Дорога в море

На военке зам. начальника кафедры инженер-капитан 1 ранга Лятоха читал нам курс устройства подводной лодки на базе ПЛ-613 проекта. Сам он был петербуржец. Высокий, стройный, всегда подтянутый и выбритый. Он являл собой образец морского офицера и во внешнем облике, и в манере поведения. Всегда сдержанно корректен, вежлив. Очень эрудирован. Он внушал нам, что офицера достойно нести в руках либо букет цветов, либо бутылку вина, либо все это вместе, но уж никак не авоську с картошкой или пошлый портфель. Когда мы ему приводили слова петровского устава касательно штурманов, что – "Штурман есть натура хамская, до вина и баб охочая. Однако, хитростных навигацких наук постиг, за что в кают-компанию пущать. Однако отнюдь не в ассамблею, ибо слова путнего сказать не умеет, но скандал учинить не замедлит!", Лятоха нам возражал, что воды с тех пор утекло много, и офицеры корпуса флотских штурманов, хоть и из разночинцев, но выросли во всех смыслах и являлись, и являются полноправными офицерами флота. А значит должны соответствовать. Все это были шутки, но в каждой шутке есть доля шутки. Он был для нас авторитетом.

А вот новый преподаватель, капитан-лейтенант, который читал нам минное оружие, отличался как раз всеми признаками колхозного комбайнера. Однажды, заостряя наше внимание на необходимости тщательного ухода за стопорным устройством якорной мины, он выдал флотский каламбур – «Ты, минер, не будь балдой и следи за щеколдой». С ударением в слове щеколда на последнем слоге. И тут же за ним был закреплен, ник – «Щеколда», опять же с ударением на последнем слоге.

Но вот и "в мой кишлак пришла беда". На ноябрьские праздники ко мне в Одессу приехала моя невеста Алия. Я снял комнату у кинотеатра «Одесса» и отъехал из роты по этому адресу. И вот, 7 ноября утром, когда мне надо было прибыть в роту для участия в торжественном прохождении училища по площади Куликовское поле, у Алии случился сильнейший приступ мигрени. Пока я бегал в поисках дежурной аптеки, пока с нужным лекарством прибежал на квартиру и провел лечение, время было упущено. Догнать строй, и влиться в ряды было нереально. Милиция перекрывала все подходы. К вечеру Алия оклемалась, и мы поехали к Дьяченкам на Варненскую, где собрались ребята из нашего кубрика со своими женами и невестами. Тут-то мне и доложили, что Чарли засек мое отсутствие. Исправить было уже ничего нельзя, и мы просто повеселились. Все познакомились с моей Алией. В итоге мне вкатили выговор по факультету, что означало автоматическое списание в каботаж на преддипломную практику. Я стал политическим!

В дальнейшем, мы решили с Алией подать документы в ЗАГС в Москве и я, опасаясь, что из-за выговора комроты может не разрешить мне выезд в Москву, обратился к "классной даме" за поддержкой. "Классными дамами" были преподаватели разных кафедр нашего факультета, прикрепленные к определенному классу (взводу) в качестве политнаставников и кураторов. Мало кто этим занимался, но тут я решил, что это может мне помочь. И помогло. Мне был дан официальный отпуск на неделю для устройства своих личных дел. В Грибоедовском ЗАГС г. Москвы мы подали заявление на субботу 19 февраля 1972 года, как раз на первый день зимнего отпуска. Я оповестил всех и в Свердловске, и в Одессе. Все, кто летел домой через Москву, были приглашены на торжество, а Толик Григорьев, как житель подмосковного Раменского, был приглашен в свидетели. Но все пошло наперекосяк. После Нового года было объявлено, что сессия переносится на более ранний срок и день нашей свадьбы пришелся аккурат на последний день отпуска. Я подался с рапортом на продление отпуска к папе Чарли, но он, наложив свою резолюцию, погнал меня к Аксютину, начальнику факультета. Тот поворчал, но завизировал 2 недели. Правда, все приглашенные пролетели мимо, в прямом смысле этого слова. Это бы ладно, но за три дня до свадьбы к нам приехал Васька, младший брат Толика (он частенько бывал у нас в роте в летнее время) и сообщил, что Толик, вспомнив свое хоккейное детство, решил поиграть на корте и сломал себе ногу. Полный облом. Ни гостей, ни свидетеля с моей стороны. Съездили мы к АГ в Раменское, выпили по рюмке за его здоровье и на том вернулись домой. 18 февраля из Свердловска приехала моя мама.

