Дорога в море

Я сдавал зачет Демину С.И. один, потому что вышел из госпиталя уже после зачётной сессии.

Мне был дан способ Эри, и я, в общем, все сделал правильно: и таблицу, и график вычертил четко, но… В самом начале работы не закрепил должным образом трубу крепления магнитов внутри нактоуза, за что и получил лишь четыре балла.

На военке мы доросли до тактики и торпедной стрельбы. Из нас готовили подводников, а конкретно командиров БЧ 1/4 – командиров штурманской боевой части и боевой части связи. Вот и учили нас, как надо выходить в атаку и стрелять торпедами по врагу. Занимался этим капитан 3 ранга Абарбарчук. Училищное прозвище было дано ему "Собакоголовый павиан". Шеи у него не было и казалось, что уши у него лежали на погонах. Чтобы оглянуться ему приходилось поворачиваться всем корпусом, что очень затрудняло общение и, наверное, поэтому он был зол на всё и на всех. Всегда. Но дело свое он знал и гонял нас, что называется, "и в хвост, и в гриву", пресекая все попытки воспользоваться шпаргалками и подсказками при решении торпедного треугольника. Он же стал причиной моего попадания в госпиталь на два месяца.

29 декабря 1969 года я заступил на вахту дневальным по офицерскому входу в корпус «А». Пост двухсменный и только дневной, так как на ночь этот вход закрывался. Поэтому дневальные этого поста обычно ночевали в роте, а с утра заступали на свое место. Но в этот день дежурным по училищу заступил каптри Абарбарчук. И объявил он при разводе, что весь личный состав наряда учебных корпусов должен постоянно быть в дежурке в корпусе "А".

Мест для ночевки в дежурке корпуса на всех не хватало, и нашему наряду приходилось ночевать в роте. Увы!

После развода Борька Воронов и я решили, что до 23:00 мы все же можем позволить себе распорядиться своим временем. Я пошел к своей девушке. Когда в 22:30 я появился в роте, меня тут же предупредили, что Павиан нас искал и велел прибыть пред очи ясные, как только – так сразу. Бориса я обнаружил в кубрике в нетранспортабельном состоянии, так что тащить это тело туда было равносильно самоубийству.

Я заскочил в 18-А роту к Олегу и попросил его организовать мне алиби. Олежка заверил, что вся рота грудью встанет на защиту, и благословил "на смерть идущего".

Абарбарчук сидел не в дежурке, где положено, а в своем кабинете тактики. Кратко и образно он напомнил мне Устав в части исполнения приказов командира и обязанностей вахтенной службы, после чего заявил, что готов закрыть глаза на наше вопиющее нарушение Устава, если мы к утру посыплем песком все дорожки двора Главного корпуса. При этом он, Абарбарчук, не хочет знать, где находится и что делает мой напарник. Но если дневальный по двору будет мне помогать, то наказаны будут все, и дневальный тоже.

"Делать нечего, портвейн он проспорил!" И пошел я на хоздвор за тачкой, кайлом и лопатой. Песок смерзся в камень, и долбить его было непросто. Дневальный, было, сунулся мне помочь, но я погнал его, наказав не кемарить, а бдеть, ведь Абарбарчук мог подкрасться в любой момент. Что, собственно, и было замечено несколько раз.

Часам к шести я управился с заданием и, согнав какого-то салагу с койки, прилег хоть немного поспать. Заснул сразу же каменным сном, и в 07:30 меня еле растолкали. В 08:00 двери были открыты, и я заступил на пост. Хмурый Борька пришел часов в 11 и принес мне пару бутербродов. Он заступил на свежий воздух, а я отправился досыпать.

И все вроде прошло, и Новый год отгуляли, а 3 января 1970 года я слег с температурой под 39 в нашу медсанчасть. Настоял на этом Сашка Самбольский. Оттуда меня отправили в госпиталь на Пятой станции Черноморской дороги. Там меня почти месяц держали в диагностике, все не могли определить, что же со мной творится. Навестил меня Толик Рипинский и поведал, что подходит зачетная сессия, закинул мне пару учебников и конспектов, чтобы я малость нагнал в учебе. Я, вроде бы чувствовал себя нормально, и начал ныть у завотделением, что, мол, уж сессия близится, а толку то и нет, и что меня надо бы выпустить. И меня выпустили. Я за неделю сдал все зачеты. Я даже умудрился с помощью друзей из политеха сдать курсовой по термеху – расчет и чертеж редуктора. Ребята мне его начертили за вечер по моей записке, попутно исправив пару ошибок. Это, все же, был их хлеб, по определению.

