Дорога в море

Капитан: Среднее образование?

Я: Высшее. ОВИМУ.

Капитан: Ну, ничего себе, кадры нам присылают! Ну ладно, принимайте дела,

Караван сразу же снялся с рейда в море. Парень, которого я должен был сменить, шел в этот рейс штатным, а я принимающим, до Николаева. На обратном пути я уже шел бы штатным, а Чепыгин пассажиром. Я, конечно, простоял на мостике до выхода в море через рукав Прорва. Нового ничего не было, по сравнению с буксиром «Мартеновец», но сам путь следования был совершенно не знаком. Приемка дел была просто фантастическая. В гирокомпасной на полках было штук пять коробок от гиросфер компаса «Амур», и все пустые. Как мне объяснили, компас работал приемлемо только с внешней вентиляцией, а поскольку сам Чепыгин периодически забывал ее включать, то сферы горели регулярно. Сам по себе компас «Амур» был очень мало знаком, ибо в училище о нем говорилось, как о раритете, в котором применялось не электромагнитное дутье{Электромагнитное дутье для удержания сферы от падения на дно котла – катушка под днищем котла и катушка в гиросфере отталкиваются друг от друга.} для удержания сферы от падения на дно котла, а налитая на дно котла ртуть. Так что все надо было изучать заново. Осмотр коллекции карт и пособий, сличение корректуры с последними изданиями ГУНиО МО (Главное управление навигации и океанографии Министерства обороны) и ЧФ (Черноморского флота) было настолько удручающим, что требовать полного приведения корректуры в надлежащее состояние было просто нереально. Флаги и пиротехника были более – менее в норме, но вот, когда перешли к документам командного состава и судовым документам, тут наступил полный трындец. Все документы были подмочены. Товарищ третий имел неосторожность, слегка покушав водочки, свалиться в канаву с водой, имея на руках портфель с документами, после оформления прихода в капитании порта Херсон. И вот, когда я сосредоточенно обозревал этот набор макулатуры, капитан вызвал меня к себе и потребовал принести ему его рабочий диплом. Я взял всю папку и пошел к мастеру в каюту. Выражение его лица, при виде залитого водой диплома, было достойно живописного полотна «Оторопь». Потом был поток ненормативной лексики с яркими эпитетами, характеризующими всю родословную третьего помощника Чепыгина, и уничижительная характеристика самого виновника этого торжества. Чепыгин был зван «пред очи ясны» и, вскорости вернулся в каюту, разглядывая мир сквозь две дыры в контрольном талоне. Я уныло разбирал судовые документы, раскладывая их таким образом, что бы хоть как-то их высушить и разгладить потом утюгом. Тем временем буксир с караваном подошел к входу в БДЛК (Бугско-Днепровский лиманский канал) у Очакова. Вот тут я и вспомнил свои проходы этим маршрутом на т/х «Горизонт», когда поленился изучить этот маршрут и правила плавания этим каналом. Теперь пришлось изучать все это в аварийном темпе, так как вахту за меня стоять никто не будет. Я постарался все время проводить на мостике, наблюдая за действиями своих коллег. По приходу в Николаев, я столкнулся с еще одной проблемой и пробелом в подготовке в стенах ОВИМУ. Нас не учили печатать на пишущих машинках, а тут надо подавать судовые роли в санкарантинную службу и в капитанию порта, а основную роль с печатями оставить у себя на борту для предъявления ее в порту назначения. Мне в этот раз пришлось писать эти роли от руки. В береговых службах эти роли вызвали понимающие улыбки – не я был первым в этом положении. Чепыгин переселился в лоцманскую каюту, а я вселился в каюту третьего помощника на нижней палубе надстройки, где жили, в основном, механики и буфетчица с дневальной. Я тут же принялся осваивать портативную пишущую машинку, перепечатывая лоцию Черного моря из главы, посвященной БДЛК. Двойная польза. Правда, механики, через неделю, стали интересоваться, что я там пишу ежедневно, не покладая рук, и многозначительно хмурили брови. В Измаил нас пускали очень редко – чаще всего мы передавали караван на рейде Вилково с гака на гак речным буксирам. После этого мы брали порожний караван и шли обратно на БДЛК. Но каждый раз передача каравана сопровождалась захватывающим шоу, исход которого всегда был непредсказуем. Дело в том, что баржевики бросали шлюпки на воду, как только позволяла скорость и гребли к ближайшей торговке вином, дома которых выходили прямо к берегу Дуная. Все эти точки были хорошо известны и имели своих приверженцев. Торговали местным вином Новак, имевшим убойную силу. Так вот, самой изюминкой этого шоу, было возвращение шлюпок обратно. Речной буксир никого никогда не ждал, а потому, погоня за набирающим скорость караваном, всегда была сродни гонкам на канале в Крылатском. У нас даже был организован тотализатор – практически всех баржевиков наш экипаж знал, и потому, у каждого гонщика были свои болельщики. Лузеры, правда, возвращались не спеша обратно на точку продажи до возвращения баржи в обратный рейс. Но у них было вино, так что уровень выживаемости был высокий.

