниках были Миша Григорьев (Голова) с Толиком Гонцей (Учитель). С 00:00 мы с Володькой заступили на руль и два часа браво отвертели баранку, а вот перейдя на бак впередсмотрящими, мне что-то сильно поплохело. Травил до жвака-галса. (Концевая смычка якорь-цепи в канатном ящике). Последовательно вышло все, начиная с ананасов и, по-моему, кончая завтраком. Я пил воду, я зажевал какой-то кусок хлеба, все это вылетало обратно. Володька предлагал идти вниз, мол, никто не заметит, а он и один достоит, но я все же дотерпел до смены и, не завтракая, ушел в кубрик и завалился спать.

В 11:15 нас подняли и первое, что я попытался понять – это мое состояние и состояние погоды. Погода была прежней, штормило, а вот я был какой-то легкий (ну конечно, столько вытравить), но и жрать хотелось зверски. Едва дождался 11:30 – время обеда для заступающей вахты, как пулей рванул вниз в столовую. Володька участливо поинтересовался, как я и донесу ли все съеденное до борта, на что я, с набитым ртом, заверил, что донесу. В 12:00 мы заступили на руль. По форме на руле полагалось быть в рабочей робе, но с гюйсом и в фуражке с чехлом (чтобы голову не напекало).

Я чувствовал себя прекрасно, работа на гирокомпасе занимала все внимание – жизнь была чудесна и удивительна. Тут у меня выбился гюйс, и я стал его поправлять, сказав Володе держать руль. Сам отвернулся против ветра. И тут слышу натужный сип: "Серый!!!" Повернулся и вижу, что Володька весь красный от натуги, пытается удержать штурвал.

Как я говорил, педаль стопора барабана была под ногой у рулевого правого борта, на которую я тут же и прыгнул, сняв напряжение с напарника. Ну а дальше пошла обычная работа. Когда через 2 часа мы перешли на бак Володька опять поинтересовался, как я. Но все было уже в порядке. Я понял, что не надо набивать утробу пред вахтой. Особенно ананасами.

А потом нашей вахтой было совершено разбойное нападение на судового кандея – хлебопека. Он к 2 часам ночи заканчивал выпечку хлеба и, сложив его в мешки, уносил вниз, в артелку. Почему-то именно на этой вахте все были зверски голодные, а свежий хлеб особенно вкусно пах. Не вынесла душа и желудок. Кандей был пойман, скручен и пара – тройка булок была злобно похищена. Кандей правда не очень-то и сопротивлялся, только кричал, чтобы мы не пили воду из сатуратора. Но мы уже были сами с усами и кандеевы увещевания проигнорировали. В итоге с подъёма вся вахта не могла отойти от гальюна далее 10 метров, а кандей мерзко хихикал, грозил пальчиком и напоминал свои слова.

Посещение Италии

Было объявлено, что перед посещением Генуи будет заход на о. Эльба, в Порто-Феррайо, для того чтобы привести в порядок самих курсантов, помыв в бане, и постирать свои бэбихи. Войдя на рейд и встав на якорь, капитан Ванденко решил отправиться на берег, чтобы посетить капитана порта с дружеским визитом, а третий помощник собирался представить в контору капитана порта судовые документы, оформить приход. Для этих целей была спущена капитанская гичка с кормы и шестерка расписанных на нее курсантов заняла места гребцов. Третий сел как командир шлюпки, а капитан и Айболит шли пассажирами. Занятия в Дюковском парке не прошли даром и гребли мы достаточно споро, хотя, конечно, и не в гоночном стиле. Подойдя к причалу, подняли весла «подвысь», согласно инструкции, и, высадив господ офицеров, остались в шлюпке, так как разрешения сходить на берег у нас еще не было. Айболит перетолковал с коллегой и все они дружно, водимые местным агентом, удалились в контору. «Товарищ» не в первый раз заходил на Эльбу, и все действия были уже отработаны.

Когда вернулись на судно, баня была уже готова и, по установленной очереди, вахты мылись в пресной горячей воде. На переходе пресную воду давали каждой вахте на 15 минут, чтобы умыться. Кто не успевал, тот домывался соленой забортной.

