Дорога в море

Ну а уж на судовождении он перекрыл все рекорды штурманской безграмотности. Вопрос был на уровне третьего курса – устройство секстана (именно секстана, а не сектанта). Началось с того, что он не мог открыть ящик с секстаном. Уже когда он решил волевым усилием взломать эту коробку, Кондрашихин показал ему язычок замка и открыл крышку. После неуклюжих пояснений о зеркалах и оптической трубе, ему было предложено показать алидаду. Он долго и с интересом рассматривал прибор и, в конце концов, заявил, что это именно такая конструкция, в которой алидада отсутствует. Это был всеобщий шок.

([ср. – лат. alidada < ар. ] – вращающаяся часть угломерных геодезических и астрономических инструментов (теодолита и др.);имеет вид линейки или круга с приспособлением для отсчитывания положения по лимбу.)

Но и это прокатило! Видимо у парня был могучий подпор сверху.

Но самое знаменательное действо было на госе по английскому. Мы шли сдавать этот экзамен третьими по счету. Уже все вопросы всех билетов, кроме двух, были известны. Уже были написаны и мною отредактированы шпоры в трех экземплярах. Самого слабова из нас – Игоря Фадеева, было решено запустить последним, так как по теории вероятности шанс налететь на темный билет был минимальным. Запускали нас не спеша, и я стоял в коридоре корпуса «Веди» на третьем этаже и ждал своей очереди. Вдруг из аудитории вышла С.С. Сбандуто и, углядев меня, радостно воскликнула: "Михеев, а ты чего тут торчишь?" Я, было, пустился в объяснения, что у нас очередь, и я жду своего часа, но Светлана Степановна, ухватив меня, как ручку от трамвая, втащила в аудиторию, бодро объявив – "Михеев!" Все, делать нечего. Строевым шагом подошел к столу комиссии и отрапортовал: "Курсант Михеев прибыл для сдачи госэкзамена!" Взял билет, получил прилагающиеся пособия и карты, листы бумаги со штампами и пошел к свободному месту готовиться. А напротив меня оказался Олежка Зайко. «Прохор» аж просиял от радости и тут же зачастил: «Серый, с переводом горю и письмо не в кассу. Выручай!» Быстренько накропал и то, и другое, но, когда Косой сунулся с лоцией, я его отшил, ибо и свое надо готовить. Тексты просмотрел и нашел их ерундовыми, а вот лоция китайского побережья заставила попотеть. Само описание бухты было несложное, но я никак не мог её найти на карте, пока, наконец, до меня не дошло, что масштаб карты огромный – он охватывает все Южно-Китайское море и окрестности. И тут вижу, что комиссия идет ко мне. Со словами "Сергей, Вы уже двадцать минут сидите, Вам этого много", призвали меня к ответу. Я, было, залопотал, что я вот ничего не записал на бумаге, но мне было предложено читать с листа, что я и сделал. Тут были и Ермолаев, и Бобровский, и Сбандуто, и Демин, и Кондрашихин, и Кучерова, то есть люди и в языках, и в навигации, имеющие обширные познания. А вот когда я указал им на несоответствие масштаба карты размеру описываемой бухты, судоводители сразу же признали мою правоту и постановили, к следующему потоку карту заменить. Мне было предложено нарисовать схему, что я и сделал. (Только потом я понял, что это был один из тёмных билетов.) Коротко посовещавшись, комиссия решила, что гонять меня по командным словам нет смысла, и со мной все ясно. И был я отпущен с Богом. И я пошел. Через пару минут вслед за мной вылетел в коридор Лева Бегар с радостным воплем "Ура!", но тут, же ему во след высунулась рука Сбандуты и, ухватив Леву за шкирку, утянула его обратно. Оказалось, Лева отвечал командные слова и фразы. Сбандуто сказала "Full ahead!", что значит "Полный вперед!", а Лева воспринял как отпущение грехов. Пришлось еще попариться. Команд было много. Экзамен шел, а последний темный билет не выходил. Наконец настал черед Игоря Фадеева. Он "взошел на Голгофу" и вытянул темный билет. Кому суждено быть повешенным, тот не утонет. Игорек был нафарширован всеми шпорами, но что у него в билете – никто не знал. В коридоре стояла гробовая тишина. Через какое-то время дверь распахнулась и в коридор выскочила Эвелина Семеновна Дивинская, тоже преподаватель английского у третьего взвода. Была она мала ростом, но её было проще перепрыгнуть, чем оббежать. Она, пытаясь обхватить себя ручками, задыхаясь от хохота, бормотала: "Я много чего видела, но такого…!!!" Всхлипы и хохот! Мы кинулись к дверям и, не вторгаясь внутрь, увидели такую картину – вся государственная комиссия, в полном составе, стояла полукругом у стола, где сидел испытуемый, и сосредоточенно наблюдала за его манипуляциями. Испытуемый же, разложив все имеющиеся у него шпоры, сосредоточенно выбирал, что ему может подойти под его билет. Картина маслом. Оценки на госах объявляли перед строем. Стоя в строю, мы, в общем-то, четко знали, кто и чего заработал. Вот Олежка Зайко получил-таки четыре балла. Вот Петя, Лева и Иван получили трояки – нормально. Вот дошла очередь и до Фадеева, как последнего по списку в алфавитном порядке. Председатель комиссии Аксютин, начальник факультета, объявил: "Курсант Фадеев! Показал знания английского языка на уровне пещерного человека!" Фазя стал тихо оседать на пол. Его подхватили и удержали в вертикальном положении. "Но, комиссия сочла возможным поставить ему три балла!" Ура было громовое. Игореху трясли и лупили по спине, а он еще никак не мог осознать произошедшего, а когда понял, то слезы навернулись на глазах. Строй распустили. По-моему, сами экзаменаторы были шокированы нашей реакцией на это решение. Игорек на радостях объявил, что банкет за его счет. Это тоже было воспринято с энтузиазмом и все дружно отправились к Посмитному.