Хождение с караваном по БДЛК и по Дунаю имело свои различия. В БДЛК, на некоторых коленах канала, было необходимо ходить по, так называемому, «забровочному» режиму, то есть, вне канала, чтобы не препятствовать проходу крупнотоннажных судов. Иногда координационный центр в Очакове разрешал проход по каналу, если не было заявок на проход судов по каналу в это время, но такое было редко. Однажды, при прохождении Станислав-Аджигольского колена, ведущего в Херсон, длина которого составляет 12 миль, ночью, вахта второго помощника Славы Гука несколько утомилась и проспала поворот на 5-е колено, вследствие чего, буксир вылетел на банку у Аджигольского створного знака. Баржи по инерции, и на коротких междурядных концах, догнали буксир и еще сильнее затолкали его на банку. Было много возни по отгрузке руды с барж и стаскивания их с мели. Промывка канала для буксира и вывод его на чистую воду. Все это было очень затратно и хлопотно, но персональных казней не было. А в среде буксировщиков, колено и знак стали именовать Станислав-Гукским.

На Дунае же было необходимо держаться как можно ближе к берегу. Это было вызвано тем, что на поворотах, коих на Дунае достаточно много, концевые баржи в караване на раскате вылетают далеко к середине судового хода, что создавало аварийную ситуацию при расхождении с встречными судами. Если же буксир шел близко к середине судового хода баржи могли перекрыть свободный проход встречным судам. Баржевики частенько предъявляли претензии по этому поводу.

В районе Килии была нефтебаза, на которую топливо завозили грузинские танкера водоизмещением от 2,5 до 5 тысяч тонн. Однажды, следуя в Измаил с караваном, и войдя с Вилковского рейда в Малый Килийский рукав, я услышал по УКВ связи: «Я танкер «Маштаги» следую вниз. Подхожу к Майкану. Следую вниз, длина 100 метров!» И все это, с характерным грузинским прононсом. Я, недолго думая, схватил микрофон и возвестил: «Я теплоход «Баян». Следую вверх. Прохожу Базарчук. Длина 500 метров!» И тут же запричитал грузин: «Вай! Откуда ты такой взялся?! Как я с тобой расходиться буду?!!» Я хихикнул и сообщил, что это меня мало волнует – ты короче, вот и думай. Когда я подошел к Майкану, то увидел, что грузин встал на якорь под самым левым берегом. Я гордо проследовал мимо и тут грузин возопил: «Вай! Ты зачем не сказал, что ты катер?!!!» В эфире стоял хохот, и все оценили эту хохму. Я же урезонил грузина, заявив, что все сказанное, правда – «Баян» теплоход, следовал вверх, а караван из четырех барж на коротких междурядных концах как раз 500 метров. (Майкан – остров на Дунае ниже Килии, а Базарчук – затон в Вилково с выходом в Малый Килийский рукав)

Всему этому надо было учиться очень быстро, потому что плавание было весьма напряженным, и капитан всегда был в положении «низкого старта».

