Дорога в море

Конечно, было и посещение «родного» Колбасного переулка. В то время были очень популярны джинсовые костюмы Supper Rifel, которые можно было купить без особого напряга, ну и, конечно же, знаменитые дамские костюмы Джерси. Даже песня популярная была переиначена – ехали мы не за туманом, а за дамскими костюмами Джерси.

В один день мы, с Сашей Самбольским, соблазнились пойти в кинотеатр. На афише было что-то завлекательное. Но, как оказалось, шло сразу несколько фильмов и, войдя в зал и усевшись на места, согласно указке спец. человека, ты начинал смотреть текущий фильм с непонятного места и мог сидеть и смотреть вплоть до знакомого места часа три, а то и больше. Так вот, второй фильм был о чем-то из сельской жизни, с обильной демонстрацией приема родов у коров и прочей живности. Долго мы не вытерпели и ретировались, а придя на судно, как-то дружно отказались от ужина. Не покатило. Зато на следующий день мы были в городе с Зэком уже просто так, пошляться. И вот на одной улочке возле порта набрели на толпу, обступившую столик трилистников. У нас подобное на улицах было не встретить, а тут – пожалуйста. Мы встали рядом и понаблюдали за действом со стороны. И вот очередная сдача, перекидка карт. Я как-то усек, куда упала загаданная карта, и ткнул в неё пальцем. Физиономия шулера вытянулась на миг, но он тут же справился с собой и, с широкой улыбкой, начал отсчитывать мне деньги. Но тут я его остановил и сказал на английском, что денег я не ставил. Когда кто-то в толпе перевел мою фразу, все с уважением о чем-то заговорили. По нашей форме было понятно, что мы – русские кадеты, о нашем пребывании многие знали из новостей местных газет. В Генуе мы погрузили сахар в мешках и повезли его на Мальту в Ла-Валетту. В Ла-Валетте стояли на рейде в бухте, и сахар сгружали на баржи. Сахар был в мешках по 50 кг, его складывали на поддоны по 40 мешков в штабеле и нашими стрелами выгружали на баржи с обоих бортов. Мы тальманили – считали груз. Жарища стояла жуткая, градусов за 40 в тени. И вот в этой жарище я умудрился простыть и очень серьезно. А все по тому, что постоянно пил холодную воду из сатуратора в надстройке. Народ на Мальте весьма экспансивный – смесь арабов, итальянцев, греков и еще бог весть кого, но народ всё весьма горячий и гордый. Наши работяги, за смену в 4 часа, умудрялись всем скопом подраться раз шесть. Если бой начинался в трюме, то публика с барж лезла на борт и устремлялась в трюм, в гущу событий. Если же драка разгоралась на одной из барж, то все трюмные и команда с другой баржи лезли на эту и включались в разборку. Кто за что бился, и как делились на своих и чужих, нам не дано было понять, но смотрели с интересом.

(Пассажирский причал в Генуе – это я)

Ну и почти каждый вечер был фейерверк. Это они все любили страстно, и фейерверки были красивые и продолжительные. На берег нас отпускали, но честно говоря, делать там было нечего, да еще в таком пекле. Единственно, что ходили смотреть, это собор с двумя часами в двух башнях. Одни для нормальных католиков, а другие для черта. Время для черта отставало на 15 минут. Мне еще Айболит запретил купаться из-за моей простуды. Я сильно кашлял по ночам и всем в кубрике мешал спать. Мы, наша рота, жили в носовом кубрике по левому борту. Тогда я испросил ключ от судовой библиотеки у Великого (наш курсант – фамилию не помню) и спал несколько ночей там на диване.

После выгрузки на Мальте пошли в Алжир, по-моему, в Мостаганем, где был погружен груз вина в бочках, литров по 500 каждая. Правда, это было не вино, в общедоступном понимании. Это был, так называемый, винматериал, то есть вино с желатином, серой и еще какой-то гадостью, чтобы вино не испортилось при транспортировке. С этим грузом мы пришли в Херсон. Это был мой первый заход в этот порт, до которого надо было идти по БДЛК (Бугско-Днепровский лиманский канал). Лоцмана взяли в Очакове. Тогда я не знал, что значительная часть моей жизни в СДП будет связана именно с плаванием по БДЛК, и потому, весьма легкомысленно отнесся к изучению карт и лоции этого маршрута.