Препод долго вертел чертеж и даже, по-моему, обнюхал его, после чего вопросил: "Кто чертил?" Я забожился жуткой клятвой, что чертил это собственноручно, но он не поверил. Я, говорит, знаю всех, кто кормится вокруг этого курсового, но что-то не узнаю руку. Еще бы. Ребята предлагали выполнить его в туши. Им так было проще. Но уж тогда мне бы точно его не зачли. По теоретической части я знал все, но все же, получил трояк. Все потому, что защищался не в срок, и препода не колыхало, что я болел.

Но после этого зачета я опять загремел в медсанчасть с температурой за 39. Меня опять на себе отволок Саня Самбольский. На этот раз на скорой прибыла старенькая фельдшерица, посмотрела на меня и сказала, ласково так: "Ну-ка, сынок, повернись-ка на левый бочек". Я попробовал повернуться и взвыл. Больно было очень. Бабулька покачала головой и сказала: "Ну, все ясно. Почки!" И повезли меня туда же, но уже сразу в урологию, минуя все диагностики. Там меня сходу посадили на бессолевую диету, просветили всяко, и через день, лечащий врач на обходе, глядя в мой снимок, изрек, что во мне куча камней, что мне надо поехать в Трускавец на воды, где из меня повыведут тачку шлака, и что жить я буду, но с трудом. Весь день и всю ночь я маялся думами, что это академка, что я отстану от своих и, даже если закончу вышку, работать в море мне не дадут – медкомиссию мне не пройти. Впору было поседеть. А на утро, веселый и чем-то довольный Айболит, подошел ко мне и поинтересовался, как я себя ощущаю. Я буркнул, что мол, нашел, у кого спрашивать. И тут он мне поведал, что вчера посмотрел не мой снимок, что камней во мне нет, а есть банальное воспаление околопочечных тканей, которые он, Айболит, изведет за неделю. Хандру как рукой сняло и первое, что я испросил – перевести меня на обычную диету, ибо несолоно нахлебался уже. Все так и произошло. Через неделю я отбыл к себе в роту.

Сессия уже шла вовсю, и я пропустил два экзамена – термех и политэкономию. Взвод собирался идти на консультацию по навигации к Ермолаеву, я подоспел как раз к ней. В конце консультации Герман Григорьевич объявил, что тот, кто будет сдавать навигацию на английском, получит на балл выше. Ну, квадрат он и есть квадрат, но тройка вполне потянет на четыре и т. д. И пошли мы на следующий день, на экзамен.

Прежде чем взять билет, надо было пройти чистилище у лаборантов с картами, лоциями, прокладкой и еще кучей разных пунктов, и уж только тогда тебя допускали к столу с билетами. Билет мне попался несложный, но третьим был вопрос из картографии, где надо было повернуть определенным образом эллипс ошибок в системе координат построения карты, а я никак не мог вспомнить, как это делается. И тут Ермолаев глянул на меня, и я на автомате выпалил – "I'm ready!" Герман Григорьевич тут же воодушевился и подошел ко мне. Я ему бойко отбарабанил все вплоть до этого поворота и тут честно признался, что забыл, как это делается. Ермолаев тут же подсказал как, и я, сходу закончил построение. "Ну, ты меня подловил на слове!" – вымолвил Герман Григорьевич и поставил пятерку в зачетку. На следующий день сдавали и пересдавали политэкономию капитализма. Толпилось у кабинета нас человек 7–8 и, вдруг, возник вопрос – а что такое "теория конвергенции"? Из кабинета вышел какой-то товарищ в штатском и, услышав наши потуги найти ответ на этот вопрос, тут же быстро и доходчиво объяснил суть дела. Кто это был, мы так и не узнали. Вопрос мне этот не попался, но я сдал экзамен на четыре. Все же гораздо проще отвечать там, где есть математическая база. Термех я сдавал тоже с группой провалившихся. В билете было четкое разделение на первый семестр и на второй. Первый я знал, а вот второй осваивал сам по учебнику и конечно плавал. Преподаватель, что читал нам курс, даже удивился – такое твердое знание материала первого семестра и такое же слабое во втором. Ставлю тебе тройку. Ну, я взмолился, чтобы в зачетку пока не ставил, так как все едино комроты пошлет пересдавать. Была у нас такая практика – в отпуск с тройками не пускать. И пошел я уже на выход, как вдруг экзаменатор меня окликнул – "Это ты тот Михеев, которого два месяца не было?" Я подтвердил.