Много времени занимала корректура карт и пособий, а тут еще и компас «Амур» начал капризничать. Картушка стала странно вибрировать, причем не постоянно, а с какой-то неведомой цикличностью. Пришлось изучить наставление и схемы прибора, но ничего путного из этих знаний извлечь не удалось. Прозвонил все цепи, обнюхал все узлы, но ничего не обнаружил. Я уже тупо сидел в гирокомпасной в ожидании возникновения этого эффекта, как вдруг коротко вздремнул и выронил отвертку из рук. Отвертка упала и стукнула контакт одного из диодов выпрямителя. Картушка послушно начала вращаться в одну сторону. Тут же зазвонил телефон и меня матерно проинформировали о случившемся. К этому времени я уже прихватил оборванный контакт «крокодильчиком» и кинулся к радисту за паяльником. Контакт был припаян, как положено, и проблема была устранена.

(За корректурой карт в штурманской рубке "Баяна")

Через месяц я уже чувствовал себя уверенно и в экипаже и на мостике. Капитан имел тогда рабочий диплом «Капитан малого плавания» и, как весь штатный экипаж, не был визирован. Чтобы получить диплом «Штурман дальнего плавания» необходимо выходить в заграничное плавание, за пределы Босфора, в должностях до второго помощника капитана включительно, и набрать 36 месяцев такого плавания, так что, ребятам с буксира, получение этих дипломов никак не грозило. Буксиры были последним рубежом наказания за всякие прегрешения. Дальше ссылать было уже некуда, вот, поэтому и было несказанное удивление капитана при нашем первом знакомстве.

В один из рейсов с нами пошел капитан-наставник нашей группы Гриненко А.Г., но не один, а со своей женой, такойже рыженькой старушкой, как и ее муж. Поселились они в капитанской каюте, а мастер приткнулся, временно, в лоцманской. Было у нас одно развлечение в нашей унылой однообразной буксирной жизни – при прохождении Днестровской банки ход каравана сбрасывали до 2-х узлов, и все незанятые ловили бычка бобыря. Пройдя банку, ход давали полный и шли дальше по назначению, а свежепойманного бычка развешивали на пеленгаторном мостике для просушки. С приходом в Херсон или Николаев, рыба шла под пиво. Пиво было отменное в обоих портах, ведь в Николаеве только что заработал новый пивоваренный завод, построенный чехами. Вода в Николаев подавалась по каналу от Днепра, потому что вода Буга была непригодна к питью. Так вот, под это пиво в Херсоне, был свой деликатес – вяленый рыбец. Распластанный и правильно высушенный, он был светло – янтарного цвета и обалденного вкуса. Бычок, свежевяленный, тоже был хорош. И в этот раз все было, как всегда, и Алексей Григорьевич со своей женушкой тоже наловили рыбы, как и все, кроме меня и моей вахты. На следующее утро, на подходе к Тендровской косе, было спокойное море и яркое солнце. Чета Гриненко после завтрака вышла на мостик, и Алексей Григорьевич вопросил свою жену: «Рыженькая, рыбки хочешь?», на что жена радостно согласилась. Капитан-наставник Гриненко полез на пеленгаторный мостик и, пару мгновений спустя, свесившись с обвеса мостика, изрек: «Рыженькая, а рыбка то наша тю-тю!» «Что такое тю-тю, Лешенька?» вопросила старушка, умильно глядя на мужа. И тут капитан Гриненко преобразился. Как истинный трибун, простерев руки к толпе и картинно поворачиваясь то вправо, то влево и играя голосом, он завопил: «Люди! Люди!!! Она не знает, что такое ТЮ-ТЮ!!! Сп****ли нашу рыбку!!!» Сконфуженная и шокированная женушка покраснела и ретировалась в каюту. Окружающие деликатно хрюкнули в кулаки. Рыба же, была съедена ночными вахтами, дабы не голодать и не заснуть всуе. А рыба была уже, в общем-то, готова. Алексею Григорьевичу было собрано с народа достаточное количество съестных припасов для того, чтобы загладить вину, а жене купили тортик в Херсоне и цветы. Спонсорами были вахты второго и старшего помощников. Но, шебутной Алексей Григорьевич, устроил нам еще одно приключение в этом рейсе. По выходу из БДЛК, по уже темному времени суток, решил он провести учения по использованию пиротехники. Растолковав, всем давно знакомые истины, он принялся пускать со «стакана» красные и белые ракеты, которые он принес с собой. В Очакове все это увидели и попытались вызвать судно, пускающее аварийные сигналы. В общем, была задействована вся система "спасания на море" северо-западной части Черного моря, чтобы опознать терпящего бедствие и выяснить, какая помощь нужна судну.