В Херсоне произошел один показательный случай. При выгрузке одна бочка сорвалась с подъёма и грохнулась на причал, да так неудачно, что лопнула, и вино образовало значительную лужу на причале. Работяги с кранов просто падали, а все остальные бежали кто с чем, дабы черпануть из этой лужи. Наши увещевания, что это нельзя пить, ибо оно во Франции используется как противозачаточное средство, эффекта не дали, и народ бодро потребил значительную часть этой жидкости. Рабочий ритм порта был нарушен.

Для нас это было, в некотором роде, бонус – подольше постоять в приятном городе и потолкаться на городской танцплощадке. Херсонские мореходы отнеслись к нам с уважением, а лабухи на танцплощадке с удовольствием исполняли «семь-сорок» по нашим заявкам. Правда, какой-то офицер из Херсонской средней мореходки пытался что-то предъявлять нам, но мы его проигнорировали. Все помнили, что бывшего командира 11-й роты Осмолу Ю.С. перевели именно сюда.

Но всему приходит конец и, закончив разгрузку, мы перешли в Одессу под погрузку, опять же, на Италию, но на этот раз в Неаполь.

Неаполь – подход к рейду идет вдоль очень красивого побережья, где по холмам среди зелени раскиданы очень живописно разноцветные домики пригорода. Лазурное море, яркое солнце – все дышит спокойствием, а вдалеке, в виде декорации, возвышается знаменитый Везувий. Засмотришься!

В порт вошли практически сразу же – это особенность учебных судов, их не держат на рейдах в ожидании очереди. Первое, что бросилось в глаза, ремонт дорожного покрытия в порту – его мостили камнем, как Малую Арнаутскую, да еще и заливали пазы смолой. Больше я таких работ не видел нигде.

А вот на выходе из порта, справа от ворот, был небольшой ларек с газетами и всякими мелкими сувенирами местных кустарей. За прилавком стояла красивая, яркая, черноволосая девчонка, которая при виде нас радостно закричала, почти не коверкая слова: "Русски – е… твоя мать!!!" и призывно замахала руками. Такого галантного приглашения никто не ожидал и, естественно, все подходили познакомиться и посмотреть, чем она приторговывает. Сувениры, конечно, покупали, но на обратном ходу.

Как обычно, на самое злачное место нас навел штатный экипаж – это был вещевой рынок. В Англии такие идут под ником "Блошиный рынок", но к этому базару такое клеймо не шло никак. Тут пели, играли на гитарах и мандолинах, заодно и приторговывали всякой всячиной. Обувь лежала навалом. Дамская. Нужно было выбрать понравившуюся тебе туфлю и сунуть пацаненку, которых вертелось тут же огромное множество, молвив одно слово «Компания». Дальше уже пацан рыл кучу сам, отыскивая пару. После предлагал покупателю и, если что-то не устраивало в предложенной паре, рылся снова, пока не появлялась идентичная туфля. Стоило недорого, и мы все понакупили много обуви. Было жарко. Хорошо, что тут же на базаре, мы обнаружили райский подвальчик с холодным вином. Я, правда, остерегался пить холодное, памятуя Мальту, и прикладывался к другому напитку, менее холодному – газированная вода со свежевыжатым лимоном. Прелесть.

Там же на рынке впервые довелось видеть беседу неаполитанцев. Это каскад жестов к каждому слову. Они следуют не за смыслом, а за интонацией, которая уникальна для каждого слова или выражения. Можно смотреть часами на эти пантомимы. В дальнейшем оказалось, что этот стиль присущ всем неаполитанцам – грузчикам, торговцам, агентам и таможенникам… Мужчинам и женщинам, детям и старикам. Всем.

Но, впрочем, ходить долго по городу было напряженно, так как сильная жара просто плавила нас. А мы еще были вынуждены ходить в форме № 2 – белые фланки и черные суконные брюки. Жуть кошмарная. Все спешили обратно на судно, чтобы переодеться в рабочую хлопчатобумажную робу. Так было гораздо легче.

(Я и Зэк возвращаемся из города. Фотогрвфирует Ваня Волковский)

Несколько дней выгрузки и мы пошли в Марсель.

На переходах у нас была повинность – с заступлением вахты старпома поднимали пять человек для замывки верхней палубы. Помню, первый раз очень не хотелось вставать в такую рань, но оказалось, что эта работа в одних трусах под теплой водой была очень приятной, и в дальнейшем никто не отказывался, а наоборот стремился попасть в эту группу.