Ну а теперь, все вышли на защиту дипломов. Я, наконец-то, получил рецензию на свой опус, и взялся за оформление труда в должном порядке. Для этого я убыл домой в Москву. Дед Закир у Алии работал в системе, где могли красиво переплести мою работу. Очень хорошую бумагу обеспечил тоже он. Кроме того надо было приготовить несколько плакатов с исходными формулами и схемами. Когда все было готово, я опять поехал в Одессу. Показал свой диплом настоящему руководителю, аспиранту и, получив его одобрение, сдал работу в секретариат факультета. Теперь осталось только ждать назначения даты защиты.

Все были заняты тем же, и только Витя Некрасов пребывал в прострации. У него был диплом по кафедре астрономии. В один из дней мы с Толиком Рипинским были в учебных корпусах, и вдруг, обнаружили плакат, извещающий всех, что как раз сегодня состоится училищное соревнование по пулевой стрельбе в помещении тира Строительного института. Они были нашими соседями. Мы кинулись на кафедру физподготовки и, в самый последний момент, подали свою заявку, мотивируя опоздание тем, что мы дипломники и сильно заняты. Организаторы махнули рукой и включили нашу команду из 5 человек в общий список. Явиться надо было через 2 часа в тир. Теперь надо было набрать еще трех человек. В роте к идее все отнеслись наплевательски. Никому не хотелось куда-то тащиться, до тех пор, пока мы не поймали Володю Саковича. Был он кандидат в мастера по стрельбе и на соревнования согласился сразу же. Потом уговорили еще Мишку Григорьева и, по-моему, Мишу Дмитриева. Собрались и поехали на 15 трамвае до шестого района. Тут Сачкис и говорит: "Ну что это за стрельба на сухую? Ведь просадим". Все согласились, что это действительно вопиющее безобразие. Сказано – сделано. Зашли в магазинчик и остаканились. Когда пришли в тир, оказалось, что преподавательская команда только-только отстрелялась, и приглашают нас. Винтовки мелкокалиберные. Патронов по 15 штук. Мишеней по три на каждого. Первые пять в левую мишень – пристрелка. Потом по 5 пуль в оставшиеся две на зачет. Вышли на рубеж, залегли и, по команде, приступили к упражнению. На второй мишени у меня произошла осечка. Я передернул затвор, и патрон куда-то улетел. Отстреляв остальные, я стал шарить в темноте по попоне в поисках отлетевшего патрона, а время неумолимо шло к концу. В последние секунды я нащупал этот патрон, зарядил и, почти не целясь, выстрелил.

По окончании стрельб оказалось, что мы заняли второе место, после преподавательской сборной. Там даже Боярская (математик) была мастером спорта по стрельбе. Правда, был еще казус. Толик Рипинский все 10 зачетных пуль всадил в одну мишень, так что там была одна сплошная дыра. Но, в общем и целом развлеклись хорошо.

