Дорога в море

Так и у нас это дело было не ахти как поставлено – то ли одна, то ли две пары в неделю.

И вошло в обычай у Дюймовочки изгонять меня из класса во время написания контрольных работ. Чтобы не подсказывал. Но перед этим был случай, когда она передала через кого-то в роту текст для выступления на вечере кружка любителей английского языка, вечера которого проходили в актовом зале корпуса «Веди», с указанием – вручить его Михееву. Текст сей вручили Михееву, но Владимиру Александровичу, а не Сергею Александровичу. Володя Михеев и я были однофамильцами. На тот момент Володя был зам. старшины роты, ведь он был старше нас, после армии и двух-трех курсов мехмата. В одно из занятий мадам Винникова (Дюймовочка) скромно поинтересовалась, готов ли я выступить на английском вечере с темой, которую она мне передала. Я, естественно, дико удивился и забожился жуткой клятвой, что никто мне ничего не передавал. На что она тоже заявила, что её уверили, будь-то, текст был вручен адресату. Тут до меня дошло, что бумаги у Володи. Я обрисовал даме истинное положение дел и обещал все сделать в срок.

Когда я подошел к Володе и спросил, у него ли английский текст, он сразу все понял, просиял и тут же сдал мне эти бумаги, присовокупив, что уже всю голову сломал, пытаясь перевести эту абракадабру и понять, откуда на него свалилась эта жуткая напасть.

С данной темой, что-то о героизме Красной Армии, я и выступил там в первый и в последний раз. Скучно было.

По весне и летом занятия по английскому проходили в третьем экипаже на первом этаже.

Изгнанный из класса во время контрольных, я садился в скверике под окнами класса и в открытое окно вылетали записки с вопросами, а я писал ответы, и забрасывал их обратно.

В это время мы уже были переселены в третий экипаж на пятый этаж.

Второй экипаж был теплым, его защищали от ветра четвертый, третий и пятый экипажи и полы там были паркетные. Правда, с циклевкой и вощением этого паркета было много возни и дневальные должны были возить ежедневно большой ящик с кирпичами и прибитыми к днищу щетками, впрягшись в постромки, как бурлаки на Волге. Да еще дежурный усаживался сверху для лучшего сцепления с поверхностью паркета.

В третьем экипаже этого не было. Обычный дощатый пол. Крашеный. Его надо было мыть.

А в кубриках, что выходили на улицу в сторону залива, зимой было откровенно холодно, не смотря на все наши усилия по утеплению окон.

На койках у окон спали Саша Дьяченко и Вадим Гримов (сами выбрали), так во время особенно сильного ветра с моря на шинелях, что прикрывали тела сверху, утром выступал иней.

А вот с шинелью у Вадика вышел весьма серьезный казус. В училище был общепризнанный портной, спец по подгонке обмундирования, Сеня Гун. Было ему лет под шестьдесят, и заведовал он вещевым складом в подвале третьего экипажа. Шил он и курсовые лычки из нормального шеврона, потому что пришивать казенные пластиковые было жутким моветоном в ОВИМУ. Даже из других мореходок приходили ребята за Сениными лычками. Но все это мы узнали не сразу. В роте был свой портной (и даже машинку где-то достали) – Гарик Путилин, но обслуживал не всех.

С наступлением холодов, по приказу по Одесскому гарнизону, все перешли на форму № 5, то есть оделись в шинели. Нам тоже были выданы шинели и шапки. Шапки ещё ничего, а вот шинели были не всегда по размеру, и даже если по размеру, то сидели колом и длинны были, как у кавалеристов. Сеня Гун все это исправлял, за "долю малую".

Но вот Вадик решил сам справиться с этой задачей. Он надел шинель, наклонился, наметил место у своих коленей и отрезал ножницами полы шинели. Когда же он выпрямился, то оказался в бушлате, только чуть более длинном. Кубрик лег от хохота, а Вадим потащился к старшине Лободе испрашивать себе другую шинель. Ору было много, но как-то дело уладилось.

И надо сказать, что Одесская зима оказала на меня очень негативное воздействие. Глянешь на градусник – всего-то – 5 градусов, для Урала сущая ерунда, но ветер и влажность делали свое дело, и привязался ко мне жуткий фурункулез, с которым я мучился всю зиму. В Свердловске же зимой при морозах за 25 градусов всегда сухо и дышится нормально, и живется весело, если тепло одет.

