Дорога в море

Прошла команда подкрасить борт и мы, семь человек, с вальками и краской, ведомые Ардашом, сошли на причал. Судно достаточно плотно стояло у стенки, и мы решили, что подкраска невозможна. Ардаш же просто приказал пятерым упереться в борт, и судно медленно отошло примерно на метр и двое с катками вполне смогли закрасить нужные места. Вот таким легким оказался наш "Товарищ".

А вот однажды на причале довелось поговорить с одним арабом, очевидно завсегдатаем порта, так как по-английски говорил неплохо. Так вот, сей тип высказался о том, что присутствие нас, русских, ничего хорошего им, египтянам, не дало. Аргумент был такой – были англичане, они нас били, и мы работали. У нас было все. Теперь пришли вы и все пошло кувырком, никто не работает, как положено (как при англичанах) и все приходит в упадок и запустение. И ведь он был где-то прав. Два десятка лет ходил я в Александрию и воочию убеждался в том, что без твердого управления порт превращался в помойку.

Варна

С Александрии мы снялись где-то в начале ноября и уже пошли на последний порт захода в Варну. На переходе до Родоса встретили вспомогательный корабль снабжения ВМФ, и, так как было 7-е Ноября, с корабля светом нас поприветствовали и поздравили с праздником. Читать семафор из-под руки профессионального сигнальщика – задача сложная, но все же, мы справились. Шли в сторону дома, и погода стала меняться. Зачастили дожди. Стало чаще подштармливать. Больше шли на моторе и по ночам стали чаще заниматься в классе. Днем же начались работы по снятию парусного вооружения.

В один день поднялись мы вшестером на брам-рей, чтобы снять парус. Срезали сезни и найтовы, застропили парус на рабочий гордень и надо было отдать скобы на шкотовых углах. И тут Саша Самбольский встал на рей и пошел по нему к ноку. У меня аж челюсть упала. Я тихо протянул руки к нему и спросил: " Саша, а почему ты не пристегнут?" Спокойно так. Он глянул на меня, потом схватился за свой пояс и побледнел – он стоял на высоте метров сорока на рее не застрахованный. Однако я уже взял его за ногу и крепко держал. Саша медленно нагнулся, взял меня за плечи и, сполз на перт, тут же пристегнув карабин. Выдохнули оба. Все-таки день рождения у нас был общий – 14.10.49 г.

А на другой день я и Костя Коробков были посланы на салинг, снять два блока стакселей, которые уже были сняты. Площадка салинга маленькая и вдвоем на ней работать не очень-то удобно. Поэтому сначала я повис на страховке, уцепившись ногами за ванты, и расшплинтовал блок, пропустив в него рабочий гордень. Костя выбрал его на салинг. Я вылез на салинг, а теперь Костя полез вниз. Я перепустил гордень в своем блоке, и ходовой конец спустил Косте. Костя проделала все то же самое, и вылез на салинг. Когда мы шли наверх, я собственноручно закрепил гордень на нагеле у мачты, и поэтому мы спокойно спустили оба блока вниз. Мы считали, что они просто повиснут на гордене, а как спустимся на палубу – смайнаем их до палубы. Но вдруг блоки лихо полетели вниз. Очевидно, кто-то сбросил гордень с нагеля – помешал кому-то. Внизу ходят люди. Кричать что-либо вниз бесполезно, никто не услышит и не среагирует вовремя. Выход один – мы с Костей тупо ухватились за идущий трос голыми руками. Казалось, дым завалил все вокруг. Ладони горели, но падение блоков мы остановили и осторожненько смайнали на палубу.

Доискиваться виновника не было смысла. Все, в общем-то, обошлось, но вот во время первого рывка я поцарапал указательный палец правой руки о проволоку, торчащую из оклетневки штага. Ну, пошипел, пососал палец и на том успокоился. А зря.

Палец стал нарывать и уже где-то в проливах я пошел к Айболиту. Тот глянул мельком, велел не бздеть и, взяв ножницы, разрезал этот нарыв. Я чуть не отключился от боли, а этот коновал опять глянул и констатировал: "Надо же! Еще не созрел. Иди пока". Замотал мне кисть, и я пошел. И тут наш старшина, Вася Биденко, назначает меня в наряд в столовую. Старшина нашего взвода Лева Бегар был невыездной, и мы были под началом Биденко. Я попытался обратить его внимание на свою руку и на то, что там надо мыть посуду ручками, но, старый опытный пограничник и не такое видывал, и опять послал меня. Тут уже встал Саша Самбольский и, нехорошо отозвавшись о пограничниках, заявил, что он сам пойдет вместо меня в этот наряд.