По указанию своего куратора, я стал готовить выступление на защите. Написал текст. Отредактировал и сократил. Прочитал с секундомером в руках. Было 20 минут. Опять сократил. Прочел – 18 минут. И так, пока не сделал чуть больше 14 минут. Заучил почти наизусть. Было сказано, что на выступление отводится 15 минут. Если больше – не умеет донести мысль сжато. Плохо. Если сильно меньше – больше времени на дополнительные вопросы. В общем – целая наука. И еще было разъяснено, что защита дипломной работы – это не сдача экзамена, а изложение своих идей и разработок, представленных на суд комиссии. На моей защите были Зотеев, Потемкин, Бобровский (поскольку был текст на английском) и еще несколько человек с кафедр ТУС и РНП. Вкратце была рассмотрена предложенная математическая модель судна, оценена точность полученных данных по маневренным элементам и высказано мнение о том, какой вид тренажера должен быть создан в будущем. Я склонялся к комбинированному тренажеру с полной имитацией обстановки на мостике и за окнами рубки. (Что в дальнейшем и было внедрено в широкий обиход). Отдельную часть на английском я тоже отбарабанил, уложившись в отведенное время. На предложение задать вопросы, наш Потемкин, поднатужившись, задал вопрос на английском – что означает коэффициент в одном из уравнений? Я, было, ринулся объяснять, что этот коэффициент учитывает силу присасывания корпуса ко дну при плавании на мелководье и… И тут я увидел, что мой куратор, энергично жестикулируя за спиной у комиссии, призывает меня не растекаться мыслью по древу знаний. Я быстренько скомкал ответ. Фишка была в том, что Потемкин хорошо знал предмет, но плохо английский, а Бобровский прекрасно владел английским, но ничего не понимал в технике и математике. Больше вопросов не было. Единогласно решили, что претендент справился с задачей и может быть свободен. Фанфары, дробь, пушки на ноль! Учеба на этом собственно и закончилась.

Вторая стажировка в ВМФ

Но! И как обычно, за нами остался ещё один пункт нашей подготовки – стажировка на кораблях ВМФ. В этот раз повезли нас на Балтику, в Лиепаю, в дивизию подплава. Привезли нас туда поздно ночью на паровозе. Построив на плацу, зачитали, кого, куда распределили по бригадам и кораблям и распустили. Лил дождь как из ведра, и все изрядно вымокли. Мы, вшестером, из нашего кубрика, попали в 21-ю бригаду средних дизельных торпедных подводных лодок 613-го проекта.

Дежурный мичман привёл нас в казарму бригады и указал кубрик, где нас на эту ночь было решено определить на ночлег. Дневальный указал мне нижнюю койку, хозяин которой был на губе. Я разделся и нырнул в постель. И тут же вынырнул. Дневальному был в резкой форме задан вопрос, с какой целью он, нехороший человек, налил туда воды. Молодой пацанёнок, явно первого года службы стал истово шёпотом уверять, что у них так всегда. Пришлось достать зимний тельник и ложиться спать в это ведро с водой. Судя по ворчанию, так было со всеми.

Утром нас перевели в мичманскую каюту, где мы и жили все время. Командиром БЧ-1 на нашей лодке был молодой лейтенант Алик, выпустившийся из Калининградской ВВМУ на два месяца раньше нас. И сразу же обозначилась разница в учёбе. Алик не смог сам отремонтировать свой гирокомпас, а мы его починили. Это, правда, стоило Алику бутылки «шила», но, как известно, всякий труд должен быть оплачен. Потом он пришёл к нам по поводу корректуры карт своей коллекции. После инцидента с нашей подлодкой, зашедшей «случайно» в терводы Швеции, был издан приказ Главкома ВМФ Горшкова, о нанесении на карты 12 мильной зоны тервод всех государств района плавания, а командующий ДКБФ добавил ещё 3 мили от себя. Все это надо было нанести на все карты Балтики и Северного моря и так далее. Работка не хилая, но сделали, опять же, не за спасибо. На вопросы к Алику, чему же их учили, он пояснил, что устав они знали хорошо, а вот все остальное – как-то не очень. Наша казарма была ближе к воде и была очень сырая, зато казарма 22 бригады была сухая и тёплая. Загадка.