"Ну-ка иди сюда. Сейчас задам тебе один вопрос. Если ответишь, ставлю тебе четыре балла, ну а если нет, извини".

И задает мне тот же самый вопрос из билета, только наоборот. Я даже опешил. Думаю, какая-то подначка. Препод подождал и спрашивает: "Ну как?" И я решился. "Это тот же самый вопрос, только наоборот". "Верно. Получи четыре балла". Ребята в кубрике аж опешили – болел-болел, а тут пятерка и 2 четверки сходу. Я и сам не ожидал. Военку я отстрелял на пять, и на математике заработал пять. И вот, наш взвод оказался самым успешным в плане успеваемости по факультету за 1970 год. Гордились.

На третьем курсе, в плане занятий английским языком, у нас прибавилась забота – сдавать знание наизусть правил ППСС-65 (Правила предупреждения столкновения судов 65 года) на английском языке. Вот тут ребятам пришлось потеть изрядно. Трудно заучить то, что плохо понимаешь. Русский текст тех же самых правил по смыслу аутентичен, а вот слова иногда не совпадают. Принимал у нас эти знания сам Бобровский. Объявлялся день и место этого камлания, и понурая толпа «знатоков» усаживалась в аудитории, зубря на ходу и ожидая своего часа. Виктор Иосифович укладывал на столе перед собой 3–4 коробки папирос «Сальве» и, окутавшись облаком дыма, скорбно внимал блеянию очередного претендента на зачет данного правила. Правил было 17, по-моему, и это только то, что касалось маневрирования, а нас было человек 200. Адский труд. У меня все же был школьный опыт заучивания наизусть стихов Бернса, Шекспира и многих других, что требовалось по школьной программе и методике изучения языка. Так что я прошел этот этап обучения сравнительно просто.

Еще эта зима охарактеризовалась таким событием, как снос Первого экипажа. Это здание было самым началом нашей альма-матер с 1944 года. Здесь, поначалу, было все – и казарма с кубриками на 50 человек и двухъярусными койками, которые еще и мы застали, и учебные классы, и камбуз со столовой, и некое подобие бани в полуподвальном помещении. А наши кумиры – Ермолаев, Аксютин, Кондрашихин, Демин были выпускниками первого выпуска. Да и начальником училища был все тот же капитан первого ранга Слепченко И.Г… Это была икона, видеть которую мало кому удавалось за все время обучения. Я же сподобился не только видеть этого небожителя, но и нанести ему некий урон. Он обитал на третьем этаже Главного корпуса, а на пятом этаже была лаборатория радиолокации, где мы изучали устройство РЛС "Дон".

На длиннющих столах раскатывались длинные рулоны схем блоков радара, и происходил ритуал – "снимаем обувь – входим в схему". Рассматривался и изучался очередной блок на схеме, а потом он же разыскивался и изучался уже на матчасти.

И вот, я как-то припозднился к началу занятий, и пулей летел по центральной лестнице вверх, не глядя вперед, а там, по-моему, было тихо и пусто. И вдруг, я головой уткнулся во что-то мягкое. Сверху раздалось "Ох!!!". Я поднял голову и обомлел. Передо мной, скрючившись, стоял начальник училища Слепченко И.Г., а вокруг было несколько человек свиты, явно опешивших от такого хулиганства. Я моментально сообразил, что задерживаться здесь никак нельзя, ибо подвергнешься жесткой обструкции и, буркнув, тем не менее, «простите», я тем же аллюром рванул дальше. Залетел в лабораторию, кратко доложив о прибытии, и тут же забился в самый укромный уголок, опасаясь, погони и кары.

Но гнаться за мной никто не стал. Все же свита была солидная, но, предосторожности ради, я еще долго ходил через лестницу правого крыла, обходя третий этаж стороной.

А вот Мише Дмитриеву отвертеться не удалось в аналогичной ситуации. Сидели мы в корпусе «Веди» и ждали начала пары по английскому языку, точнее, ждали появления СС (Светланы Степановны Сбандуто), которая вела нас на третьем курсе. Фишка была в том, что преподавательский состав должен был быть на занятиях в форме, а наших дам эта парадигма не устраивала категорически. С приходом на работу они все отмечались на факультете и там за этим следили. Так дамы обычно запаздывали, минут на 5-10, и уже минуя все проверки, сразу шли в класс на занятия. Но вот прошли 10 минут – тишина. 15 минут – сидим, ждем. И тут возникла идея: а что, если СС заболела и не придет, а мы сидим тут как стадо баранов и ждем. Вполне можно пойти напротив главного корпуса к ларьку и попить пивка. Идея здравая, а пойти к начальству, достоин лишь старший по званию, то есть зам. старшины роты Михаил Дмитриев, собственной персоной.