Босфор еще проходили во фланках, а вот уже на выходе пришлось надеть бушлаты. Осень заканчивалась.

По приходе в Варну очень долго швартовались. Был сильный отжимной ветер, а у парусника, даже без парусов, очень большая парусность. Но все же удалось забросить легости на причал и ошвартоваться. Тут нас ждала торжественная встреча. Власти города, рота курсантов Варненского военно-морского училища и просто люди, что собрались на причале. Был оркестр, хлеб-соль, речи. В общем, все замерзли и повалили на судно греться.

Курсанты болгары на «Товарище» уже бывали, и ничего нового для них тут не было, а вот толпа молодых девушек очень живо интересовалась всем и всеми. Знакомства завязывались очень легко и быстро. Вот, правда, ходить по нашим трапам людям береговым было очень неудобно.

Были у нас и экскурсии по Варне и посещение какого-то дома культуры, с танцами и выпивкой. Вадик Гримов попытался сыграть с местными ребятами, но ничего толком не получилось. Возвращались толпой и Юру Максимкина вели под белы рученьки. Малый был не малый, и хлопот было изрядно. А тут еще на трапе помполит бдит, собственной персоной. Решили встать колонной. Юру подперли спереди и сзади самые крупные, и таким порядком, создав массовый заплыв, продефилировали мимо «попа». Все сошло. В общем, Варну вспоминали с удовольствием. Я, правда, в один из дней стоял на вахте у трапа и даже был предметом фотосъемки, но вот все же, застудил руку (было холодно и ветрено).

В Одессу пришли вечером. После швартовки в Арбузной гавани и оформления формальностей кинулся я искать Айболита, но этот орел уже смылся с судна. Рука болела нестерпимо и я, отпросившись у вахтенного третьего помощника, пошел искать медсанчасть в порту. Направили меня в медпункт около холодильника, и старенькая медсестра, размотав мне руку, глянула и велела не смотреть. Я и не смотрел. Она долго возилась с моим нарывом. Поинтересовалась какой… это сделал и как давно. Поохала, но, когда закончила бинтовать, я был на седьмом небе от счастья. Рука не болела! Не было той тупой давящей боли, и температура сразу же спала. Бабушке я презентовал две плитки швейцарского шоколада, что нам выдавали в пайке. Она была очень довольна. А я пошел на судно и спокойно уснул, впервые за последние 3–4 дня. На перевязки с пальцем я ходил еще с полмесяца, а шкура на руке сошла аж до локтя.

Напоследок, перед уходом с судна, каждому была вручена цветная фотография «Товарища». Моя висит дома у мамы (теперь у брата) и изрядно выцвела, но все же, есть.

Так завершилась наша парусная практика. Память на всю жизнь и огромная польза в будущей морской жизни.

А вот и еще один итог этой практики – 12 ребят списались из училища, поняв на деле, что это не то, чем бы они хотели быть.

У поляков, в этом смысле, дело, по-моему, организовано более разумно. Как нам рассказали на учебном фрегате "Дар Поможа", что пришёл в Одессу весной с визитом – после поступления в училище, они сразу же садятся на парусник и оморячиваются месяцев 4–5, а потом уже, те, кто остался, начинают проходить теоретический курс.

Все, теперь уже с двумя лычками на левом рукаве, мы вступили в родную бурсу, и началась учеба на втором курсе.

Мы в Одессе бурсой именовали наше училище, а в Питере в ходу был термин – система.

Второй курс (1968–1969 г.)

До этого момента мы были 11-А ротой, а теперь стали официально 17-А. Часть роты, что была на практике в каботаже, уже была на месте и, наше помещение на 5-м этаже 3-го экипажа было уже обжитое. Мы разместились по своим кубрикам и практически сразу начались занятия. Все было по-прежнему, то есть, в основном были общеинженерные предметы – математика, физика, теоретическая механика, философия, но и добавились такие как математическая обработка навигационных наблюдений, сферическая тригонометрия, начала навигации и картография, география морских путей, гидромеорология. На военке стали изучать матчасть торпедного вооружения.