У механиков была своя жизнь. Они что-то чертили, было такое у них задание на практику, и постоянно лезли к нам в учебную рубку, т. к. там были столы удобные для черчения. Их гоняли, конечно, но не сильно. А однажды один парень у них отличился. В главной машине третьему механику надо было отдать какую-то гайку под главным котлом для какой-то профилактики. Посланный для этого курсант вернулся через полчаса с известием, что гайку он отдать не смог, потому что на шпильке сорвана резьба. Удивленный механик стал расспрашивать о примененной технологии отдачи пресловутой гайки и, в результате тщательного допроса, выяснил следующее.

1. Шток длинный, а резьба мелкая.

2. Сам шток находится под котлом, и до гайки можно дотянуться лишь лежа на пайолах и максимально вытянув руку.

3. Когда рука затекала, страдалец ложился на другой бок и, уже левой рукой, продолжал свинчивать эту «долбаную гайку».

4. Промучившись полчаса и, не добившись выполнения поставленной задачи, потуги были прекращены.

Бедолага долго не мог понять среди всеобщего хохота, что он попеременно откручивал и закручивал эту злосчастную гайку. Опыт приходит в трудах праведных.

Заход в Марсель был обыденным, не чета "Товарищу".

Нас поставили недалеко от старого порта, где уже давно было место для яхт и рыбачьих суденышек. Вдоль пирсов по окружности бухты были кафе, бистро и ресторанчики.

На этот раз мы решили пройтись по городу подальше и, обойдя по набережной старый порт, углубились в сеть улочек. Насколько помню, зелени на этих улочках было не густо и, как оказалось, в отличие от Генуи, туалетов не было никаких. Нас, в конце концов, природа всех победила и заставила искать выход. Выход нашелся с помощью Абдулахи, который был с нами. Он был уже к этому времени изрядным пылесосом, то есть пылеглотом, в смысле полиглотом. Он знал свой родной, арабский, итальянский, русский и английский языки.

Французы не терпят английский язык и не учат его нигде, хотя в портовых городах, воленс-ноленс, приходится общаться на этом "варварском искажении благородного французского языка". На пустынной улице мы заметили женщину, и Абдулахи, как наиболее оснащенный в лингвистическом плане член стаи, был послан на разведку в поисках сортира. «Сорти» – это чисто французский термин и означает изначально – «выход». Сюда же примыкает «жьо-па», что в переводе на русский есть корма. Так что было бы, о чем поговорить, но не с дамой. К счастью, дама оказалась итальянкой замужем за французом, и Абдулахи была дана исчерпывающая информация, что ближайший общественный «выход» есть только у святых отцов в соборе Нотр-дам-де-ля-Гард, что был виден на ближайшем холме. Был так же указан кратчайший маршрут, коим мы и рванули, быстрее лани. Пренебрегши практически всеми приличиями и не осеняя себя крестными знамениями, мы проследовали по назначению. Собственно на этом, заход вглубь города, у нас и закончился. Справедливо предположив, что путь обратно займет примерно столько же времени, было единодушно решено топать на судно. Осматривать собор как-то не решились после такого бесцеремонного вторжения и тихо удалились.

Как позже узнали, этот собор был построен и назван в честь Святой Матери Заступницы моряков. С моря он хорошо виден и служит одним из ориентиров на подходе к порту.

Из Марселя мы пошли опять в Херсон. Я не помню, какой груз был на борту, но стояли мы в Херсоне с неделю. Здесь тоже было жарко, но с Италией, ни в какое сравнение не шло.

Средства к существованию образовались из туфель, купленных в Неаполе. Кто-то первый продал пару туфелек в городе. Товар был качественный, и новость быстро разлетелась по округе. И вот нам только оставалось сложить туфли в большую сумку и выйти на проспект Суворова. Мы просто шли, а дамы сами подходили, смотрели, выбирали и покупали. Сумка опустела очень быстро, и мы двинулись в сторону мест повышенной веселости.

Точно не помню, но из Херсона мы, кажется, пошли опять в Неаполь, а потом в итальянский порт Империя. Фактически, порт Империя состоял из двух портов – Империя Маурицио и Империя Онелия. Пришли мы сюда для того, чтобы грузить оборудование для строящегося завода в Тольятти для постройки автомобилей ФИАТ, названных потом «Жигули». Так что, опосредованно, мы имеем отношение к созданию этого транспортного средства в СССР.