Но время шло и зима вместе с ним, а там уже и весна нагрянула. Потеплело, зацвела белая акация и голуби на каштанах у корпуса «Аз» мычали страстно и призывно. Самые отчаянные уже в апреле начали загорать. Особенно одесситы. У них считалось позором выйти на пляж белым, как молоко, после долгой зимы. Потом, правда, и мы переняли этот обычай. Приезжий народ на пляже сразу же опознавался по своей белизне, тогда как одесситы все были смуглыми от загара. Шик!

Но по весне начались и другие заботы. Подходило время весеннего призыва и вся шелупонь со Слободки, Молдованки и Пересыпи активизировалась в плане разбойных нападений и избиений одиночных курсантов. Эти случаи копились долго, и, в конце концов, набралась некоторая критическая масса, которая прорвала барьер терпения курсантского состава училища. А "спусковым крючком" всех последующих событий послужил наш первый взвод и, конкретно, наш кубрик. Воскресный вечер. Уже начали отходить ко сну, как вдруг в кубрик влетел запыхавшийся и растрепанный Сашка Шемонаев и выпали сакраментальное: "Наших бьют!".

Ни по какой тревоге мы так не собирались – в момент все были на ногах и одеты. Поднят был и соседний кубрик, жители которого, в основном, и подверглись нападению.

Мы рванулись вниз и вся наша рота, взбудораженная нашими действиями и криком, рванулась за нами. Все роты, что жили ниже, естественно всполошились, полагая сначала, что объявлена тревога – "Большой сбор", но крик "наших бьют!", сорвал весь наш 3-й экипаж, а уж за тем и все остальные экипажи.

Мы-то рванули к поселку ЗОР (Завод им. Октябрьской революции) вслед за Рыжим, а вот вся остальная курсантская масса растеклась по округе, молотя всех подряд без разбору. Ну, женщины, дети и пожилые люди не в счет.

На ЗОРе мы конечно уже ни кого не застали, но, двигаясь назад к училищу, тоже не отказали себе в удовольствии помахать кулаками. Но вот когда мы по ж/д ветке подошли к училищу, то обнаружили, что у КПП собралась огромная толпа курсантов и значительная группировка ментов, причем страсти бушевали не шуточные. И была услышана команда – окружить экипаж по периметру. Тут мы рванули в обход через Слободку и в последний момент перескочили через забор в районе склада МТО, за первым экипажем.

Конечно мы тут же дружно влились в толпу у КПП. Менты не решались подходить слишком близко, грозясь издалека и обещая кары небесные всем и каждому, но один, дюже ярый сержантик, неосторожно подскочил на расстояние вытянутой руки, и тут же был втянут в толпу. Через пару минут изрядно отмутузенного сержантика выпихнули на руки дежурного офицера (каптри Зильберштейн), который и утащил это в медсанчасть. Каптри Попов построил свою 12-ю роту по "Большому сбору" на плацу и никуда не отпускал. Всех остальных офицеров срочно высвистали из квартир и они, бродя в толпе, разыскивали своих, пытаясь загнать в расположение рот. Конечно, ничего из этого не получалось.

А тут еще произошел инцидент, который взорвал всю ситуацию. Подошел 15-й трамвай (из последних) и из него вышли 4 курсанта 4-го курса – «домушники», приехали в роту ночевать, чтобы утром с ротой идти на занятия. Менты их тут же грубо схватили и запихали в "луноход".

Вот тут толпа взорвалась и в едином порыве, без команды, рванулась вперед, сметя с пути всех ментов. «Луноход» захватили, окружили и попытались извлечь ребят из машины, но открыть дверь не смогли. «Луноход» сгоряча перевернули, но толку это никакого не дало, а тут еще и менты опомнились и стали наседать. Толпа организованно отступила к КПП и заняла оборону на прежних позициях.

Вот тут то и прибыло высокое начальство – замполит училища Бокарев и комиссар милиции города Одессы.

Были сказаны громкие слова о дисциплине, патриотизме, долге перед Родиной и когда комиссар сказал, что курсанты всегда были надежной опорой для милиции в поддержания порядка, толпа взорвалась. Были высказаны все претензии к начальству и по поводу всех случаев нападений на курсантов, как со стороны шпаны, так и со стороны ментов. Вообще, претензий было много. После того как было обещано, что в причинах восстания разберутся, а задержанных курсантов отпустят, народ мало-помалу успокоился и все разошлись по ротам.