Ну а тут еще и постираться можно было, так что, все ванты и кофель-нагельные планки были увешаны стираным обмундированием. Вид со стороны не очень пристойный, какая-то прачечная на выезде, но постирушка была нужна, и мы её получили. Оказалось, что это тоже немалое удовольствие.

Помня историю ссылки Наполеона на этот остров, рассматривали его с интересом, хотя конечно, памятных мест пребывания Бонапарта видеть не могли. На другой день к борту подошел водолей и заправил нас водой.

После этого мы снялись с якоря, и пошли в Геную. Якорь выбирался все же электромотором, а вот все остальные операции производились вручную – установка и уборка трапа, спуск и подъем шлюпок, подъем стеньг и реев, брасопка реев и прочая, и прочая. Все это "пердячим паром". После этой практики было сложно сжать кулак – мозоли набили изрядные.

На «Крузенштерне» и «Седове» большая часть этих работ механизирована – брасовые лебедки и лебедки подъёма всего, что нужно поднять, сильно облегчали работу экипажа, но это были грузовые коммерческие суда для перевозки навалочных грузов (по современной классификации – балкеры). Они возили в Латинскую Америку уголь из Силезии и Англии, а обратно везли зерно, какао бобы, железную руду и бокситы, ценную древесину и прочее. Экипаж был относительно небольшой, а работ было столько же. Выручала механизация. А наш «Товарищ» изначально был учебным судном, а морская наука вбивалась всегда с мозолями.

В Геную мы пришли на вторые сутки под парусами. На подходе к рейду к нам сразу же бросилась толпа яхт, катеров и прочих плавсредств. Был сыгран общий аврал по уборке парусов и после того как паруса были собраны мы остались на реях, что очень понравилось публике на яхтах. Прибыл лоцман, и судно под мотором вошло в порт. Тут была дана команда "с реев долой!" и мы разбежались "по местам на швартовы становиться". Швартовались кормой, так что основную роль играла вахта бизани, но в переносе трапа на корму приняли участие и мы.

На следующий день был произведен инструктаж, розданы деньги (по 5 000 лир) и сформированы группы для выхода на берег. Каждую группу возглавлял штатный член экипажа и повели они нас прямехонько в район, так называемого, "Колбасного переулка". Этакая кривая узкая улочка, где располагались торговые точки для отоварки моряков. Были мы зелены в этих вопросах и ориентировались на подсказки старых морских волков.

Что и сколько покупали, уже не помню, но хорошо запомнил, что все понакупили всяческой жеванины и принялись с остервенением жевать её, проклятую. На следующий день у большинства довольно ощутимо болели челюсти. Я с тех пор эту жвачку терпеть не могу. Еще поразило то обстоятельство, что писсуары для мужиков стояли в открытую на улице и человек, справляющий малую нужду, был виден всем. Но вот дамам было сложнее. Наша буфетчица, что была с нами в группе, долго боролась с природой, но та все же победила и принудила девушку поступить по рецепту Есенина, о котором он, вероятно, и не знал при жизни – "Белая берёзка над рекой склонилась, подошла девчонка, села, помочилась". Реки не было и берёзы тоже, но была парковка, и мы встали стеной, а иначе – конфуз. А вот чтобы перейти улицу, было достаточно поставить ногу на проезжую часть, и тут же весь поток останавливался, пропуская тебя. На судно был открыт доступ посетителям (стояли мы на пассажирском причале) и много народу поднималось на борт посмотреть, как мы живем и как тут все устроено. В Генуе мы заправились водой и свежими продуктами, и пошли в Марсель.

(Я в мице, т. к. на вахте. Вдали на холме Марсель и собор Нотр-дам-де-ля-Гард.)