(Новая ячейка общества)

И вот – день свадьбы. Все суетятся, в основном вокруг невесты. Она должна выглядеть блистательно, а жених – это дело второе. Вот он есть, и этого достаточно. А у меня проблема. Нет ни одного подходящего мужика в свидетели. Прямо как в ситуации с Шерлоком Холмсом – "Сэр, вы не могли быть свидетелем на нашем венчании?!" И я заявил, что первый позвонивший в дверь мужчина, будет моим свидетелем. Минут через 15 зазвонили в дверь. Я открыл дверь и… в дверях стоят мои друзья детства Мишка и Воча. Поскольку Мишка был первым, он и стал моим свидетелем. Ребята еще и братишку Женьку привезли с собой. Ну вот, одна проблема решилась сама собой. В ЗАГС поехали небольшой партией, человек 10. Когда подошла моя очередь ставить подпись, я вдруг осознал, что не помню, как я расписываюсь. Был мимолетный ступор, но рука как-то сама все сделала, без участия сознания. Ну а когда приехали в кафе, где был организован праздник, то оказалось, что еще пять моих одноклассников приехали на это торжество. Все, я был во всеоружии.

Две недели пролетели очень быстро, и я вернулся в роту. Ребята подарили нам с Алией приемник ВЭФ. По тем временам – шикарный подарок. Но теперь уже и я стал уезжать домой. Нам, правда, сменили пятницу на понедельник в качестве свободного дня, так что уезжали теперь в пятницу вечером и возвращались во вторник утром. Маршрут был отработан, при условии, что была летная погода. К шести утра я садился в метро и ехал во Внуково через станцию метро Юго-Западная и экспресс № 511. Выходя из экспресса, слышал "Заакаанчивается посадка на рейс Москва – Одесса!" и сразу проходил на посадку. Не было тогда никаких драконовских досмотров и проверок. Курсант в форме с портфелем и билетом. На вторую пару я был на лекции.

В общем и целом, учеба на пятом курсе катилась без особых всплесков. Дураков выгнали давно, а вот козаметы не переводились до самого выпуска. Трое вышли из леса, в смысле, пришли из города, и увидели рутинную картину на входе в наш подъезд третьего экипажа. Хозвзвод выгружает машину с продуктами и сносит их в склад в подвальном помещении. Среди прочих тут были и коробки с маслом. А надо сказать, что к этому времени большую популярность приобрело такое увлечение, как жарка картошки и гренок в роте. Сие было запрещено, но именно поэтому было чрезвычайно популярно. Ну а для этого мало иметь хлеб и картофель, нужно масло. Его забирали со столов, а тут целая коробка. Ну и подставил страждущий плечо под соблазнительный груз. Но понес не вниз, а вверх. Кто-то бдительный заметил и, расхититель был настигнут и схвачен, подвергнут всяческой обструкции, и попал в суточный рапорт по училищу. На следующий день Папа Чарли построил роту после обеда, и выступил со страстной речью, обвиняя нас во всех смертных грехах и, особенно, в "жарке, варке и п…ке". Он так же заявил, что ему надоело носить штаны ширинкой назад, и он за нас возьмется по-настоящему. Все пригорюнились, но, когда было объявлено, что виновника в "попытке хищения масла" ждет отчисление, народ восстал. В общем, все сходились на том, что надо дать «расхитителю» шикарную характеристику и идти к начальнику ОРСО, капитану 2 ранга Балаяну Р.В. с челобитной. Ну, в конце концов, дело замяли, и все кончилось выговором по факультету.

И вот пришел тот самый день, когда вся наша плановая учеба закончилась. На площадке у корпуса «Веди» построили две наши выпускные роты, а напротив нас как раз разместилась одна рота первого курса. Выступило начальство с пожеланием успешной сдачи последней сессии, а в дальнейшем и госэкзаменов и защитой дипломов. Прозвенел последний звонок. Прозвучала команда "Разойдись!" и пошли мы к "Макару Анисимовичу", отметить это событие, и радостное, и грустное.

(Церемония поздравления с "последним звонком". Одна рота первого курса – наверху, против двух рот выпускного курса. Между ними "суть бытия".)

(Стоят слева на право: Саша Самбольский, Иван Волковский, Сергей Михеев, Дмитриев Миша, Анатолий Рипинский, Григорьев Толик. Сидит – Олежка Зайко. Состояние обуви четко соответствует пушкинским строкам – "Я жил тогда в Одессе пыльной!")