На английском нам представили учебник нашего славного доцента кафедры английского языка, Бобровского Виктора Иосифовича – "Business correspondence", по которому мы теперь должны были учиться. Появилось много новой лексики для меня, и даже знакомые слова и фразы приобретали подчас совсем иное значение. Теперь с нами занимался либо сам Виктор Иосифович, либо СС (Светлана Степановна Сбандута – дама гвардейского роста, раскованная до невозможности и любительница гигантских шляп). Может чего и упускаю, но суть в том, что специализация, как таковая еще не началась, но кое-что уже вкраплялось в наш учебный курс.

В это время от нас ушел на военную кафедру наш командир роты Матвеев А.И… Старшина Лобода тоже ушел – с учебой никак не пошло, да и возраст у него был солидный. Так что ротой стал командовать старшина Михеев Владимир Александрович, а вездесучий майор Пономаренко бодро стал окликать нас михеевцами.

В нашем взводе тоже произошли перемены – к нам перевелся Анатолий Рипинский. В училище он поступил в августе, но мы в это время уже были на «Товарище». Вот он, как уже отслуживший и стал нашим старшиной, заменив на этом посту Леву Бегара. Это было воспринято с некоторой долей скепсиса – мы же уже прошли первый курс и практику, а тут… Ну и сам Анатолий был сух, сдержан и угрюм, за что тут же был окрещен нашими остряками, Толиком Григорьевым и Иваном Волковским, «Дункелем». С немецкого значит угрюмый, темный. Но, мало-помалу, притерлись и жили нормально.

На военке стало тесно от Матвеевых – аж целых три. Наш занимался стрелковым оружием, был Матвеев «тракторист», по лодочным дизелям и Матвеев – специалист по "гладкоствольной артиллерии", как звали его сами офицеры – торпедист.

Сферическую тригонометрию читал сам начальник кафедры астрономии Черниев, по училищной кличке Волопёс, тогда как вся кафедра именовалась "созвездием Гончих псов", а уборщица – толстая тетя Маша, была Большой медведицей. Тут мы узнали, что есть треугольники, где все три угла прямые.

Матобработку читал Кондрашихин, который, вскорости, защитил докторскую диссертацию по теме "Теория ошибок" и тут же получил прозвище Кондрат Ошибкин. Начала навигации и картографию читал Сергей Иванович Демин КДП и КТН.

Что характерно, все эти преподаватели настолько глубоко владели своими предметами и так умели преподать материал, что за ними можно было обойтись самыми малыми записями, настолько все было доходчиво преподано.

Однажды на лабораторных занятиях по физике, где нас разбивали на тройки для выполнения определенной работы, всю кафедру потряс один казус. Тройка Гонца-Дорош-Выскочков проводила какой-то опыт с оптикой и вдруг, они заявляют лаборанту, что выполнить этот опыт на данном приборе нельзя. Пренебрежительные усмешки лаборантов, демонстративный вызов Пионтковского и требование объяснить, что же «господ кадетов» не устраивает. И тут ребята демонстрируют всем измерительную шкалу данного прибора для измерения дистанции между линзами или что-то в этом роде, а на шкале нанесены деления 1-2-3-4-5-6-7-9-10. Все тупо смотрят на эту шкалу, и тут Пионтковский изрекает: "А как же все предыдущие поколения смогли сдать этот опыт?" Героям первооткрывателям зачет был немедленно дан, а прибор взялись приводить в порядок.

На английском же нас однажды порадовал Виктор Иосифович – разбирая очередное деловое письмо, он обратил внимание всех на адрес лондонского агентства в письме – "Black Frairs Street" и предложил не переводить это название как "Улица черных фраеров", да и вообще, не переводить названия и имена собственные. Это была "Улица Черных Монахов"

Но кроме учебы нас активно гоняли на хозработы – то на строительство корпуса «Д» на ул. Дидрихсона, то на уборку территории, ну и на чистку картошки и лука. Особенно лук был любим и ненавидим. Первые луковицы вышибали слезы, но так как там было несколько мешков, то постепенно организм привыкал, и уже никто не ревел, и все шло своим чередом. А вот ребята, которые залетали за луком на закуску, упирались в стену луковой атмосферы, непроизвольно охали и уже издалека, с уважением просили кинуть пару луковиц. За этим занятием взвод обычно засиживался часов до четырех, и потом, на лекциях, на последних столах, зарывшись в шинели, досыпали до нормы.