Переход был непродолжительный и спокойный, но на подходе к Марселю нас накрыл плотный туман и судно, двигаясь малым ходом на машине, но с поставленными косяками, шло со всеми предосторожностями, подавая туманные сигналы. Я стоял на вахте шестым номером с секундомером в руках и каждые 2 минуты давал тифоном один продолжительный гудок. И вдруг туман остался позади. Впереди был Марсель и чистая атмосфера, а на рейде полно катеров, лодок и яхт. Парусник выплывал из тумана, тихо материализуясь из небытия. И опять вся эта свора кинулась к нам. Опять был общий аврал и нас разослали по реям для торжественности момента. Стоянка была непродолжительной и почти не запомнилась чем-то особенным. Из Марселя мы пошли, осмотрев по пути знаменитый замок Иф, в Александрию, через пролив Бонифачо между Корсикой и Сардинией, через Тунисский (Сицилийский) пролив. И вот в этом Сицилийском проливе нас хорошо потрепал сильный шквал. Было это на нашей дневной вахте. Мы уже были хорошо освоившиеся со своими обязанностями членами экипажа и могли себе позволить малость показенить.

(Спокойная вахта. Человек мирно спит на палубе. На мостике в форме 2ПКМ Костя Трепалин)

Погода была спокойная. Работал ровный бакштаг, и судно шло на фоке, гроте, всех марселях, фока-стакселях, грота-стакселе, крюйс-стакселе, бизани и топселе. Делали порядка 6–7 узлов. Солнце было яркое и мы, забравшись на ростры, просто загорали, снявши фланки. Но, так как все же были на вахте, пояса и чепчики были при нас. И вот вдруг как-то потянуло холодком. Все встрепенулись, но это почти сразу же прошло. Поозирались и, не найдя никакой веской причины для беспокойства, опять погрузились в праздность. Однако минут через пяток опять потянуло холодом. Я посмотрел в корму и увидел маленькое облачко на горизонте. "Ть, ть, ть – кажется, дождь начинается!" – буркнул я, предвосхищая знаменитый финт Пяточка, и полез вниз к обрезу, покурить. Только я оделся и закурил, как раздались два свистка с мостика, означавшие аврал вахтенной вахте. Мы все разом ссыпались на место построения, а к нам уже летел рысью второй помощник Костя Трепалин, на ходу деля вахту на две половины и командуя взять фок и грот на гитовы. У меня, по расписанию, был гитов фока правого борта № 1. Он крепился под самым трапом наверх, на палубу бака. Потравили шкоты и начали выбирать гитовы, подтягивая полотнище паруса к рею. Когда эта операция была закончена, последовала команда: " По марсам! Фок и грот собрать!" и мы побежали наверх.

(УПС «Товарищ» у причала в порту Марсель)

Я оказался левым штык-болтным, то есть стоящим на самом конце фока-рея с левого борта. Мы начали собирать парус – перебирая руками на себя, собираешь полотнище в подобие колбасы, которую потом дружно заваливают на сам рей и крепят сезнями. Стоя на нижнем перте, специальном тросе для того, чтобы ходить по нему вдоль рея и стоять на нем, а за спиной имея "заспинный перт" для крепления на нем карабинов страховочного пояса, мы спокойно работали, лежа животами на рее и перегнувшись вперед, собирали парус. Вдруг налетел сильный порыв ветра, сдул с нас все чепчики (чехлы с фуражек) и задрал фланки на головы. Внизу уже ревел сигнал общесудового аврала, и народ суетился вокруг стакселей и бизани. Ветер крепчал со страшной силой, и судно стало сильно крениться на левый борт.

И тут над нашими головами раздался треск. Все втянули головы в плечи и посмотрели вверх. А там над нами были нижний и верхний фока-марсели. Треск произвели отлетевший банты верхнего фока-марселя (банты – ударение на Ы, на парусе, это не бантики на девочке, а нашитые для упрочения конструкции паруса накладки из парусины). Из-за сильного давления ветра швы не выдержали и банты оторвались. Минуту спустя со страшным хлопком, больше похожим на пушечный выстрел, лопнул нижний грота-марсель, и на рее заполоскались только ошметки. Налетел сильный ливень, и все моментально стало скользким и опасным. А внизу основная борьба развернулась вокруг грота-стакселя, который из-за сильного ветра не смогли быстро сдернуть ниралом вниз, и пузо паруса улетело за борт. Под этим сильнейшим ветром судно, даже с уменьшенной парусностью, развило хорошую скорость, и выбрать парус на палубу было очень сложно.