Стояли мы в Онелии. Начало октября, а в Италии еще очень теплая погода, и стояли мы фактически в городе, т. к. причал был частью городской набережной. Выход в город, свободным от вахты, был разрешен. Городок небольшой и очень уютный. В это время недалеко проходил знаменитый песенный фестиваль Италии в Сан-Ремо. Все смотрели ТВ и все болели за понравившихся певцов. Там были и Адриано Челентано и Тото Кутунья, и Джани Моранди – это только те знаменитости, которых я вспомнил. А там была еще целая когорта очень талантливых певцов. В общем, праздник души.

Но вот настал и наш с Саней Самбольским день – 14.10.1969. Нам бахнуло по двадцать лет. Мы вышли в город, читай на набережную, и, в магазинчике напротив, купили трехлитровую бутыль вина, упаковку пластиковых стаканчиков и пошли на пляж под кормой судна. Приняли по стаканчику очень хорошего кьянти, сняли робу и стали загорать – погода была градусов на 23–25. Подошли наши парни – Григорьевы, Гонца, Дорош, Шемонаев, Дьяченко… – бутылка кончилась в момент, но, так как был произнесен тост за новорожденных, то несколько аналогичных сосудов из того же магазина возникли на одеяле как из воздуха. Праздник покатился сам собой. Кто-то "сунул руку в реку". Рака не было, но вода оказалась тоже градусов на 20 С. Ну и мы все тут же полезли купаться. На бульваре у балюстрады сейчас же стала образовываться толпа, наблюдающая за нашими забавами в воде и на пляже. Забавлялись мы, перебрасывая здоровенные камни друг другу. Здесь пляжный сезон был уже давно закрыт и люди просто не могли себе представить, что в это время можно купаться. Сей факт был освещен в местной прессе. Через день нас повезли на торжественное открытие местного стадиона. Стадион был хороший и поле качественное, но, когда мэр произнес свою торжественную речь, где помянул и нас, заиграл гимн на подъём флага, он не захотел подниматься и оборвался, где-то на первых трех метрах. Конфуз, хохот на трибунах, оркестр начинает играть в разнобой. Флаг снова привязывают к фалу и снова пытаются поднять на флагштоке. Но, увы, государственный символ страны опять падает на землю. Теперь уже гремит гомерический хохот и бурные аплодисменты. Флаг снова стропят к фалу и уже с третьего раза благополучно поднимают над новым стадионом.

Мы на радостях потихоньку выпили по "стакан вино" за успешный-таки подъём флага и вернулись на судно. Оборудование мы доставили в Одессу, и на этом закончилась наша практика. Началась учеба на третьем курсе ОВИМУ.

Третий курс (1969–1970 гг.)

Третий курс начался с нашего прибытия в роту, где был, с понтом, закончен ремонт, но по факту грязь и строительный мусор создавали вид полного бардака. Рота была распределена на практику несколько странно – часть на «Горизонте», часть в каботаже, а часть в индивидуалке. Как нас делили и по какому принципу, есть великая тайна. Ну, Валера Рябченко ходил 4-м помощником, так как уже имел диплом ШМП после окончания средней мореходки техфлота. Каботажники тоже понятно, но кто где. А вот индивидуалов? В общем, тогда из рейса с практики опоздала группа в человек 6 с т/х «Мичуринск», по-моему, месяца на три. Витя Гущин точно там был.

Но для начала нас, человек 9, вселили в один более-менее пригодный кубрик. Комендант экипажа снабдил нас ветошью, кистями, половой краской и носилками и обязал в три дня вычистить всю грязь и покрасить пол в коридоре. В нашей команде были Гонца, Дорош, Григорьевы, Клюйков, я, Буянов, Коробков, Дмитриев. В общем, те, кто никуда не поехал по домам и одесситы. Взялись за работу дружно, ибо делали для себя. Когда комендант пришел через три дня и увидел качественно покрашенный пол, то был изрядно удивлен, ожидая увидеть мазню. Мы же ему подъяснили, что недаром получили корочки матросов первого класса. Покраска на практике была в первых рядах. Учебные суда всегда были чистенькие.