Но как-то досталось нам тащить парогазовую торпеду с первого этажа корпуса «А» на второй. Тяжелая же она была, зараза. Предложили было разболтить корпус и нести по частям, но Матвеев – специалист по "гладкоствольной артиллерии" заявил, что на это уйдет целый день и приказал тащить, как есть, снявши только аккумуляторы. Тут-то и вспомнилась нам простая истина: "Дайте нам лошадь! Лошади нет? Тогда дайте нам двух курсантов!" Исходя из этого математического постулата, было нас выделено шесть человек, правда, потом еще пятеро подошли.

Все чаще рота стала разбиваться на взвода для занятий в разных корпусах, и только на лекциях собиралась вся вместе. Блажен был тот, кто отправлялся в корпус «Буки». Спорым шагом это было минут 15, но взвод обычно шел через Новый рынок, где можно было попить пивка. В «Буках» отмазка была – нас поздно отпустили. В корпусе «Аз» или «Веди», на вопрос "Где такой-то взвод?" обычно отвечали – "В движении!".

Для целей навигации и картографии нужно было знать, что собой представляет наш шар земной. И вот тут-то и оказалось, что шар и не шар вовсе. На это указывали еще и Меркатор и Ньютон, а нам указали Черниев и Демин в курсах своих лекций. Земля оказалась геоидом, и весь спор среди ученой братии заключался в уточнении плеч эллипсоида вращения, провернув который по образующей получаем геоид вращения – более-менее полное приближение к истинной форме планеты Земля. Тут же родилась версия применения сего постулата в приложении к Сане Самбольскому. Был он худ и плоско сложен настолько, что было доказано, что если Самбольского провернуть по образующей, то будет получен Самболоид вращения – наиболее точная объемная форма Александра Самбольского. Гораздо позже выяснилось, что Сашка страдал язвой двенадцатиперстной кишки и как он жил на училищном харче – загадка.

Философию нам читал Дейнека, в общем, нормальный мужик, но однажды его лекция была прервана, и нас, всем потоком, привели в актовый зал корпуса «Веди», на встречу с Героем Советского Союза, летчицей легендарного женского полка легких ночных бомбардировщиков У-2. Конечно, её рассказ был очень интересен, но самое большое удивление вызвало, отнюдь, не ее выступление. Оказывается, наша зав. кафедрой марксизма-ленинизма Александра Архангельская тоже воевала в этом полку, и тоже имела немало боевых наград. После этой встречи Дейнека скорбно заявил, что подвиг женщин на войне всегда ценится выше мужского, и что у него тоже есть боевые награды. Обидно было мужику, что не было ему такого же респекта.

Жизнь текла своим чередом, и после зимней сессии я поехал домой в отпуск. Собрались друзья по двору и одноклассники, всем хотелось послушать рассказы о море и парусах. Родные тоже не отставали, так что жизнь была насыщенной. Даже на лыжах смог побегать. А вечерами встречные девушки в районе УПИ (Уральский политехнический институт), принимая меня за суворовца, предупреждали о патрулях. Шинель черная. А их училище было рядом. Эти шинели, что нам выдали на первом курсе, были матросские, толстые и с собачей шерстью, очень теплые. Это я оценил дома, где морозы были настоящие.

Вернувшись из отпуска, я узнал, что один наш парень, Проша (не помню фамилию) все еще оставался в больнице, куда попал с диагнозом «желтуха» сразу после нашей практики на «Товарище». Потом, где-то в середине апреля, Проша пришел в роту, и вроде как дело шло на поправку и полную выписку, однако через неделю пришло сообщение, что он умер в больнице. Все были в шоке. Он же недавно был тут, и все было хорошо. Кто-то даже был отправлен сопроводить тело домой. Но это, как, оказалось, была лишь первая потеря. Подоспела весенняя сессия, и принесла сильнейшее потрясение всему судоводительскому факультету. В 17-ой роте, во время сдачи экзамена по матобработке, один орел сдал экзамен за другого на отлично. Ну и пошли орлы отметить сие происшествие. Отмечали достойно, но не рассчитали своих возможностей, и были принесены ребятами пятого курса в роту. Кинули их на койки и оставили без присмотра. Наутро нашли одного уже холодным, а второй еще был жив. И закрутились жернова бюрократической машины. Был снят с должности начальника факультета Ермолаев Герман Григорьевич. Был снят с должности и переведен из училища командир 17-й роты капитан 3-го ранга Осмола Юрий Сергеевич. Были отчислены из училища – дежурный по КПП, дежурный по роте. Взыскания получили дневальные по КПП и роте, дежурный и помдеж по экипажу. Была введена должность замполита по факультету. Шеи намылили и Фантомасу и Пономарю. В общем, шмон был вселенский. Начальником факультета стал Аксютин. А ребята из 18-х рот прозвали нас йогами.