Но вот, наконец, вспомнили и о нас, сидящих на реях, ибо без команды спускаться вниз было нельзя. По команде стали сходить вниз. По правилам сначала спускается правый борт, а потом левый. Пока спускался правый борт, крен еще больше увеличился, волна быстро выросла до 3–4 метров, и мне казалось, что я вот-вот начну черпать воду своими прогарами. Конечно, до этого было далеко, но страх подгонял поскорее выбраться из этой зоны. В общем, когда я добрался последним до краспиц ("рога", на которых держится рей), чтобы перескочить на ванты, ветер ревел со страшной силой, и все вокруг было мокрое и скользкое. Я уцепился за краспицу и сидел на ней несколько минут, выжидая, когда ветер чуток ослабнет. Дождался. Перекинулся на ванты и пополз вниз. Именно пополз, так как ветер иной раз так прижимал к вантам, что я просто висел на них, не опираясь на ноги. Но мало-помалу все же спустился на палубу. За моим спуском наблюдали, и когда я оказался на палубе, то получил пару крепких хлопков по спине, в знак радости за благополучный исход дела. На палубе ветер так не ощущался из-за крена и высокого фальшборта. Но наш вахтенный боцман Ардаш тут же дернул нас на корму, где шла своя война. Нижняя бизань тихо расползлась на узенькие полоски, а вот крюйс-стаксель оторвал шкот, его концом захлестнуло блок, и он летал над рулевыми, подчиняясь размахам крена судна. Четверка рулевых дружно ныряла вниз, не отпуская штурвал, поднималась, перекладывала руля и опять ныряла. Блок надо было поймать выброской и снайтовить. Попытки кидать легость с палубы успехом не увенчались, и тогда наш Ардаш, схватив легость, кошкой помчался по вантам и накинул-таки конец на блок. Мы подхватили легость и закрепили её, прекратив мотание блока над головами рулевых. Казалось, что все это длилось и длилось во времени, но когда шквал утих, судно спрямилось, дождь прекратился, то оказалось, что время нашей вахты еще не кончилось и нам еще служить добрый час. Естественно, всем хотелось узнать, какой же была скорость судна во время этого шквала. На мостике были проведены расчеты, и оказалось, что мы делали аж по 18 узлов. И это притом, что какое-то время грота-стаксель за бортом работал как тормоз.

Конечно, в первую очередь занялись уборкой на палубе – разобрать и покойлать все концы, собрать и уложить всю парусину, что оказалась на палубе. Саму палубу, которая изрядно вымокла, нужно было отжать лопатами – так называлась доска на ручке с прибитой к ней резиновой полосой, чтобы палуба быстрее сохла и не разбухала сверх меры. А там уже и ужин, и уже темнеет, так что, уборку поврежденных парусов с реев отложили на завтра.

И вот, несмотря на то, что вымокли до нитки, устали как черти, полученные впечатления и победный исход этой борьбы вызвал такой прилив эмоций и радости, что на фотографиях, что были сделаны ребятами в эти моменты, на всех лицах было выражения радости и счастья. Романтика перла в разные стороны.

На следующий день начались работы по снятию поврежденных парусов. Мы работали на своем фоке, где были повреждены верхний фока-марсель и 2-й фока-стаксель. Чтобы снять верхний марсель, было решено опустить рей на нижний марсель и в этом положении производить весь ремонт. Парус застропили на рабочий гордень и, слегка подобрав, стали отдавать шкоты и гитовы. Когда вся оснастка была снята, отдали сезни и сняли парус с рея, опустив его на палубу. Эти паруса (порванные) были еще немецкие, и чиф очень убивался по поводу этих потерь. Были они из очень качественной парусины и качественного пошива. В парусной кладовой был запасной комплект, и мы вытащили на свет божий свой верхний марсель и 2-й стаксель. Этот стаксель был пошит нашим парусным мастером во время нашего вояжа, и мы все принимали участие в этом процессе на разных этапах. Разложить заготовки, помогать в раскрое и сметке, обшивать ликтросом и прочая, и прочая. Работы было много. Но, когда мы поставили этот парус на место, то оказалось, что при раскрое была допущена ошибка, и парус почти лежал на палубе. Было обидно, но его сняли и отправили обратно в склад. Заниматься перешивом было уже некогда. Марсель же оснастили и на гордене подняли к рею, где все работы проделали в обратном порядке. Вся эта возня заняла почти три дня, т. к. работали только во время дневной вахты и до ужина.