Потом потихоньку стали съезжаться ребята и тут грянула беда. В роту был назначен новый командир роты – инженер-капитан 3-го ранга Каверин. Был он только-только переведен с Серного флота к нам в Одессу и с семьёй жил в первом экипаже. Это был странный тип, живущий по уставу и ничего не принимающий во внимание. Тут же была провозглашена теза – "Враг хитер и Каверин". Он мог тупо и монотонно повторять одно и тоже сотню раз, как ему казалось, донося смысл его приказа до глупых курсачей, хотя тупостью отличались как раз его перлы. На первом разводе суточного наряда он принимал вахту от каптри Зильберштейна, который, представив нового офицера разводу, ушел в дежурку. Каверин взял под козырек и изрек: "Здравствуй развод!" Развод вдохнул воздух полной грудью и гаркнул: "Здравия желаем товарищ МАЙОР!" ВСЕ. НЕ СГОВАРИВАЯСЬ! Каверин ровным монотонным голосом изрек: "Приказом командующего Северным флотом мне присвоено звание инженер-капитан 3-го ранга. Здравствуй развод!" И опять в ответ – МАЙОР! Так тупо повторилось раза три. В конце концов, это уже надоело нам самим, и ответили, как положено. Начался осмотр и проверка внешнего вида – на это у него ушло более часа. Уже выбежал на плац Зильберштейн и энергичной жестикуляцией начал поторапливать Каверина, что никак не ускорило темпа действа. В общем, и с офицерами у него не пошло гладко.

Народ постепенно прибывал и давление на нас, первоначальных, помаленьку снижалось. Но Каверин избрал способ борьбы с нами при помощи выговоров разной степени тяжести. За три месяца командования нашей ротой раздал их аж 80 штук, после чего был снят с командования нашей ротой и едва не получил «Служебное несоответствие». После этого он жутко невзлюбил нас и всегда пытался нагадить. Мы, правда, тоже. Однажды, в 02:30, проверяя пост по охране складов МТО, находящийся в подвале нашего 3-го экипажа, дежурный по экипажу каптри Каверин обнаружил, что дневальный, курсант 17-А роты Рябченко, считает курсовой проект при помощи «железного феликса», ротного арифмометра. Так поступали все, сидя в этом каземате в пять квадратных метров с пятью дверями. Каптри Каверин тут же взревел: «Рябченко, отдайте манометр!». Валера спрятал арифмометр за спину и произнёс: «Это не манометр, это арифмометр. Ротное имущество и я его не отдам». На что Каверин заявил: «Я инженер-капитан 3 ранга! Я знаю, что я говорю! Отдайте манометр!» Но Валера стойко защищал ротное имущество и разъярённый Каверин ушел. В вахтенном журнале он сделал запись – «В 02:30, при проверке поста охраны складов МТО в 3-м экипаже, обнаружил, что вахтенный курсант 17-А роты Рябченко считал курсовой проект на манометре. На требование прекратить посторонние занятия и отдать манометр курсант Рябченко ответил отказом». Весь день хохатали все офицеры. Ну и мы тоже.

На какое-то время мы опять были под эгидой Коши. Но вот, в один прекрасный день, Пономаренко представил нам капитана береговой обороны Крылова Александра Андреевича. Был он тоже с северов, военное образование имел среднее, но уже был обременен высшим юридическим образованием из Ленинградского университета. Погоны у него были с красным просветом, как у Фантомаса. Поначалу мы отнеслись к нему скептически, но потом притерлись, и оказалось, что это и был именно отец-командир.

В эту зиму нам выдали новые шинели. Это были уже курсантские шинели, двубортные из тонкого сукна, холодные, нечета первым. Как водится, были они длинные и сидели колом, требуя перешивки и подгонки. Но тут в роту примчался Чарли (так нарекли отца-командира) и приказал шинели не перешивать. Ну, приказ есть приказ и, по объявлению формы № 5, рота оделась в эти шинели для следования в учебные корпуса. Вид был сюрреалистичный. Эдакое скопище уродов. При прохождении пред ясны очи полковника Королева, рота была остановлена и на яростный крик: "Какая…дь это позволила?!?", был дан ответ, что согласно приказа. Было велено вернуться в расположение и надеть шинели второго срока, которые еще не были сданы. Вернулись, переоделись и ушли. Все, вопрос "шить или не шить?" был снят. Где-то через неделю, все подогнали свою форму под нужный размер, подхватив новую моду на длиннополые шинели.