Но на утро, после завтрака, прошла команда (очевидно от ребят старших курсов) ротам построится на плацу перед 3-м экипажем, но на учебу не выходить. От начальника ОРСО, как старшего по команде на данный момент, потребовали привезти и показать задержанных курсантов, и все училище стояло в строю пока этих четверых не привезли. К ним подошли старшекурсники и, расспросив, объявили, что все в порядке. Только после этого все роты выдвинулись в учебные корпуса.

А ВВС в тот же день вещало, как всегда клеветнически, что кадеты ОВИМУ восстали против Советской власти.

Ну а нападения на курсантов мигом прекратились. Шоковая терапия.

Начались занятия на пруду Дюковского парка. Там было два 12-ти весельных баркаса, и мы осваивали на них искусство гребли. А еще там были две вышки для прыжков в воду – 3-х и 10-ти метров. Прыгали спадом. Однажды, прыгнув с 10 метров, я почувствовал, что очень быстро иду ко дну и инстинктивно попытался вывернуться прогибом назад. В общем, меня сложило пополам, и всплыл я как баластина. Еле выбрался на помост с помощью ребят. Спина болела. Меня разложили на досках настила и потоптались по мне босыми ногами.

Потом встали в строй, и на другой день я забыл об этом случае. Вспомнил в 30 лет, когда заклинило спину в первый раз на судне. Дома пошел на рентген и мне указали на темную полосу на позвоночнике. На вопрос о травмах ответил – нет, но потом вспомнил этот прыжок, и все стало ясно. 120 уколов. Горячие парафиновые ванны. Полегчало.

После зимней сессии наши ряды поредели малость. Вылетел с треском мой земляк Виктор (Джон) Очков (попал в морпехи на ТОФ) и еще несколько парней.

Был такой парень из Львова – Володька Алексеев, к которому почему-то приклеилась кличка Зэк. Был он силен в плавании баттерфляем, а вот во всем остальном «плавал». А тут зачет надо сдавать по плаванию, а у меня фурункулез опять обострился. Ходил с трудом, а тут плыть надо, да еще на время. Тут-то ко мне Зэк и подкатился. "Серый!" – говорит, – "Давай я за тебя проплыву, а ты за меня сдай зачет по эвольвентным зубьям?" На мой вопрос уверил меня, что и записка, и чертеж у него есть. Ну, глянул я в его бумаги и согласился.

В бассейне взобрался я на тумбу, а Володька рядом встал. Бухнул стартер, Зэк прыгнул в воду, я сел на тумбу и потом тихонечко ушел в сторону. Володька не спеша доплыл, буркнул «Михеев», не поднимая головы, и унырнул в сторону. Зачет ЕСТЬ.

Теперь дело за мной. А надо сказать, что основная масса народа уже сдала этот зачет по черчению, и Зэк числился в должниках. Вошел я в назначенное время в кабинет, предъявил преподу Володькину зачетку, переселенную к моим корочкам, и подал бумаги на суд правый.

Ну, препод был калач тертый, сразу же уткнулся в чертеж: «Что-й то у тебя, голубь, угол построения меньше заданного?» Я, было, возразил, но он тут же замерил катеты, и высчитал угол по тангенсу – меньше нужного. Тут я принялся истово врать, что замерял углы с помощью штурманского транспортира, но видать инструмент давно не проходил поверку, так что, ошибки возможны. Тот выслушал этот бред и заявил, что это все шелуха, а вот беседа по сути записки прояснит положение вещей. Ну, тут мне враз полегчало, ибо свою записку я считал сам и что отвечать знал твердо. В итоге 4 балла. Правда, Зэку, что сидел под дверью, я ярко и образно поведал, что я о нем думаю в плане черчения и стеклографии, не забыв помянуть его ближайших родственников – бабуинов. Зэк был счастлив и поэтому не обиделся.

Потом я еще раз принял участие в таком же фарсе, но уже с английским языком и для Коли Василенко. Был такой золотой медалист, сын председателя колхоза, который все же вылетел после второго курса за полную неуспешность в науках. Но это было потом, а тут, никак не мог он сдать зачет по English, хоте ты тресни. Ну, взялся я за сей фокус и поперся на кафедру. Дело было поздним летом, большинство преподавателей было в отпусках и на практиках, так что я не сильно опасался нарваться на знакомых принимающих, которые могли меня расколоть.