Месяц прошел, а обещанной замены все не было, и на мои вопросы Шкавров стандартно обещал, что вот-вот. То есть добровольно пойти на буксир нашелся только один дурак, и дурак этот был я. Ну делать нечего, и я продолжал трудиться, пока, наконец, долгожданная замена не пришла. Оказалось, что наш второй механик был мужем одной из дам отдела оперативного планирования. Дамы, оказывается, пристально следили за моими трудовыми успехами и попросили отдел кадров перевести меня на приличное судно. Мне даже дали неделю времени съездить домой. Мы уже ждали ребенка, и мне хотелось побыть дома. Жена Алия еще работала в институте питания и училась заочно во ВЗИПП (Всесоюзный заочный институт пищевой промышленности).

Вернувшись из Москвы, я опять сел в резерв. Многие ребята уже разошлись по судам, и мы оказались на берегу с Валерой Шевченко. Коротания времени для, решили писать работы по английскому за курсы. Дело было только в писании, и мы наваляли что-то штук 8–9, правда, без защиты.

И вот, нас дернули в кадры. Меня направили на т/х «Тирасполь», а Валеру на т/х «Новошахтинск». «Тирасполь» стоял в Измаиле, а «Новошахтинск» в Рени, так что, разъехались мы по сторонам.

И пошел я в Службу мореплавания, подписать свое направление на «Тирасполь». Первый, кто меня встретил в капитанской комнате, был Алексей Григорьевич Гриненко. Брызгая слюной, и злобно глядя на меня, Гриненко заорал: «Михеев, я тебя, подлеца, в тюрьме сгною! Это ты, мерзавец, карту ДСП{Карта ДСП – карты и литература ДСП – "для служебного пользования", то есть ограниченный доступ к материалам, имеющим "некоторую секретность".} Николаева разорвал и пиротехнику в кранце расклинил!!! Да ты …, да я тебя…!!!» Но тут и я подал голос: «Алексей Григорьевич, да я и карт-то не списывал. Как я мог что-то порвать?» Гриненко тут же сбавил тон и проворчал: «Это значит Чепыгин! Ну, я его, подлеца, сгною!!» На том мы и расстались, а я подошел к моему новому наставнику Юрию Николаевичу Савину за подписью.