Сказано – сделано. Миша направился на выход к дверям. И тут, в обычной манере, дверь открывается пинком и в класс влетает СС. Мишка машинально вскинул руки, чтобы защититься от налетевшей опасности, и точно поймал в ладони все богатство великолепной СС. Пару секунд они потанцевали вправо-влево, после чего оба сделали шаг назад. СС покраснела, грозно рявкнула – "Хам!!!" и вылетела из класса. Дверь захлопнулась. Взрыв хохота был бешенный. Мишка стоял как в воду опущенный. Тут же посыпались предположения о будущей судьбе виновника торжества – неизбежная кара в виде пожизненной пары за английский, возможность откупиться путем женитьбы на поруганной даме, ну или сейчас же, немедленно бежать вослед и, падая ниц, просить прощения с обещаниями искупить вину согласно требованиям дамы.

Мишка лепетал, что он же не нарочно и, она сама виновата, но это был "глас вопиющего в пустыне". Никто его не слушал. Пауза затягивалась. Ни о каком пиве речь уже не шла, все ждали развития событий. И они наступили. Гордая и величественная, с непроницаемым выражением лица, Светлана Степановна опять вошла в класс в своей излюбленной манере и прямо с порога влепила фразу "We'll pay attention today for the Future in the Past! Sit down! Мы сели, так как при её появлении все автоматически вскочили. По классу прокатился шепоток: "Серый! Толмач!!!" Я включил синхронного переводчика, но тут же последовал рык: "Mikheev? Shut up!" Пришлось замолчать. И тут СС подняла Дороша и задала ему фразу для перевода – "Мне очень нравилась эта девочка, и я хотел бы её поцеловать". Бофель покраснел и впал в ступор. Я стал ему подсказывать, но тут уж СС взорвалась: "Mikheev! Shut up and get out!» Я с радостью вышел и пошел попить пивка, так как еще целый час был у меня свободен.

Водолазы и сессия

А еще на военке нам стали преподавать водолазное дело. Мы ж подводники! А каждый обитатель прочного корпуса должен быть готов покинуть аварийный корабль с помощью аппарата ИДА-59 в комплекте с гидрокостюмом. Читал курс майор медицинской службы Анаприенко. Дело было очень серьезное, вплоть до детального знания медикаментов и типичных признаков болезней, сопутствующих различным аварийным ситуациям. Разбирать и собирать сам аппарат, нужно было, почти с закрытыми глазами. На территории экипажа был целый комплекс подготовки к борьбе за живучесть судна. Тренажёры по заделке пробоин разной формы и площади, а также бассейн для погружений в гидрокостюмах глубиной в 5 метров. Кроме того, имелась башня высотой метров 8 с пристроенным торпедным аппаратом для отработки выхода из аварийной лодки. Башня заполнялась водой. Ну и вершина технической оснащенности – барокамера. Нас в этой камере тренировали на погружение до 15–30 м. На первом же погружении у кого-то из ребят пошла кровь из уха. Срочно остановили процесс, и пошли вверх. Не помню, кто это был и что с ним стало. Погружениями руководил мичман Чайка, старый водолаз. Костюмы были уже сильно изношены и иногда протекали по швам и, вылезая из костюма после такого погружения, иной раз нога была мокрая до колена. Зачетная задача была – собраться с помощью напарника, спустить вниз и с помощью того же напарника, отыскать на дне разобранный на части клапан, собрать клапан и выйти наверх по аварийному буйрепу, с остановками для декомпрессии. Дело было уже в начале лета. Вода теплая. А я в тот день стоял в наряде по охране водолазного комплекса. Мой взвод должен сдавать этот зачет, а я на службе. Подошел с докладом к майору Анаприенко, обрисовал ситуацию и попросил разрешения сдавать зачет вместе со всеми. Майор в это время проводил занятия по барокамере со студентами из Медина. А тут как раз случай, показать, как надо допускать водолаза к работе. Расспросил меня дотошно – как я спал, что я ел и так далее, а я ему еще подыграл, доложив, что у меня насморк небольшой. Полечил он меня спиртом, (сунул ватку смоченную спиртом в нос) дал разрешение, и пошел я готовиться. В напарники мне достался Володька Алексеев (Зэк). Влез я в костюм, зашнуровался, Зэк навесил на меня баллоны и воротник, пояса с грузами и инструментом. По команде Чайки я пошел вниз. По командам на фалине отыскал разбросанные части клапана, собрал, доложил наверх, получил команду на выход. Подошел я к скобе на дне, за которую был пристроплен буйреп, всунул галоши под скобу и снял пояс с грузами. И тут надо было взять карабин на поясе с инструментом и пристегнуться к буйрепу. Я шарю по поясу, а карабина нет ни справа, ни слева. Зэк забыл его навесить. Надо всплывать, но с выдержкой на мусингах. Взялся я за буйреп руками и вынул ноги из-под скобы. Думал, удержусь, да куда там. Пулей вылетел наверх. Ну, лежу на воде и жду, что скажет Чайка.