Два раза участвовали в погрузке-выгрузке боезапаса на лодку, потому что два раза объявлялась готовность № 1 для нашей лодки с выходом в поход, а это значило, что учебные торпеды надо выгрузить в склад арсенала, а боевые погрузить. Мы-то только катали тележки с торпедами, а вот штатный экипаж производил все остальные сложные манипуляции по опусканию торпед внутрь корпуса и закладке торпед в торпедные аппараты. Работка на ура! Но были и светлые моменты в этой жизни. Кормили на убой – даже базовый паек был огромен. Мы не могли употребить всего. По пятницам, в день политзанятий, в нашем экипаже было действо, под названием – "кто поймает на незнании командира БЧ-5". Этот, довольно молодой капитан-лейтенант, знал все и экипаж усердно искал темы и вопросы, чтобы поставить его в тупик. Увы, на нашей памяти этого не случилось, хотя помню один вопрос – "Как сношаются крокодилы?" и каплей на него толково изложил ответ.

Через центральный КПП нас в город не пускали, но как обычно, был лаз через склады МТО. Матросики из нашего экипажа частенько забегали к нам с просьбой дать на прокат наши шинели без погон, чтобы сгонять в «самоход». Мы давали, а они, когда мы не ходили на завтрак, приносили нам чай и "военно-морской птюх" каждому (батон, разрезанный пополам с маслом и колбасой). В Лиепаю ходил только Митя Ткачук, потому что это был его родной город. Но однажды, толпа наших парней, достаточно поздно, возвращалась из города, а на посту у складов уже заступил караул. Был молодой пацан из северных народностей. Услышав шум шагов он, согласно Уставу, должен был окликнуть идущего – "Стой! Кто идёт!?", но у него от волнения получилось только – "Идёшь!?", на что, идущий впереди, Юрик Канопинский отозвался – "Иду!" И хохот. Но тут опять прилетел окрик "Идёшь?!" и ответ "Иду!". А вот потом, лязгнул затвор и отчаянный вопль: "Больше не будешь идёшь!" И вот тут все легли и дружно загомонили, поминая Бога, чёртого салагу и объясняя этой дубине, что они мичмана-практиканты. Хвала Всевышнему, все обошлось, но ребята признались, что стало по-настоящему страшно. Но вот пришла пора возвращаться домой, в Одессу. На этот раз нас везли самолётами ВВС. Вот только Петя Глазырин оказался в узилище – на дивизионной губе. За что он туда попал, не знаю, но сидел он там, в гордом одиночестве, то есть без ансамбля… Петя у нас был шансонье, и знал множество песен, блатных и приблатненных. На этой почве они сдружились с комендантом губы, и Петя категорически не хотел уезжать, будучи изрядно "на взводе". Но, тело всеже извлекли и доставили в самолёт. По прибытии в Одессу, начались хлопоты по завершению наших отношений с училищем, организации выпускного вечера и собственно распределения. Из Москвы прибыл представитель ММФ т. Ромбомб. Был он тут же переименован в Рым-болта и процедура началась. Первыми пошли краснодипломники имеющие право выбора флота, ну а потом все остальные. Я хотел на север, но, когда вошёл, север уже был разобран, и кадровичка с севера не поддалась на уговоры Рым-болта. Узнав, что я женат на москвичке, он тут же предложил мне поехать на Камчатку или Сахалин, мол, год-два там послужишь, а я потом заберу тебя в министерство. Я молниеносно прикинул, что, "за год либо ишак заговорит, либо султан сдохнет", а я там и зависну, и отказался от перспективы министерской карьеры. Аксютин аж зашёлся в экст азе – вот каких патриотов флота вырастили. Рым-болт его сухо осадил и спросил:

– Что там у него?

– СДП.

– Согласен?

– Да.

– Иди, служи!

Так я и попал в Измаил.

А тут, собрал нас Папа Чарли и заявил, что характеристику каждый должен написать себе сам, а он сам не в состоянии написать столько сочинений на заданную тему. Так мы и разбрелись по углам и стали описывать себя. Когда я пришёл к нему со своим опусом, он, бегло прочтя текст, заорал на меня: "Ты чего навалял?! Да с такой характеристикой и в тюрьму не возьмут! Иди, переписывай!!!" Я в недоумении спросил, а что ж писать-то, и тут началось:

– Ты в КНТО был?

– Был.

– Пиши. Диплом на английском защищал? – Да.

– Пиши. В самодеятельности участвовал?

– Нет.

– Пиши, участвовал. Иди и пиши!