Принял меня какой-то неизвестный мне мужик. Взял я билет и, чтобы не портить картину, малость посидел над ним и, решив, что для Коли этого должно быть достаточно по времени, стал держать ответ. Мужик меня выслушал и спокойно так ответил: "Ты сам, конечно, хорошо владеешь языком, хоть и старался делать ошибки, а вот Василенко ничерта не знает. Так ему и передай!"

Оказалось, что Коля уже настолько примелькался на кафедре всем, что мое появление под его личиной живо заинтересовало всю кафедру и они все, кто там был, следили за процессом. Дробь. Квадрат был подтвержден. Как Коля выпутался, я не знаю.

Мы учились все лето, а так как большинство рот, сдав весеннюю сессию, разъехались на практику, в отпуска и на стажировки, то в стенах альма-матер остались только роты первого курса. Мы, судоводители, учились, а механики, электрики и автоматчики проходили практику в училищных мастерских и на судоремонтных заводах Одессы и Ильичевска. Так что основную нагрузку по несению дежурно-вахтенной службы по училищу несли мы – 2 роты судоводов. Развод суточного наряда был хоть и очень жиденьким по составу, но на лекции ходило мало народу, да и лекции читали второстепенные.

Но вот пришла пора и нашей сессии. Жара стояла сильная. Математику мы сдавали в «Буках» и решили засифонить баллон вина для дяди Вани. Ассистировали ему Боярская и Крапивянский. Боярская за что-то сильно невзлюбила меня и постоянно гоняла больше всех. На экзамене надо было сначала решить пару задач, сдать знание табличных интегралов и только потом взять билет у дяди Вани. А дядя Ваня, где-то через минут 15 после начала экзамена, решил попить водички из сифона. Отхлебнул и тут же сунул сифон себе под стол. Крапивянский было рыпнулся тоже попить, мол, где-то тут был сифон, но дядя Ваня сказал, что вода дерьмо и посоветовал тому пить из-под крана. К концу экзамена дядя Ваня изрядно насифонился. Я сидел со своими решенными задачами до тех пор, пока Боярская куда-то не отлучилась и все ребята, зная мое положение, тут же дали мне дорогу. Крапивянский, глянув на задачи, послал меня к Марталоге, а тот, погоняв малость по интегралам, разрешил взять билет и идти готовиться. Когда Боярская вошла в аудиторию и увидела меня уже с билетом, то аж побелела от злости, но сделать уже ничего не могла. Так я проскочил.

За ту сессию я получил две тройки – по истории партии (Сторчило топал на меня ножкой и вопил, что я оппортунист) и по начерталке. Эпюры то я чертил враз, а вот внятно рассказать правила не получалось, и наш колченогий препод гонял меня дольше всех и наградил трояком. Матвеев бурчал, что я снижаю общий балл успеваемости, но в отпуск всеже отпустил.

Первая парусная практика

Отпуск был невелик по времени, всего две недели, так что к концу августа мы все были опять в «бурсе» и ждали прихода УПС «Товарищ» для выхода на нашу первую практику и первый выход за кордон. На «Товарищ» было расписано 132 человека из, более чем, 200, т. к. кое-кто не имел виз на этот момент (армейская служба и прочие ограничения). Они пошли в каботаж на пароход "Экватор", пассажиры «Крымско-Кавказсской» линии и портофлот.

Пароход «Экватор» ходил на твердом топливе и в свое время хаживал и в Англию, и в западную Африку. У одного моего друга, Адика Шпараги, отец служил кочегаром на «Экваторе» в те времена, и много рассказывал о тех плаваниях и взаимоотношениях в экипаже, где подавляющее большинство были кочегары.

А на «Товарищ» расписали 132 человека, по количеству снастей бегучего такелажа – 130 веревок на трех мачтах и плюс 2 человека на штурвал по общему авралу.

"Товарищ" – два легендарных парусника. Наш был построен в Германии в 1933-34 году в серии из нескольких однотипных судов т. к. до сих пор систершипы работают учебными судами в Румынии, Португалии, Аргентине. А наш родной, вернув себе родовое имя "Горх Фок", вернулся в Германию и работал музеем пока немцы его не отремонтировали, и снова не запустили в плавание, как учебное судно.