Слышу: "Переключись на атмосферу!". Переключил клапан и чувствую, тянут меня за фал к трапу. Вылез из бассейна. Чайка говорит – "Зачёт!" Отлегло, и пошел раздеваться. Зэк снял с меня всю сбрую, расшнуровал аппендикс и как только я вылез из резины, тут же дал Зэку по морде и, не дожидаясь вопросов, показал ему карабин, который лежал в стороне. Тот виновато похлюпал носом и покорно полез в костюм. Я его собрал, как положено.

Ну а с Кошей случай произошел совсем критический. Отрабатывали выход из лодки через торпедный аппарат в ту самую башню. Трое влезают в трубу и каждый, доползая до упора, стучит один раз по корпусу карабином. Все влезли, Коша последним. Отстучались как положено. Анаприенко дает команду закрыть внутреннюю крышку. Крышку закрыли. Команда – открыть наружную крышку. И вот тут, каждый, выходя полностью из трубы, должен прицепиться карабином к буйрепу и постучать два раза по трубе аппарата.

Вышел первый, постучал. Вышел второй, постучал. А Коша сначала постучал, а потом начал выходить. У задней крышки поняли так, что труба аппарата пустая и майор дал команду закрыть наружную крышку. Ребята вертят розмах, крышка закрывается, а Коша еще только до половины вылез и его начало крышкой пережимать. Ну, он, конечно, начал истошно молотить карабином по трубе. Анаприенко сразу понял, что что-то не так, и дал команду открыть крышку. На Володю было страшно смотреть. Весь белый и трясется. Но, как говорится, все обошлось.

Но вот, в начале лета, произошел весьма неприятный случай в роте. Два наших козамёта – Борька Воронов и Володька Алексеев загремели в ментовку на шестом районе. Были задержаны нарядом при попытке унести телефонную будку. Потом они объясняли это тем, что хотели принести её в роту, для удобства общения с внешним миром. Идею не оценили, точнее, оценили совсем не так – как порчу и хищение социалистического имущества. За это обоим были объявлены выговоры, а Борьку еще и отчисляли из училища, тогда как Зэка нет. Всем было прекрасно известно, что зачинщиком всех шкод был именно Алексеев. Разная тяжесть наказания, за одно и то же деяние, возмутила всех. К командиру роты, как к юристу, обратились с просьбой разъяснить данную ситуацию. Чарли ответил, что таков приказ по училищу и вряд ли его отменят или изменят. Тогда в роте решили собрать комсомольское собрание с повесткой дня – "О недостойном поведении комсомольцев в общественно месте". Если командование приняло такое несправедливое решение, то мы, путем исключения Алексеева из рядов комсомола, восстановим справедливость. Исключение из комсомола, по правилам, ведет к автоматическому отчислению из училища. Оказалось, что папа Зэка был крупной шишкой во Львове. Он приехал в Одессу и вместе с Залетовым (замполитом факультета), присутствовал на этом собрании. Даже выступал и просил за сына. Но позиция курсантов была жесткая: или оба остаются или оба отчисляются. Отчислили обоих. Но Борька загремел в «сапоги», а Зэка папа перевел в Львовский полиграфический институт. Вот так.

Курсанты хоть и были не кормлены отпуза, но всегда подкармливали свору собак разномастных, что крутились на училищном дворе. И что характерно, собаки никогда не лаяли и не бросались на курсанта, даже пьяного, но всегда с азартом облаивали офицеров.