Началась последняя сессия

Первым делом мы сдавали экзамен по военке, уже на присвоение офицерского звания – лейтенант. Капитан 1 ранга Лятоха напутствовал нас такими словами: "Не путайте Бабеля с Бебелем, а Гоголя с Гегелем, а также, кабеля с кобелем, и все будет хорошо. Внешний вид – 5, выправка – 5, подход – 5, ответ – 2, отход – 5, общая оценка ТРИ. Вполне достаточно". Конечно, это была шутка, но поддержала нужный дух и настрой. Даже когда Коля Буренков на вопрос о принципе работы ШПС (шумопеленгаторной станции) начал свой ответ с посыла – "плывет по морю кусок железа", это вызвало хохот, но не более того.

Но вот на английском я неожиданно получил четверку от Бобровского. А дело было так.

На экзамен по английскому схема захода была отработана, а именно – первыми шли трое самых слабых. За ними входили трое сильных, и седьмым шел я. Я, зайдя последним, шел отвечать первым, попутно стараясь помочь, кому было можно (в зависимости от рассадки). Таким образом, мы создавали ребятам послабее запас времени на подготовку, ну и помощь в виде подсказок и шпор. Все было как всегда. Только в этот раз объем материала был больше. Экзамен был последним и его итог шел в аттестат к диплому. Экзаменаторов было двое – Виктор Иосифович и зав. кафедрой Кучерова Ирина Сергеевна. Я сел к Бобровскому. Перевод статьи из газеты, перевод из лоции, знание командных слов и терминов все это было мелочью и прошло быстро. Спор начался вокруг делового письма и факса с запросом о помощи. Бобровский стал указывать, что вот эту фразу нужно построить вот так, но я доказывал, что моя форма тоже имеет право быть. В факсе я применил несколько аббревиатур, которых Виктор Иосифович не знал и не понял. Опять разгорелся диспут. Мы общались минут 20, не сказав ни слова по-русски. В итоге Виктор Иосифович несколько раздраженно произнес: " Seryozha, You are too aggressive today. I'll give you four". Я встал и пошел на выход. Ребята уставились на меня вопросительными взглядами, но, когда я поднял четыре пальца, у всех был шок. В коридоре это тоже видели все. Когда я вышел, на меня набросились с упреками, что я испоганил Бобровского и, "уж если он тебе поставил четыре", то, что же делать всем остальным. И все потянулись к Кучеровой. Бобровский сидел не востребованный и философически курил свое «Сальве». В конечном итоге сдали все.

При выходе на экзамен по РНП (радионавигационные приборы) на гюйс Игорька Фадеева нагло нагадил какой-то воробей. Прямо за КПП. Фазя расстроился – надо было возвращаться и менять белую фланельку, а это – плохая примета. Все дружно пытались уверить Игоря, что птаха Божья метит только счастливых, но «помеченный» был сильно расстроен и, увы, экзамен завалил. Правда, до выхода из сессии все же пересдал предмет, и к выходу на последнюю практику был чист, невзирая на воробьёв.

Последняя плавательская практика. Пароход-буксир «Мартеновец»

Как я уже говорил, за прегрешения на ноябрьские праздники я огреб выговор по факультету, а это означало не выход за кордон, а прохождение практики в каботаже. Было нас человек восемь с разными прегрешениями, но «политический» я был один. Назначенный нам руководитель практики с кафедры ТУС привел нас в управление портофлота порта Одесса к начальнику отдела кадров. Женщина соответствовала своей должности, то есть была жесткой до грубости и бескомпромиссной. Меня она засунула сначала на лоцманский катер. Экипаж в смене состоял из капитана или старпома, моториста и матроса. Работа была сутки через сутки. Покрутился я так неделю и понял, что помирать мне с голоду на таком графике. Чиф и моторист приходили со своими тормозками (так шахтёры зовут ту еду, которую берут в забой), а я – с пустыми руками. Так на сухомятке долго не протянешь. И пошел я к злобной даме проситься на буксир. Та поворчала, но всеже дала направление на буксир «Мартеновец», который был мне знаком еще по «Товарищу», когда перевозили на нем харчи перед выходом в рейс. Всё возвращается на круги своя. Капитан посмотрел мои документы, покачал головой и ехидно поинтересовался, за что ж это я загремел в каботаж перед дипломом. В подробности я не вдавался, но, ссылаясь на тему своего диплома, обещал определить и оформить маневренные элементы его корабля, чем заслужил некоторое послабление. Был определен в команду к старпому. Здесь мы работали неделю через неделю. На буксире была штатная повариха, тетя Лида, и харч был очень приличный. В основном, ходили мы на Тендровскую косу с баржами за песком. Четыре часа перехода туда, два часа погрузки и пять часов перехода обратно. Иногда работали в порту на швартовках и отшвартовках судов. Таких буксиров было три – «Кузнец» (Кузя), «Сварщик» (Сварной) и «Мартеновец» (Мартышка). По номерам для диспетчеров мы были №№ 5, 6 и 7. На вызов «пятерка» и «семерка» ответ был спокойным – "Здесь пятерка/семерка", а вот Кузя всегда угрюмо и нервно отвечал "Здесь шестой!". Были эти буксиры знамениты тем, что достались Одессе по ленд-лизу еще во время ВОВ. «Мартеновец» пришел из Штатов самостоятельно. Были они паровые. В те далекие времена котлы были на угле, и в команде было несколько кочегаров.