На третьем курсе у нас заканчивались общеинженерные дисциплины, и уже в полный рост пошли навигация, астрономия, магнитно-компасное дело, ТУК (теория устройства корабля), которую потом переименовали в ТУС, заменив корабль на судно. Мне лично нравился ТУК. Но к ТУК прилагался сопромат, без которого корпус не посчитать, груз не погрузить и не закрепить. Сопромат нам читал Чопп. Читал неплохо, а вот практику по сопромату вела дочка Секана, начальника нашей медсанчасти. Дедушка Секан был стар, он еще во время русско-японской войны 1905 года служил фельдшером на судах Доброфлота и был в сражении у Цусимы. Дочка была эффектная, красивая женщина, еще довольно молодая и очень жесткая в своих требованиях по предмету. Она сразу сказала нам – "Подберите слюни и не пяльтесь на меня, а смотрите на доску!", но мы все равно пялились. Да что мы, пацаны. Слюни пускали заочники, которые ходили за ней табунами.

ТУК нам читал профессор Сизов, начальник кафедры. Очень интересный предмет и тоже сплошная математика, но преподавалось это настолько точно и интересно, что записи в конспекте были самые минимальные.

Навигацию нам читал Герман Григорьевич Ермолаев. Причем читал на английском языке по написанному им же курсу. Потом он этот курс читал в Морской Академии в Александрии в Египте, а на нас он начал первые прогоны. Конечно, там сплошная математика, но все пояснения идут на английском и, как-то так получилось, что Ермолаев остановил взгляд на мне, молча вопрошая, понял ли я его. Я кивнул, что понял. Он пошел дальше и опять на меня. Я снова кивнул. И пошло и поехало. На перемене ко мне подошли и убедительно попросили больше «не трясти башкой», т. к. все остальные не догоняли в этом темпе. И я стал делать вид, что не вижу вопросов Ермолаева. Видать, он понял и снизил темп подачи материала. Конечно, в ход пошли обычные учебники на русском, чтобы дополнить математические выкладки Г.Г. Лабораторные занятия по навигации включали проработку маршрутов по лоциям и другим пособиям, их корректуру, прокладку маршрута на картах и расчеты по прохождению опасных мест и прочее.

Как-то раз, по окончании занятий, старшина Рипинский собирал инструмент для сдачи лаборантам. Собрали всё, но вот по циркулям не хватало одного, и Анатолий грозно воззвал к толпе, мол, какой еще гад заныкал инструмент? Все шарят взглядами по столам, и потом до всех медленно доходит – а ты-то чем размахиваешь в воздухе? Это и был искомый циркуль. Поржали и пошли они, солнцем палимы, повторяя…

Магнитно-компасное дело читал нам Демин Сергей Иванович. Вообще-то, был еще один Демин А.П., но на кафедре астрономии, знаменитый автор таблиц ТИПС – 56 (Таблицы истинных пеленгов светил). Был даже шуточный диалог.

Библиотека.

Библиотекарша курсанту: "Вам что?"

Курсант отвечет: “ВАС (таблица "Высоты и Азимуты светил")”

Библиотекарша: “Ну и ТИПС!”

Магнитно-компасное дело – один из старейших предметов в обучении штурманов. К нему приложили свои таланты и Пуассон, и Лагранж, и Смит, и Томсон, наши – капраз Де Калонг И.П., и адмирал-академик Крылов А.Н. Про Колонга говорили, что он считал, что корабли строятся исключительно для уничтожения девиации магнитных компасов, и был изобретателем специального прибора – дефлектора Колонга.

Это был и есть до сих пор основной независимый указатель, по которому держат курс даже при полном обесточивании судна, когда не работает ничего. Это актуально и сейчас, несмотря ни на какие технические прибабахи. А тогда это была основа основ, и преподавали эту дисциплину со всей серьезностью. Изучение свойств магнитного поля Земли, изучение типов и конструктивных особенностей магнитных компасов, изучение методов определения и уничтожения девиации и расчета поправок магнитного компаса – все это вкладывалось в наши головы серьезно и настойчиво. Пользовался популярностью даже рассказ Соболева Л.С. "Бальтозаровы нули".

Как я говорил раньше, Сергей Иванович Демин был из той когорты преподавателей, у которых даже стол понимал, о чем идет речь.

Практические же занятия проходили в зале магнитных компасов в главном корпусе на третьем этаже. Там, в тишине и покое, стояли нактоузы с магнитными компасами. Было их штук 10–12 и поначалу мы работали с ними парами, но на зачет каждый работал сам, без напарника, заданным способом, которых было несколько и все надо было знать на ять.