Работа на т/х «Тирасполь»

Сдающего дела 3-го помощника, Николая Шепеля из 16-й роты, я встретил там же в Службе, и мы дружно направились на судно. Мастера на судне не было, и я представился старпому Володе Попко, тоже выпускнику ОВИМУ, только 65 года. Конечно, здесь все было в корне не так как на «Баяне», но свои огрехи имелись. Не работал лаг, и пользовались забортным лагом{Забортный лаг – устройство для замера скорости и пройденного расстояния способом выпускания за борт на лине (канатике) крылатки, вращаемой потоком набегающей воды.} на лине. Не работал автопилот. Все остальное было в порядке, и мы приготовили акт приема-сдачи дел, но надо было ждать мастера, который мог задробить этот процесс. Николай поведал, что Анатолий Степанович Кульбацкий человек сложный и жесткий. В этом же, 1973 году, он заочно окончил наше ОВИМУ и очень этим гордился. Николай высказался за то, чтобы оставить плавание и начать работать в родной Одессе по пилке дров с мобильным комплексом дисковой пилы. Вроде говорил серьезно. На следующий день была встреча с капитаном. Сухая и очень натянутая. Было велено принять дела и доложить на следующий день. Николай был доволен, а у меня еще один день для ознакомления с делами. И началось. Все, что я делал, подвергалось злобной критике и жесткой обструкции. Печатал я медленно, корректуру делал неаккуратно, журнал вел неправильно и непонятно, кто и где меня учил. Это продолжалось день за днем и по каждому поводу. В первый же рейс из Измаила на Измир/Турция произошел весьма показательный случай.

(Т/х «Тирасполь» в Эгейском море)

На подходе к Босфору была чудная погода. Акватория была свободная – ни попутных, ни встречных судов, так что плавание было почти курортным. Капитан, человек «среднего роста, плечистый и крепкий» радостно выйдя на мостик, подошел к правому репитеру гирокомпаса{Репитер гирокомпаса – прибор, получающий информацию от основного гирокомпаса, вынесенный на крыло мостика, для пеленгования объектов.}, навалился на него всей своей массой и вдруг свернул ему «голову». Я аж крякнул от неожиданности. Анатолий Степанович тоже удивился и заявил, что надо бы и левый проверить. Недолго думая он ринулся на левый борт и, ухватившись за кольцевой поручень репитера, крутанул его по часовой стрелке. Силуминовая тумба репитера исправно сломалась. И сразу вышло так, что судно осталось без возможности определения места с помощью пеленгования береговых ориентиров. Определение опасности столкновения с другими судами тоже стала сложной задачей. На мой горестный вопрос, как же теперь работать, капитан радостно заверил, что ничего страшного не произошло, мол, и так дойдем. Увы, я этой уверенности не разделял.

До Измира мы, и правда, добрались без особых осложнений при помощи старенького радара «Донец», но, по приходу в порт, передо мной остро встал вопрос ремонта пелорусов (тумба, на которой устанавливался репитер) гирокомпаса. Токарь, как и я, не пошел в увольнение, и мы принялись за дело. Сняли вставки с тумб и вытащили обломки. Расточили на станке вставки под нужный размер и вставили их на место, но, чтобы сохранить высоту пеленгатора пришлось просверлить тумбу в трех местах и ввинтить туда опорные винты, нарезав для этого резьбу в теле тумбы. Заодно, решил я устранить погрешность гирокомпаса в – 1 градус, на что мне все время пенял капитан. После этого пришлось долго заниматься юстировкой и определением погрешности. Когда часов в 16:00 капитан вернулся из города, я доложил ему о проделанной работе, представив все свои наблюдения и расчеты, то услышал в ответ: «А на хрена ты все это сделал? Кто может гарантировать правильность твоих поделок?» В общем как у Некрасова: «И пошли они, солнцем палимы, и покуда я видеть их мог, с непокрытыми шли головами, повторяя …» Тут Некрасов кончился и начинался Михеев. С неработающим лагом все тоже было напряжно. Я, было, начал работать с прибором, но сразу же наткнулся на отсутствие тарировочного грузика для юстировки показаний прибора. Следствие по делу привело к 4-му механику, мужику лет сорока. При допросе с пристрастием подследственный показал, что означенный «гарненький брусочек» лежавший без дела, был взят им «до дому», чтобы равнять гвозди. Вдумчивая воспитательная работа с подследственным привела к тому, что означенный «гарненький брусочек» был, вернут законному владельцу. Однако толку это не дало. Прибор упорно показывал цену на дрова в Англии в 19-м веке, и то неправильно. Прибор монтировали специалисты БЭРНК{БЭРНК – Базовая Электро-Радио Навигационная Камера, служба, занимающаяся установкой, ремонтом и обслуживанием электро – и радионавигационных приборов, подборкой и корректурой карт и навигацирнных пособий.} совсем недавно, и возникала версия заводского дефекта. Но капитана Кульбацкого это не устраивало, хотя в БЭРНК меня уверили, что они сделать уже ничего не могут.