Машина была тройного расширения, и все механизмы на палубе тоже были паровые. Так что без варежек тут было не обойтись. Чтобы запустить брашпиль или буксирную лебедку надо было сначала дать немного пара для прогрева рабочего цилиндра. Спустя пару минут, пар открывался полностью, а в отверстие на корпусе маховика вставлялась вымбовка, чтобы крутануть маховик в нужную сторону – травить или выбирать якорь цепь или буксирный канат. Все горячее. Без рукавиц не сработаешь. Но зато была настоящая парная баня. И еще одно достоинство парохода – тишина. Паровая машина работает тихо, только пар шипит. Механик, если не было какой-то работы, обычно сидел у телеграфа и дремал. Мы развлекались тем, что, взяв какую-нибудь гайку, кидали её вниз, через кап машинного отделения. От стука механик подхватывался и судорожно начинал искать, что стукнуло, бегая по машине. Потом до него доходил наш хохот сверху и механик с угрозами и руганью возвращался на свой пост. Это проделывалось довольно часто, но, тем не менее, с одинаковым успехом. На тот момент судно было оснащено современными автоматическими котлами на жидком топливе (флотском мазуте), так что кочегаров больше не было.

Приходя на Тендру, мы сдавали баржу маленькому местному буксирчику, который уводил её к плавкрану на погрузку. Кран черпал песок со дна. Там все было из песка. Днепр и Буг веками несли песок в море, так что намыло, целую косу. С постановкой на якорь в определенном рыбном месте весь экипаж дружно занялся рыбалкой. И тут же все дружно изумились тому, что я не участвую в этом движении. На вопрос, почему, я объяснил, что, во-первых, я никогда этим не занимался, а во-вторых, у меня просто ничего нет для этого. Тут же мне была выдана леска с парой крючков с навязанными к ним какими-то перышками. Я получил краткий инструктаж, ведро и напутствие "ни чешуи, ни хвоста". Я закинул это немудреное устройство и, о чудо, рыба стала клевать. Конечно, частота клева изумляла только меня. По результатам путины я выглядел бледно со своим оцинкованным ведром. Повариха тетя Лида, не отрываясь от производства, наловила хороший бочонок бычка, оперируя пятком снастей с дюжиной крючков на каждой. Но я умудрился вытащить глосика. Глосик – это небольшая черноморская камбала. Так что в к/ф «Ликвидация» Эмик держал в руках какого-то карася вместо анонсированного глосика, который "при такой густой жаре мог долго и не выдержать". На Тендре бычок был крупный золотисто-коричневатого цвета и именовался «кнут». На Белгород-Днестровской банке бычок был черный и страшный, под стать каменистому дну, и именовался «бобырь». Часть улова пошла на стол. Тут я узнал, что жарить бычка можно по-разному – как жареху или как опеканку. Вкусно и так, и так, но по-разному вкусно. После снятия в рейс с груженой баржей работа с рыбой продолжилась. Надо было населить по 8 рыбин на каболку, это называлось «вязка». Вес примерно килограмм.