"Товарищ" пришел в Одессу где-то в конце августа и встал кормой к центральному волнолому Одесского порта. Капитаном был Ванденко. Нашим вахтенным помощником и командиром фок мачты был 2-й пом Костя Трепалин. Старшим боцманом был Эделев Сергей Сергеевич, а нашим вахтенным боцманом Ардаш (фамилии не помню).

Получили мы свои вахтенные номера, то есть роспись снастей и обязанностей по тревогам и началось обучение. Изучали устройство судна в натуре, так как на занятиях по ТУК ознакомление было теоретическое, а тут с конкретной привязкой к снастям, парусам и мачтам. Каждый день было по три парусных учения, которые сначала заключались в бегании по вантам. Сначала до марса{Марс – площадка на топе составной мачты, прикрепленная к лонга-салингам{Салинг (нидерл. zaling) – часть рангоута, деревянная или металлическая рамная конструкция, состоящая из продольных (лонга-салингов) и поперечных (краспиц) брусьев, служащая для соединения частей вертикального рангоута (мачты и её продолжения в высоту – стеньги и брам-сеньги, и так далее), предназначена также для отвода бакштагов{Бакштаг – галс парусника по отношению ветра в корму под некоторым углом, что позволяет более эффективно использовать площадь парусов.} (брам-бакштагов, бом-брамбакштагов) и для разноса в стороны вант (стень-вант, брам-вант и бом-брамвант). Иногда салинги служат опорой для наблюдательных и технологических площадок.} и краспицам. На парусных судах служит для разноса стень-вант и местом для некоторых работ при постановке и уборке парусов.} – с одного борта подняться, с другого борта спуститься. И так колесом, несколько раз подряд. Потом до салингов. Потом разбегание по реям, согласно номерам.

Штатный экипаж оценивал способности каждого, и постепенно отсеивали тех, кто был подвержен боязни высоты или передвигался слишком медленно. Таких набралось немало. Из них сформировали команду бизани, где не надо было лазить по мачте. Вся работа велась с палубы. А еще малая часть была расписана для работ с косяками на фоке и гроте.

Потом учились ставить и убирать паруса. Драили палубы, свои кубрики и подпалубные помещения. Тренировались спускать и поднимать спасательные и рабочие шлюпки, брасопить (поворачивать) реи и много чего еще.

В общем, вживались в жизнь парусного судна.

И вот, через пару недель тренировок посадили нашу "собачью вахту" на буксир «Мартеновец» и привезли на пассажирский причал, с которого мы и стали грузить харчи для выхода в море. Таскать пришлось много, а потом подошли к борту судна и, спустив парадный трап на буксир, выстроились в цепь (тут уже впрягли всех) и как по конвейеру передавали харчи до артелки. Тяжеленные мешки с сахаром, рисом и мукой, мясные туши поднимали на палубу на горденях. (Специальная снасть, предназначенная для подъема тяжестей. На каждой мачте по одной с каждого борта). Ну а на следующий день, благословясь, снялись с якорей, и вышли в море, правда, под мотором.

Штатный экипаж рассказывал, что, бывало, при капитане Черном, входили в порт и выходили под парусами, но, правда, с уже натренированным экипажем.

Парусник был белым, а капитан Черным.

Так был задан ориентир, к которому нужно было стремиться.

И вот тут кончились розовые мечты и надежды на чудеса, а началась суровая проза жизни на паруснике в плавании. Вахты, работы, отдых – вахты, работы…

В 00:00 построение нашей вахты на шкафуте по правому борту со страховочными поясами на чреслах. Боцман осматривает руки на предмет длинных ногтей. Ногти должны быть сострижены под корень, чтобы при работе с парусами не сорвать их. Во-первых, больно, а во-вторых, человек выбывает из работы надолго. Так что за «маникюром» следили жестко.

Потом был развод по работам. Был с нами в рейсе легендарный Пал Иваныч, который учил нас всю зиму искусству вязки узлов и плетения разных матов. Ну и тут, под его руководством, был распущен на пряди изрядный манильский конец и каждый из нас, набрав положенное количество материала, должен был сплести мат определенного размера. Работу оценивал сам Пал Иваныч и зачетные работы шли в склад, чтобы потом их использовали в училище в учебных корпусах по прямому назначению. 132 штуки вполне хватало на год. А еще плели сезни (плетёные концы с петлёй для крепления скатанного паруса на рее) для работы с парусами, но этим занимались постоянно – сезни эти часто просто срезали, когда надо было отдавать паруса. Особенно, если на фоке и гроте работали иногда ребята с бизани. Они плохо осваивали технику вязания сезневых узлов (мало приходилось делать эту работу) и после них, чтобы не терять время, их просто срезали ножами. У каждого был какой-нибудь нож.