В общем, я раза три к нему заходил, пока он не нашёл, что вот именно такой вариант ещё может пройти. Забрал мою рукопись, и, на этом мои мытарства закончились.

На вручении дипломов я отсутствовал, потому что встречал свою жену, которой наказал прилететь в Одессу первым рейсом из Москвы. Но её на этом рейсе не было. Я последовательно встречал все следующие рейсы, но жены не было и там. Процедура вручения дипломов уже прошла, и я в полном недоумении поехал в училище. Звонить домой не имело смысла, но я позвонил, и никто не взял трубку, все были на работе. Меня встретили несколько моих ребят и все с вопросом: «Где тебя черти носили?» По пути на факультет коротко объяснил ситуацию, а в секретариате ещё раз повторил Кийло, что жену потерял. Мне вручили диплом, значок и направление по распределению, пожали руку и пожелали успехов. Когда мы толпой вышли в коридор, из одного класса выскочил Вася Хребтак из 18-А роты, и тут же спросил меня: "Сережа, ты жену свою нашёл?" Я чуть не сел, а он объяснил, что она пришла на КПП и объяснила, кого ищет, а тут как раз они услышали и отвели её на квартиру к Олегу Хатину на Слободке. Оказалось, что она прилетела в Одессу поздно вечером, чтобы с утра встретить меня у КПП. В общем – "не распалася семья", как говорил дядя Стёпа. А вечером состоялся выпускной бал в ресторане «Пражский» на углу Дерибасовской и Карла Маркса. Это был последний раз, когда мы собрались все вместе. Чарли шутливо скомандовал "Разойдись!" и все ощутили, что это конец, больше этот строй никогда не собрать. Отгуляли хорошо, весело. Даже Коша был в паре с нашей знаменитой Лорой. Алия уехала домой на следующий день, а у нас был последний аккорд – получение подъемных. Дальневосточники получали по 700 рублей, а нам, измаильчанам, аж по 90. Я ещё сдал документы в контору капитана Одесского порта на получение рабочего диплома ШМП (штурмана малого плавания). И начали мы разъезжаться. На Москву нас улетало трое, а провожали нас человек девять. Много народа было у выхода на поле, и все смотрели, как мы прощаемся. Самолёт взлетел и наша родная Одесса, и альма-матер остались позади, в прошлом. Было грустно, но впереди ждали другие перспективы и любимая работа.

Служба во флоте

Разъехавшись по домам в положенный месячный отпуск, мы были обязаны прибыть к месту работы пятого мая 1973 года. Как человек дисциплинированный, я и прибыл в Измаил именно 5 мая 1973 года. Добраться до Измаила можно было из Одессы четырьмя способами – по ж/д, на самолете, автобусом и на т/х «Комета». Выбор пал на автобус, чтобы посмотреть на Бессарабию и на этот край, где придется жить и работать. Чтобы взять билет, пришлось предъявить направление на работу в СДГП (Советское Дунайское государственное пароходство). После Белгород-Днестровска вдруг узнал знакомые места совхоза Татарбунарский. Слеза умиления не навернулась, но приободрился осознанием того, что уже есть что-то знакомое. Странным показалось то, что у большинства домов в селах, которые проезжали, окна, выходящие на улицу, были заклеены газетами. Как потом узнал, это были "Каса мара" – "Большой дом", в котором не жили, он был создан для торжественных случаев – женитьба, дни рождения, гости, проводы в последний путь. Семья жила в пристройке.

Я не был первым, в МДМ (Межрейсовый дом моряков) уже гнездилась целая диаспора выпускников ОВИМУ. Некоторые с «чада и домочадцами», как Витя Шепель и Володя Рыбальченко, на пример. В отделе кадров нас, похоже, не ждали. Мы были второй порцией специалистов из ОВИМУ, направленных в СДП. Первыми были ребята из 16-х рот. Именно массовый заброс. Нас было 16 человек. 17-А рота: Новосельцев С., Михеев С.А., Самойлов С.Д, Буянов В., Станкевич Н., Некрасов В.М., Михальчук Г., Гончаров В., Шевченко В., Крючкович Е. 17 рота: Шепель В., Рыбальченко В., Постнов В., Лузанов А., Кузьмин И., Полищук В. Оформив все входящие процедуры, нас погнали по кругу, то есть на курсы английского языка, в поликлинику, в отдел техники безопасности и 2-й отдел и так далее. Попытался я на курсах английского договориться о сдаче сего языка на пять процентов надбавки, но был немедленно подвергнут обструкции, с утверждением непреложного факта, что все мы единым миром мазаны, и зачаточное знание алфавита выдаем за знание всего языка. Ссылка ребят на то, что на дипломе я защищался на английском, на мадам Усову не произвело никакого впечатления, и пошел я вместе со всеми в разряд незнаек.