У меня уже стали опускаться руки, когда наконец-то мне объяснили истинную причину всех этих придирок. На вахте со мной стоял матрос Николай Стародубцев. Оказалось, что он был в свое время старшим стивидором в Измаильском порту и заочно учился в ОВИМУ вместе с капитаном Кульбацким. Практики плавания матросом у него не было, поэтому, он работал матросом для получения нужного ценза на рабочий диплом штурмана и место третьего помощника т/х «Тирасполь» было зарезервировано за ним. А тут прислали какого-то фраера. Фраер подлежал уничижению и изгнанию с позором, дабы не путался под ногами. Коллеги – второй помощник Володя Белоконь и старпом Виктор Попов, все это мне растолковали и уверили меня, что я все делаю правильно и грамотно.

В очередную вахту я откровенно поговорил с Николаем и заявил ему, что даже если бы меня просили остаться на «Тирасполе», я бы отказался, т. к. работать с Кульбацким в нормальном режиме практически невозможно. Давление заметно снизилось, но отношения были испорчены на всю оставшуюся жизнь, как оказалось впоследствии.

А проблему с лагом разрешили ребята из БЭРНК Новороссийска. Они разобрали прибор до винтика и обнаружили одну не снятую транспортировочную шайбу. Шайбу удалили, и прибор заработал как надо, но это было уже без меня.