Потом вся рыба укладывалась на палубу перед надстройкой, накрывалась брезентом и периодически поливалась водой. Эта технология позволяла сохранить товарные кондиции рыбы и не продавать на Привозе "свежую сонную рыбу". А на претензию: "Какая же она свежая, она же воняет!" – отвечать: "Мадам, Вы за себя во сне ручаетесь?" Приход в Одессу рассчитывался на раннее утро. Это было хорошо и для портовиков и для нас. С приходом, два Кота (Кот машинный и Кот палубный – два Константина) принимали рыбу по вязкам от членов экипажа и, наняв такси, уезжали на Привоз, торговать рыбой. Одна из моих вязок была с глосиком и это был "самий шикарьный цимис", правда, за очень дополнительные деньги. Так мне поведала тетя Лида. К отходу два Кота возвращались на судно. Зачитывался отчет о проделанной работе, с указанием эксплуатационных расходов, полученной прибыли, и дивиденды выплачивались тут же, не заходя в кассу. Осознав все выгоды такого бизнеса, я озаботился пополнением своего инвентаря и уже в следующие заходы добывал гораздо больше ресурсов к пропитанию и проживанию.

В общем, эти рыбные деньги помогали выживать в те недели, когда наш экипаж сидел на берегу. Жил я в экипаже еще в помещении нашей роты. Работали, кто, где и кормились индивидуально. Несколько раз я забрасывал ребятам по паре вязок для пропитания. Они их вялили, а под пиво это то, что надо.

В один день тетя Лида не пришла к отходу. Жила она недалеко от порта, под Тещиным мостом, и меня погнали узнать, в чем дело. Хозяйки дома не было, а соседи поведали, что её еще вечером забрали в больницу. Ждать нового кока не стали, решив, что рейс до Тендры и обратно сгоняем и сами, без тети Лиды. На камбуз был брошен я. Консультировали все. И вроде бы супчик, типа «борщик», был съедобен. Со вторым тоже справились в виде варёных макарон и тушенки, разогретой на сковороде. Пообедали, и тут настал облом. Нас вызвали на связь и дали приказ, бросив баржу идти в порт Жданов (Мариуполь) за каким-то лихтером, чтобы перегнать его в Одессу. И все бы ничего, но на такую долгую эксплуатацию в качестве кока я не был готов. Но приказ есть приказ, и мы пошли в Азовское море. Вот тут я оценил по достоинству труд поваров, коков, мам и бабушек. Адская работа. Бычок у нас пошел во всех видах и как уха и жареный, и пареный и какой только можно придумать. Когда стал жарить первую порцию, чуть не озверел. Бычок не хотел жариться. Он всяко изгибался, и я устал их прижимать к сковороде. Но тут мимо камбуза пробегал боцман и, увидя мои страдания, дал совет – ты их крышкой накрой. Вроде бы элементарно, но не дошло ж до меня. Все надо знать.

После этой экспедиции, по возвращении в Одессу, я решил, что с меня хватит. Плавательского ценза у меня было выше крыши, работу буксировщика я узнал изнутри, а то, что планировал сделать для диплома, уже сделал.

Маневры на Тендре дали мне возможность произвести замеры маневренных и инерционных элементов буксира. К этому я был готов, так как по теме моего диплома надо было иметь замеры разных типов судов для проверки работоспособности программы для ЭВМ, составленной на основе шести дифференциальных уравнений, описывающих движение судна. Технику таких замеров нам давали на кафедре ТУС. А все это нужно было для имитации движения судна на РЛС-тренажере. Обещанные таблицы я вручил капитану «Мартеновца», как и обещал.

Разыскал я нашего руководителя практики, объяснил ему ситуацию, и он "ничтоже сумняшеся", наложил свою резолюцию на мой рапорт об отпуске. Наш комроты Крылов В.А. был тоже в отпуске, и пошел я со своим рапортом в ОРСО к капитану 2 ранга Балаяну Рубену Ваграновичу. Был я, естественно, в форме, с шестью лычками на левом рукаве и при полном параде. Вошел в кабинет, испросил разрешения обратиться, как вдруг на меня сзади набросился каптри Попов. Обхватив меня поперек туловища и даже пытаясь повалить, он заверещал: "Это он! Я его узнал!! Это ОН!!!" Занятия борьбой в юности позволили мне все же противостоять попыткам Попова перевести схватку в партер, но, делать что-либо боевое на глазах начальника ОРСО я не решился, и только удивленно смотрел на Балаяна. Тот рявкнул «Брейк» (сам он был боксером) и приказал Попову прекратить комедию и выйти вон. Затем он поинтересовался у меня, что я скажу на обвинения, выдвинутые Поповым в адрес неизвестного, но злостного нарушителя Устава, выразившееся в неподчинении приказам старшего по званию. И я пояснил. В наших ротах, по причине ремонта, гальюны не работали и посещали мы «Первомайский» сортир на задворках складов МТО. Обстоятельства вынудили меня зело поспешать в указанное место, а тут на плацу капитан 3 ранга Попов вправлял мозги абитуриентам. Двигался я не совсем по форме одетым и Попов, заступив мне путь, приказал вернуться в роту и одеться по форме. Увы, сие действо было выше моих физических возможностей и, проигнорировав приказ, я продолжил следовать по назначению, дабы не оконфузиться перед салагами. Балаян посмеялся и, по-доброму относясь к нашей роте и недолюбливая Попова, подписал мой рапорт. И отбыл я домой.