Для плавания по Дунаю нам надо было изучить правила РАНТД (Речная администрация нижнего течения Дуная), так что нас сразу же засадили за изучение этих правил в Службе мореплавания. Но мест на судах для нас в принципе не было, так что все мы сели в резерв, а посему, разогнали нас по разным службам, по распоряжению капитана резерва. Кто не работает – тот не ест, так что, за 80 рублей в месяц, надо было хоть что-то делать. Но до этих денег еще надо было дожить, ну а пока все жили на подъемные в размере 90 рублей. Грандисимо!

Кормились мы в портовой столовой, где чай стоил копейку, а хлеб бесплатно лежал на столах. Горчица тоже была «от пуза». В один день у нас у всех осталось 3 рубля на всех. По курсантской привычке собрав ресурсы, послали гонцов на местный базар, где и было закуплено фруктов на всю трешку. Абрикосы и ягоды уже были в изобилии. Правда, на следующий день туалет пользовался повышенным спросом, что, в общем-то, не остановило турнира по преферансу. Обремененные женами и детьми были в отдельной категории в плане питания, но в преферанс рубились на общих основаниях, и жены вытаскивали их из-за стола не очень-то ласково.

Как нас распределяли по группам судов – великая тайна, но я лично попал в группу инспектора Шкаврова. На тот момент в этой группе были рудовозы и буксиры, то есть, в основном, те, которые работали в каботаже большую часть времени, но даже тут не было ничего.

В один день, капитан резерва, направил меня и Славика Самойлова в БЭР НК (Базовая электрорадионавигационная камера) в отдел корректуры карт. Это была значительная часть работы третьего помощника, но, в данном случае, мы попали в странное положение. Мы приходили на работу к 8 утра и корпели весь день, а дамы корректорши изволили прибывать на службу, когда угодно, заехав в Килию или Вилково за свежими яичками, клубникой или еще чего-нибудь, чем они активно обменивались, не стесняясь нашим присутствием. В конце концов, нам это изрядно надоело, и мы потребовали у капитана резерва перевести нас в другое место, четко объяснив всю ситуацию. Тот согласился и направил нас в отдел оперативного планирования, под начало Веры Кайда. Коллектив тоже был чисто женский, но здесь все работали строго по графику. Здесь мы научились составлять рейсовые отчеты – очень важную часть работы второго помощника. Более того, нас научили, как подогнать отчет под нужные цифры выполнения плана – знание архиважное. Работали мы усердно, потому что это было нужно нам самим, и это высоко ценил коллектив и начальница. Там же мы познакомились с наиболее активными, в плане выбивания процентов плана, капитанами и вторыми помощниками. Наиболее активным был капитан Игаев Марат Семенович, при появлении которого, наши дамы с писком разбегались в разные стороны, оставляя нас со Славкой на линии огня. Ну что с нас взять, тем более, что мы усердно прикидывались валенками – нам не велено, мы ничего не знаем и, мы из резерва. Игаев бушевал, матерился в голос, но уходил несолоно хлебавши. Так мы и работали до конца мая.

Работа на буксире «Баян»

И вот, в конце мая, меня вдруг вызвал Шкавров. Было предложено пойти на морской буксир «Баян» третьим помощником на месяц, не более. И я согласился. Надоело уже просто сидеть в резерве. В службе мореплавания познакомился с капитаном-наставником Гриненко Алексеем Григорьевичем. Лысый, брюзжащий старик, подписал мое направление и наставил – «Ты там смотри!». «Баян» был на рейде Вилково и туда, как раз, шел караван барж, водимый старым, но надежным колесным речным буксиром «Онега». Я был не один пассажир до «Баяна». Меня вел за собой 2-й механик с «Баяна». Прибыли мы на рейд Вилково ночью, и нас, шлюпкой с баржи, доставили на наш буксир. Я представился капитану. Диалог был несколько странный, на мой взгляд:

Капитан: По погару? (Погарел на чем-нибудь)

Я: Не успел еще.

Капитан: Визы нет?

Я: Есть.