Вадик Гримов, как самый музыкально одаренный и грамотный (окончил музыкальную школу), был поставлен на обтесывание бревна с помощью тесла, для изготовления запасного бом-брам рея. За час до смены вахты начиналась приборка. В нашу зону входили палубы бака, ростр (Ро́стры ед. ч. нидерл. rooster – «решётка») – решётчатый настил на рубке у фок мачты. На рострах обычно размещают спасательные и рабочие шлюпки. На парусниках на рострах хранят запасные части рангоута, грузовые стрелы, люковые решётки.) и шкафута (верхней палубы с правого и левого бортов под рострами) до рабочих шлюпок, а также все подпалубные помещения бака, кроме кают экипажа. Палубу драили с кирпичом, запас которого был изрядным. Каждый день 4 человека выделялись на несение вахты рулевых и вперед смотрящих. Два на руле и два на баке. Через два часа менялись. А на руле тоже менялись каждые полчаса бортами. На правом борту была картушка гирокомпаса – основная, а на левом борту – магнитного, вспомогательная. Так что правый рулевой работал основным, а левый ему помогал. Иногда давалась команда править по парусам, то есть надо было следить, чтобы паруса были четко наполнены ветром и не полоскались, но это было уже позже и очень редко, когда мы хорошо освоились с управлением рулем.

И еще был рассыльный при вахтенном помощнике. В его обязанности входило: замерять скорость судна по прохождению плавучего предмета, сброшенного с бака, отбивать склянки каждые полчаса рындой под рострами (Отбивать склянки, значит производить удары в колокол, именуемый рындой. Каждый удар в колокол = получасу. Четыре склянки = 2-м часам. Каждая вахта отбивает свои 8 склянок.). Драить всю медяшку на мостике и исполнять все приказы вахтенного помощника. Самым шиком считалось отбить склянки так, чтобы никто не засек подход рассыльного к рынде, что было не просто, т. к. там был обрез с водой для курящих – единственное место для курения на палубе.

Ну а пока, выйдя из Одессы, УПС «Товарищ» под мотором (Шкода 500 л/с) и кливерами на фоке и гроте, а также нижней бизани шел курсом на Босфор. Постановка «косяков» объяснялась очень просто – стоят паруса, идет парусная надбавка к зарплате. Расчет перехода был такой, чтобы подойти к Босфору утром.

Первые вахты на судне в море были волнительными по ощущениям – тихо. Шум двигателя был почти не слышен. С главной палубы моря не видно – фальшборт высокий, кофель-нагельная планка на уровне груди (толстый брус, типа подоконника, в котором сделаны отверстия, куда вставляются длинные металлические штыри – нагели, на которые вешаются снасти бегучего такелажа – веревки, которые надо тянуть), и чтобы посмотреть на море, надо было подняться на бак или на ростры. На баке тихо журчала вода под штевнем.

Погода на переходе была спокойная. С мыса Анадолу на подходе светом запросили название судна – была в то время такая практика у всех прибрежных стран. С мостика ответили. Нас учили писать и читать Морзе светом, но в основном на русском. Я работал неплохо и на русском, и на английском, а вот Петя Вишневский сильно отставал, как ни старались его подтянуть.

Конечно, в то время мы не знали всей бюрократической техники прохода судна через Турецкие проливы. Своевременно были поданы заявки на проход учебного судна, полные списки экипажа и курсантов, цель прохода и время прибытия. Все судовые документы и роли экипажа и курсантов должны были быть проверены таможенной и карантинной службой, а для этого судно поставили на якорь в бухте Бююк-Дере. Процедура заняла почти час и по окончании формальностей мы пошли проливом на юг. Шли без лоцмана, мастер имел допуск на самостоятельный проход Турецкими проливами. На руле основным стоял штатный старший рулевой, а мы были помогающими. Вообще, первое время нас натаскивали штатные матросы. Рулевая система была штуртросовая с демпфирующими пружинами. Сам рулевой пост был на четверых человек, это для штормовой погоды, т. к. усилия на руле требовались немалые. В тихую погоду хватало двоих. Педаль тормоза, стопорящего штуртросовый барабан, была у старшего рулевого у гирокомпаса.