Как говорили классики – таков печальный итог.

По итогам весенней сессии еще несколько человек были отчислены из училища. В общем-то, на этом этапе закончилась эпопея отчислений за неуспеваемость. Мало было сдать успешно вступительные экзамены, надо было еще и уметь учиться. Вот в этом плане был у нас во взводе один уникум – Борис Михайлович Воронов. Родом из Севастополя. Хороший самбист. Доброй души человек. А вот как он учился, никто не видел. Он почти не писал конспектов, никогда не читал учебники, правда, лекций не пропускал. Память была могучая. Во время весенней сессии дело было так.

Первый экзамен – математика. Подъем пораньше. Все надраились до блеска. Кинули жребий на очередь входа на экзамен. Борька спит.

Толкаем: "БУЭМ вставай, на экзамен идем!"

– А? Чё? Какой экзамен?

– Математика!

– А-а! Ну, меня поставьте последним.

И дальше спать. Во время сессии общего подъёма не было.

Ну, мы дружно выдвинулись в корпус «Веди» к 09:00 и экзамен пошел своим чередом.

Через час примчался Борька.

– Так! Кто бздит? Могу пойти в его очередь!

Воткнулся в очередь, влетел в аудиторию, схватил билет и, еще не дочитав, рванулся к доске.

– Я готов отвечать!

10 минут, и он вылетел в коридор, имея 5 баллов.

– Кто еще где, что сдает?

– Ну, там сдают философию, там физику и т. д.

Умчался.

После обеда он уже в роте со всеми сданными экзаменами и рапортом на имя командира роты о досрочном отпуске. Обязанности командира роты исполнял Коша – Володя Михеев, но таких прав ему не было дано, так что с его визой Борька рванул в ОРСО и через полчаса имел добро на выезд домой в краткосрочный отпуск. Все было сдано на пять.

Еще один человек было одарен столь же богато, это мой друг и земляк Олег Хатин из 18-А роты. Тоже мало кто видел Олега за учебниками, но окончил он с красным дипломом.

Другую крайность составляли ребята, которые зубрили до посинения. Саша Дьяченко, Толя Гонца, Володя Дорош тоже дошли до красного диплома, но через седалищный нерв, что ничуть не умаляет их заслуг.

По окончании сессии, состоялся массовый выезд в отпуск. Нас, иногородних, перед выездом, осмотрел посланный ОРСО капитан 3-го ранга Вагран Рубенович Балаян. Он почему-то любил нашу роту, несколько своеобразно, но в обиду не давал. Меня заставил пойти и простирнуть чехол на мицу. Как сейчас помню, ярко и образно прокомментировав состояние моего чехла.

Одесситы и те, у кого набрались хвосты, еще на несколько дней оставались при роте. Это была команда "Ух!", которая отдувалась за всех.

В этом отпуске, в Свердловске, собралась большая компания моих одноклассников и, по настоянию ребят из УРГУ (Уральский государственный университет), мы все, и УПИшники и СИНХовцы и прочие, поехали в студенческий летний лагерь в Двуреченске на четыре дня.

Опять собралась наша команда для футбола и волейбола, и мы хорошо погоняли мяч. Я еще что-то мог тренькать на гитаре в то время (с Вадимом Гримовым и Володей Старовым ни в какое сравнение, конечно, не шел) но, у костра, вполне соответствовал моменту. А еще все ребята завидовали моему загару. Как известно южный загар сильно отличается от уральского. Уральский более темный по цвету, дольше прилипает, но и дольше не сходит. Младший братишка Жека был в пионерском лагере, и мы с мамой несколько раз ездили навестить его. Один раз я приехал в форме, и Женька очень гордился своим братом-моряком. В общем, отпуск провел весело и продуктивно. Отдохнул.