И вот парус был закреплен, и была дана команда поднять верхний марса-рей до места. Разнесли фал, расписанные на брасах и шкотах заняли свои места, а все остальные встали на фал и по команде боцмана начали выбирать его ходом, то есть, держа фал руками под счет, в ногу, двигаясь в корму. По команде боцмана "Шишка, забегай!" крайний в шеренге бросал фал, забегал к началу и тянул фал снова. Работа спорилась. Ингул, радостно лая, крутился тут же, «помогая» тянуть. И как-то так получилось, что в момент, когда рей дошел до упора, вся шеренга оказалась на фале, и рывок оказался весьма сильным. Трос лопнул, видимо все же был поношенным, мы дружно рухнули на палубу, а рей неспеша съехал вниз. Мы лежим на палубе и ржем, как кони. Прикольно. А с мостика с жутким матом летит к месту происшествия старпом, а из-под полубака выскочил старший боцман и добавил красок в арию чифа. Последнее слово чифа было: "Уменьшу пайку! Жрать будете меньше, жеребцы!"

Пришлось перезаводить новый фал и, уже потом, поднимать рей до места снова со всей осторожностью. Пайку, правда, не уменьшили.

По воспоминаниям академика, адмирала Крылова А.Н., на корвете «Забияка» в 1887 году фока-рей и парус на нем экипаж заменил за 17 минут, но это были профессиональные моряки, служившие по 25 лет во флоте.

(На снимке момент начала этого эпизода – Володя Наймушин, Сергей Криницын, Ингул и Игорь Фадеев)

На переходе с Ингулом произошел смешной случай. Спокойная погода, идем под парусами. Тихо шумит волна под штевнем. И тут к нам подошло стадо дельфинов. Они очень любят крутиться под штевнем. «Яйцеголовые» ребята так и недознались о причинах такой любви, то ли играют с двигающимся предметом, то ли отпугивают незнакомца. Как обычно, прыгают и вертятся в воде. Один особенно был приметен – все время хитро поглядывал вверх и, казалось, подмигивал нам. А мы, изрядной толпой, висели на планшире и наблюдали за ними. И тут на бак прибежал Ингул и стал совать морду между нами. Ему дали место и указали на дельфинов. Он долго и настороженно смотрел на дельфинов и тут этот морской игрун, хитро глянув на Ингула, выскочил из воды, фыркнул и опять плюхнулся в воду, подняв тучу брызг. Бедняга Ингул испугался и в панике отскочил от борта, присев на задние лапы. Все захохотали, и, казалось, даже дельфин, хитро посматривающий из воды. Видя всеобщее веселье и поняв, что опасности нет, Ингул кинулся к борту и стал яростно облаивать дельфинов, пока его не оттащили от борта и не успокоили.

Александрия

Это был мой первый, из огромной череды, заходов в этот порт. В то время было еще свежо в памяти у египтян присутствие англичан, которые после Второй Мировой войны имели мандат на управление этими территориями.

Стояли мы, как обычно, на пассажирском причале. Было чисто и прилично. Недалеко на якорях базировалось несколько наших кораблей – мы уже числились друзьями с Гамалем. Народ особенно на палубу не пускали, но один пацаненок крутился у нас день-деньской. Бегло говорил по-русски и представился Максимкой. Его так нарекли ребята с боевых кораблей. У него была повреждена нога и его вылечили наши врачи. А еще у него была мать и младшая сестренка. Его кормили и одаривали всякими вкусностями. Из подаренного он почти ничего не трогал, а уносил вечером домой. В первый же день знакомства он долго не мог понять нашего статуса. Форма морская, а погон нет. А тут еще приглянулся ему кто-то из старшин 11-й роты, невысокий, плотный и по возрасту старше всех в толпе. Он ткнул в него пальцем и произнес полу-утвердительно, полувопросительно: "Сундук?!" Тут поднялся хохот, а старшина долго и безуспешно пытался объяснить, что мы все курсанты, а он просто старшина. Но Максимка остался при своем убеждении. («Сундуками» в ВМФ именовались сверхсрочники)