В очередной заход в Рени стоял я на вахте, и вдруг увидели мы, как из-под прошедшего толкача с возом всплыл огромный сом. Сома того течением прибивало к нам и Николай Стародубцев, с другими матросами, похватали несколько «кошек» и кинулись по берегу за ним, пытаясь зацепить тушу. Эта охота гналась за сомом по всем кочкам и буеракам с полкилометра, но сома все же зацепили. Тушу прибуксировали к судну и подняли на борт. Николай, страстный рыбак, уже имел хороший кукан своей рыбы, так что намечалась отличная уха. Моторист моей вахты Бабак Иван Яковлевич был потомственный «липован», а значит, уха тоже должна была получиться «липованская». Липоване – это были раскольники, бежавшие от реформ патриарха Никона. На севере и востоке это были кержаки. На юге и западе по Дунаю это были липоване. По Дунаю в то время были обширные липовые леса. Липованские села есть и в Румынии, и в Венгрии, и в Болгарии, и в Чехии. Так оно и получилось. О таком блюде я только слышал от ребят, а тут замаячила реальная местная уха. Ближе к вечеру на корме поставили столы, и торжественно был вынесен огромный казан с ухой. Собрался почти весь экипаж, что был на борту. Что меня удивило, так это то, что все стали сначала брать на тарелки рыбу и есть ее. Рыбу поливали каким-то соусом. Я тоже взял изрядный кусок сома и, не скупясь, полил его соусом. Когда же я куснул эту рыбу, мне показалось, что во рту у меня произошел взрыв. Соус этот назывался соламур и был ядреной смесью перца, чеснока и всех возможных острых приправ, какие я только мог себе представить. Под общий хохот я кинулся к сатуратору и начал жадно глотать воду, но пожар во рту не прекращался. Вид у меня был, очевидно, комичный и испуганный, судя по реакции собравшихся, но, в конце концов, надо мной сжалились и посоветовали запить пожар юшкой, что я и сделал. Пожар тут же потух. Юшка, после острой рыбы, была просто сладкая. В этом и был весь фокус и прелесть липованской ухи. А еще, как мне потом объяснили, липоване никогда не шхерили рыбу перед закладкой в котел. Она шла туда со всем своим содержимым и чешуей. На следующий день на вахту прибыл Володя Белоконь, но с женой и ребенком. Жили мы в соседних каютах, и возня с маленьким сыном была отчетливо слышна у меня. А тут как раз образовался трансфлотовский транспорт в Измаил для доставки туда постельного белья и баллонов для газосварки на замену. Чиф (старпом) клятвенно заверял меня, что буфетчица Зося и второй механик Рудик Гуменников истоптали уже всю обувь в прах, ожидая каждый свой груз, прямо на въезде в Измаил. Я должен им все это сдать и потом заниматься своими делами. Из моих дел было – сдать рейсовый отчет по валюте, забрать бинокль из ремонта в БЭРНК и отъюстированный барометр. Но, увы, на въезде в город меня никто не ждал, как никто не ждал меня, ни в прачечной, ни в береговой ремонтной базе. Пришлось мне считать простыни и полотенца, а потом сдавать пустые и принимать полные баллоны с газами. Когда же я освободился от этих дел, то времени у меня осталось только-только заскочить в БЭРНК. Отчет остался у меня в портфеле. На борту пассажирской «Ракеты» меня радостно встретили буфетчица и 2-й механик, которые живо стали интересоваться своим имуществом. Я корректно, но с чувством поведал им о своих мытарствах и о том, что свои дела я сделать не успел. Было клятвенно обещано загладить вину, но верилось в это с трудом. А по прибытии на борт ко мне пришел 2-й пом Володя Белоконь с просьбой заменить его на вахте, так как ему надо было отвезти семью домой в Измаил. Делать нечего, я заступил на вахту, а на следующий день была моя вахта по графику – «Лукреаза ши лукреаза», как говорят молдаване – вкалывай и вкалывай! Суда типа «Тисса» в основном работали на Турцию, Грецию, Сирию и Ливан. В очередной заход на Эвбею в Халкис пошли мы погулять по городу и забрели на холм, с которого можно было осмотреть весь город. Город осмотрели, осмотрели и окрестности и, о счастье, обнаружили таверну, у дверей которой сидел старый дед. Решив подкрепить подорванные восхождением силы рициной, мы двинулись к таверне, обсуждая радужные перспективы. И тут дедок у дверей вдруг возбудился, услышав русскую речь. «Руски!!!» – радостно воскликнул дед и, получив подтверждение, зачастил, мешая английские, русские и греческие слова. Из его рассказа мы поняли, что во время войны он был в партизанах и воевал вместе с русскими, которые были отчаянными ребятами и хорошими друзьями. Дед глянул на то, что мы пьем, скривился и заявил, что сейчас он принесет настоящее вино. Он ушел в свою таверну и скоро вернулся с бочонком литров на 20. Старик пояснил, что это вино было «закопано» лет 25 назад и именно для такого вот случая. Бочка была вскрыта под восторженные аплодисменты и вино разлито по пузатым стаканчикам. Оно было густое и очень вкусное, но и крепкое тоже. Такое вино явно стоило немалых денег. Дед предложил еще по стаканчику, но мы стали отказываться. Тут дед заявил, что это вино он предназначал только для русских, но за все время после войны мы были первыми русскими, которых он встретил. Вряд ли еще выпадет такой радостный случай, учитывая его возраст, и поэтому вино должно быть выпито сейчас. Мы выпили еще по паре стаканчиков и уговорили деда, что больше нам нельзя (мы все же должны вернуться на судно), а оставшееся вино можно выгодно продать туристам. Не пропадать же такому продукту просто так. Дедуля, будучи уже хорошо навеселе, согласился с нами, и мы, довольные друг другом, расстались.