Официально отпуск заканчивался 30 сентября, так что у меня было два месяца свободы!

Дипломные страдания

За время отпуска побывали с женой в Свердловске, где много родни и друзей хотели взглянуть на новую семью. Но Алие не дали много времени на работе, и через пару недель мы вернулись в Москву. Сидя дома один (все работали), я вплотную занялся написанием диплома. Материала было много, так что работы хватало. Писалось все от руки. В то время всё писали от руки – письма, проекты, конспекты, журналы. Почерк был неплохой.

Последнюю главу работы я написал на английском, так как основной материал для работы был взят из иностранных публикаций и был переведен мной.

К 30 сентября 1972 года я вернулся в Одессу. Был у нас 30 часовой практикум по ремонту ЭНП/РНП. И вот тут-то лаборанты позволили себе оторваться на нас по-полной. Буйная фантазия изобретала такие заковыристые поломки, что только диву давались. Но все же, дорогу осилит идущий, и мы её осилили, хотя каждый бился за себя. Польза была ощутимая, правда, осознание этого, пришло уже во флоте, когда стали сталкиваться с настоящими поломками. Долго я гонялся за своим руководителем диплома, Зотеевым, который, аки призрак, исчезал, почти на глазах, у изумленного дипломанта, в нетях. Но, все же, уловив его мятущуюся душу, всучил я ему проект своего диплома на рецензию. Английскую же главу вручил Бобровскому для прочтения и одобрения самого текста, ибо техническая сторона работы была для него темна. Где-то во второй половине октября, из рейса в США вернулся «Товарищ», с нашими ребятами на борту. Ходили они в Балтимор, на юбилей по случаю годовщины спуска на воду фрегата «Констелейшн». Наши были в составе ВИА "Алые паруса" – Вадим Гримов, Володя Старов, Саша Самбольский. Конечно, по мачтам они уже не бегали, а несли штурманскую вахту, соревнуясь с Черниевым в точности астрономических определений.

Все в основном занимались своими дипломами. В один, не очень прекрасный день, нам вдруг объявили, что в процессе нашего обучения выявился один пробел, а именно, нам забыли начитать курс судоремонта. И пошли мы слушать этот курс. Основной постулат заключался в том, что нет в мире ни одного судна, которое бы не нуждалось в ремонте. Даже то, которое только вчера спустили на воду. Предмет был скучным и не очень полезным нам, младшим штурманам.

Еще одно заботило всех – выпускные госэкзамены. Эта сессия проходила уже в 1973 году, после празднования Нового года. Сдавали:

1. Управление судном и его техническая эксплуатация;

2. Технические средства судовождения;

3. Судовождение;

4. Английский язык.

На управлении судном мне попался вопрос именно по буксировке – расчет буксирной линии, организация самой буксировки и все, что связано с этим процессом. Так что практика на буксире мне, в какой-то степени, помогла.

А вот на тех. средствах вышел комический эпизод. С нами сдавал госы парень из 16-й роты, который как-то странно отстал от своих, и сдавал экзамены и диплом с нами. Странность в том, что, не сдавший госы, автоматически попадал в «сапоги», а этот не попал. Достался ему вопрос о секторных радиомаяках. Было их всего три в мире – у норвегов, но техническое решение нам преподали. Вся фишка в том, что там происходил сдвиг и наложение полей трех антенн, и в определенных зонах можно было слышать либо точки, либо тире. Парень видимо жил по хохлятскому принципу – "не знав, не знав, та й забув", ну и завис он на этом вопросе. Сигналит всем, что тонет. Ему кто-то показывает ладонями перемещение полей, а он понял, что это антенна вращается. Есть и такие маяки, но это совсем другой принцип и название. А этот орел начинает уверенно излагать комиссии вариант вращения антенны. Пришлось энергично выводить его из этого пике. Хорошо, сразу понял, что не туда рулит. Ему показали на стойку с плакатами, и он, радостно попросился туда, за наглядным пособием. Я как раз был там и сунул ему плакат, попутно направив в нужную сторону. В комиссии все поняли, но валить не стали.