За это их и баловали. Но однажды, кто-то взял и написал краской на боках собак – Пономаренко, Кудин, Дупиков, Носков и т. д. Псы бегали по двору, а их злорадно подзывали: "Кудин, Кудин…" и пес радостно бежал на зов. Господа офицеры были в ярости и даже требовали оружие, чтобы перестрелять "эту скотину"!!! Но до пальбы всеже не дошло, а псов как-то почистили, ибо выгнать их с этого хлебного места было невозможно.

Ну а майор Кудин отличился с нашей ротой на все училище.

Обед. На второе – тефтели с макаронами. И тут вдруг пошли возмущенные крики: " Тефтели-то сырые, недожаренные!" Мы за своим столом тоже ковырнули пару и точно, недожаренные. И тут на шум летит на всех парах дежурный по экипажу майор Кудин.

Как обычно: «Сидеть, стоять, ни с места!!! Вы курсанты или где!? Вы в строю или кто!?»

Мы ему претензию – тефтели сырые, а он в ответ: "Я собственноручно снимал пробу. Все было нормально!!!" Мы ему тефтели под нос. А это что? Вы с какого бачка пробу снимали? В общем, против факта не попрешь и был дан приказ злополучные тефтели собрать и пережарить. А роте сидеть и ждать свои тефтели! Сам Кудин горделиво прохаживался у наших столов, а мы понуро сидели и докушивали свой компот. Но вот, по прошествии минут 20-ти, принесли бачки с «нашими» тефтелями. Заглянули в бачки и обомлели – тефтели ужарились до размера гороха. Тут опять поднялся крик: "А мясо где!!!?" И вот тут-то Кудин превзошел сам себя и изрек: "ТЕФТЕЛЯ, ОНА ХОТЬ И МАЛЕНЬКАЯ, ЗАТО ПИТАТЕЛЬНАЯ!!!" Мы были сражены наповал, сглотнули этот горох под названием ТЕФТЕЛИ и пошли себе, наконец-то, из столовой. А выражение сие осталось в веках незыблемой тяжестью военной мудрости.

Летняя сессия была спокойная. Нам читали два семестра электротехнику, и за оба семестра был один экзамен в летней сессии. Преподаватель, который читал предмет и принимал экзамен, был с электромеханического факультета и, видимо, считал нас людьми, не смыслящими в электричестве. Такое и было у него отношение к экзамену. Нас сидело в аудитории человек шесть. Так получилось, что во время ответа Петя Вишневский завис на одном вопросе, и я ему громко подсказал. Препод принял ответ. Петя опять застопорился на чем-то, и тут встрял Сашка Шемонаев. И так мы, втроем, перебрасываясь ответами, дотянули Петра до четверки. Потом и Сашке понадобилась помощь в вопросе "как изменить скорость вращения асинхронного двигателя". В общем, нам с Шемонаевым было поставлено по пять, а Петце четверка, с наказом проставить нам пиво.

А еще нам читали цикл лекций по судовым двигателям. Начинали с паровых машин и котлов на твердом топливе. Потом перешли к котлам на жидком топливе и паровым турбинам, а вслед за ними уже и к газовым турбинам. Не забыли помянуть и ядерные реакторы, на выходе которых стояли все те же самые паровые турбины. Помянуты были и электромоторы, но эти плавно уперлись в дизеля.

Вот дизеля и оказались самыми надежными и экономичными двигателями на флоте на тот отрезок времени. На них и было заострено наше внимание. Конечно, давали их нам так же, как механикам навигацию – в очень общих чертах, но, тем не менее, знания эти были очень полезными.

Напряг был только с сопроматом. У Чоппа была своя методика приема экзамена – у него было всего 7 билетов: кручение, изгиб, срез и т. д. В билете одна тема. Зашли четверо, взяли по билету и, пожалуйста, сиди, читай учебник, конспект, что хочешь, но когда Чопп призывал к ответу, все – никаких подсказок, лист бумаги и ручка. Сиди и пиши ответ на вопрос. Я запоминал, откуда выйти и куда прийти, а пути перехода искал сам. И я пошел своим путем и пришел в нужный пункт. Чопп тоже глянул, что пришел в нужное место, и было решил ставить отметку, но тут его что-то зацепило и он начал разматывать мои выкладки. И ведь нашел ошибки. Я, правда, боролся аки лев, доказывая свою правоту, но Чопп победил. И когда на вопрос, кто же из нас правее, я признал его первенство, он великодушно поставил мне трояк. Когда я вышел в коридор и сказал ребятам, что получил трояк, все были несказанно удивлены. На растерянную реплику: "Это же он тебе что-то доказывал!" – пришлось ответить, что да, и он доказал, что я знаю на три.