Практика на т/х «Горизонт»

К началу июля я прибыл в роту и нас, всех собравшихся, сразу же направили на т/х «Горизонт» для прохождения плавпрактики. «Горизонт» был в заводе в Одессе по поводу малого текущего ремонта, там же стоял и «Товарищ». Конечно, ходили в гости. И хотя штатный экипаж несколько сменился, но все же, это были родные лица и своё судно. Ардаш ушел электриком на транспортные суда. Сергей Сергеевич по болезни отсутствовал.

Т/х «Горизонт» был 1962 года постройки, тоже немец и был, по сути, грузопассажирским судном, но, в тоже время, являлся учебным судном с полноценным грузовым устройством – три трюма, кран и стрелы для грузовых операций. Учебная рубка для штурманов и учебная машина для механиков. По окончании практики на «Товарище», мы все получили удостоверения матросов второго класса. После «Горизонта», по сдаче экзамена, надлежало получить корочки матроса первого класса.

Здесь же в заводе было проведено контрольное сверление обшивки корпусов обоих судов – и «Товарища», и «Горизонта». Результат нас весьма поразил. Корпус «Товарища» практически не имел износа, в то время как корпус «Горизонта», который был на 29 лет моложе, уже имел износ порядка 10 %. В курсе материаловедения нам рассказывали, что металл, идущий на корпуса, после прокатки складировали на заводском дворе лет на пять, чтобы структура металла устоялась, так сказать, дозрела. Судоходство развивалось, судов требовалось все больше и больше и старые технологии стали тормозить сроки постройки новых судов. Были предложены новые технологии доводки металла до кондиции, но, как показала практика судостроения, эти технологии не шли ни в какое сравнение с прежними.

После выхода из завода судно встало под погрузку. В процессе погрузки пополнили запасы и доукомплектовали курсантский состав, а там и вышли в рейс на Италию, в Геную.

Здесь, на «Горизонте», мы впервые были вовлечены в производственные процессы. Нас стали учить, как открывать трюма, как вооружать грузовые стрелы и готовить к работе грузовые краны, как тальманить и что делать на ходовой вахте грузового судна.

Судно было хорошо спроектировано, и жить на нем было достаточно комфортно. Работой нас загружали постоянно, но это уже не было чем-то обременительным. Занятия тоже были, так как на судне были преподаватели. Возглавлял преподавательский корпус профессор Мирющенко, крупный спец по дизелям. Дядя был крупный и дородный, профессор, а голосок имел тонкий и визгливый. На «Горизонте» с нами были курсанты иностранцы. Здесь же был и наш «негритенок» Абдулахи Махамут Варсама. Он уже прилично владел русским и, когда его спрашивали, какая у него фамилия, он хитро улыбался и говорил, что Абдулахи он сам, Махамут его отец, а Варсама – его дед. Кто его знает, может и правду говорил. На форме он носил только свой национальный голубой флажок, а лычки поклялся нашить только тогда, когда их будет шесть. Что, в общем-то, и выполнил.

Судно было оборудовано авторулевым, но его никогда не включали. На руле стояли мы, курсанты. На вахту заступали двое – один на руль, другой впередсмотрящим. Через час менялись. Все твои «художества» на руле бесстрастно фиксировал курсограф, и если кривая была очень кривой, то виновник получал серьезный нагоняй. Капитан Попов сам следил за этим, и вахтенных помощников и матросов обязывал следить за этим. Нам было сказано, раз и навсегда, что штурман должен стоять на руле не хуже старшего рулевого, чего от нас и добивались. И, в конце концов, добились.

Т/х «Горизонт» дальше Средиземки не ходил, а в Средиземке, в основном, работал на Италию. Экипаж был стабильным, и почти все члены экипажа немного говорили на итальянском. Мы еще на «Товарище» слышали фразу – "кладбище Виакампосанте" и только на «Горизонте» нам объяснили, что знаменитое генуэзское кладбище называется совсем не так. "Via camposante" – это дорога к нему, а само кладбище называется Стальено. Очень красивое место упокоения многих знаменитых людей Генуи и Италии. Прекрасные галереи с очень красивыми надгробными скульптурами из каррарского мрамора и бронзы.

Много фамильных склепов, напоминающих дворцы. Но много и простых захоронений. И все это очень чисто, аккуратно и ухожено. Великолепная планировка. При входе в центральные ворота кладбища все итальянцы осеняют себе крестным знамением, прекращают курить и громко здесь не разговаривают. Кладбище официально открыто в середине 19-го века, но я лично видел надгробие, датированное 1647 годом, очевидно, было перенесено сюда с другого места.