Проклятие гения, плата за извлечение

Обе истории показывают отбор с неожиданной стороны: в них готовили то, из чего потом выбирали. Но работает в них тот же порог. Трагедия дала жизни сюжет, а чужая преданность вынесла этот сюжет на свет, и без одного или другого неизвестно, видели бы мы эти жизни такими, какими видим. Если же две самые узнаваемые фигуры ряда стали видны отчасти благодаря чьему-то упорству, сколько жизней, у которых не нашлось ни сюжета, ни Йоханны, ни Брода, осталось ниже порога? Отсюда вывод. Состав канона проклятых — функция видимости, а не частоты. Вывод касается состава ряда; о том, были ли трагедии настоящими, он не говорит ничего. Лечебница, рукописи, ранняя смерть случились на самом деле, и сочувствие к тем, с кем это случилось, не нужно брать назад. Ошибка культуры была осмысленной: она запоминала то, что могла разглядеть, и принимала увиденное за общее правило. Но тогда за краем ряда остались жизни, которых порог не пропустил, хотя и не стёр до конца: их имена на слуху, их работы живы, и только сами жизни, ровные и долгие, никому не показались историей. Что сказала бы о них формула, если бы её спросили?

3.4. Гении, жившие спокойно. Формула их не предсказывает и не объясняет

В 1723 году Иоганн Себастьян Бах переехал в Лейпциг кантором школы при церкви Святого Фомы и прожил в этом городе двадцать семь лет, до самой смерти: писал музыку к воскресным службам, учил мальчиков петь, спорил с городским советом о жалованье и о числе певчих, растил большую семью. Ни лечебницы, ни нищеты, ни ранней смерти в этой жизни нет, и формула о проклятых её не помнит. Но назвать её безмятежной было бы приговором, на который у нас нет права. Летом 1720 года, ещё до Лейпцига, Бах вернулся из поездки со своим князем и узнал, что его первая жена умерла и уже похоронена; из двадцати его детей едва половина пережила детство. Рядом с ним можно поставить Питера Пауля Рубенса, который десятилетиями писал и строил в Антверпене, вёл переговоры о мире между дворами и был богат и почитаем, и всё же в 1626 году похоронил первую жену, Изабеллу Брант. Ровность этих жизней видна издали, и чем ближе подходишь, тем больше в ней находится горя. Это горе, однако, обычное для их времени, не сюжетное: оно не превращается в историю о том, как дар потребовал своего, и потому не попадает в тот ряд, который память подаёт при словах «безумный гений».

Леонард Эйлер переехал из Базеля в Петербург, оттуда в Берлин и снова в Петербург, в тридцать с небольшим потерял зрение на один глаз, к старости ослеп почти совсем и продолжал работать, диктуя ученикам и сыновьям, так что поток его статей не иссяк до последнего дня. Здесь несчастье есть, и тяжёлое, но формула не может им воспользоваться: оно пришло извне и не сложилось в рассказ о даре, который сжигает своего носителя. Гёте прожил восемьдесят два года и больше полувека из них провёл в Веймаре, министром, директором театра, натуралистом, поэтом. Речь здесь о позднем Гёте, и не случайно. Молодого Гёте, автора «Вертера», формула прочла бы охотно, а старик, переживший жену и сына, но работавший до последних месяцев, в её чтение почти не укладывается. Ни одно из этих имён не годится в бесспорный пример, и каждое требует проверки по биографиям, которую мы здесь не проводим. Но вместе они дают то, чего недоставало при разборе формулы на мотивы: благополучных одарённых, которых никто не считал, когда считали проклятых. Это кандидаты в ту контрольную группу, без которой ряд несчастных не с чем было сравнить. Самый отчётливый из них — Гайдн.

В мае 1761 года двадцатидевятилетний Йозеф Гайдн поступил вице-капельмейстером на службу к князю Паулю Антону Эстерхази, и его договор, сохранившийся до наших дней, читается как устав службы: являться в княжескую приёмную до полудня и после полудня и спрашивать, угодно ли будет его светлости слушать музыку; носить ливрею, как прочие домашние служащие; не сочинять ни для кого без позволения. Князь вскоре умер, его брат Николаус, прозванный Великолепным, сделал Гайдна капельмейстером и построил на болотистой венгерской равнине у Нойзидлерского озера дворец Эстерхаза, с оперным театром и кукольным театром, куда двор год за годом переезжал на большую часть года. Сначала в Эйзенштадте, потом всё дольше в Эстерхазе, вдали от Вены, Гайдн почти тридцать лет руководил небольшим оркестром и оперой, переписывал партии, разбирал жалобы музыкантов, сочинял к сроку.

Георг Август Гризингер, саксонский дипломат, который познакомился с Гайдном в Вене в 1799 году и в последнее десятилетие его жизни приходил к нему и записывал разговоры, сохранил историю, по которой можно представить себе тон этих лет. В 1772 году князь задержал двор в Эстерхазе дольше обычного, а музыкантам, жившим там без семей, хотелось домой. Гайдн написал симфонию, в последней части которой исполнители один за другим гасили свечи у пюпитров и уходили, пока не остались две скрипки; князь понял и на следующий день распорядился об отъезде. Жалоба, сказанная музыкой и принятая с улыбкой, по-видимому, хорошо передаёт эту жизнь: зависимость была полной, но говорить о ней можно было с юмором. Брак его был бездетным и, по общим свидетельствам, несчастливым, но и это не стало ни историей, ни сюжетом. Жизнь шла ровно, от сезона к сезону, и в ней из года в год складывались симфонии, квартеты, оперы; к концу жизни одних симфоний набралось больше сотни. Только после смерти Николауса в 1790 году новый князь распустил оркестр, и почти шестидесятилетний Гайдн уехал в Лондон, где его встречали как знаменитость.

Записал Гризингер и то, как сам Гайдн понимал эти годы; его книга «Биографические заметки о Йозефе Гайдне» вышла в 1810 году, через год после смерти композитора. Гайдн рассказывал ему, что князь был доволен всеми его работами, а сам он, стоя во главе оркестра, мог пробовать, наблюдать, что производит впечатление и что его ослабляет, а значит, исправлять, прибавлять, вырезать, рисковать. И дальше: «Я был отрезан от мира, никто вблизи не мог сбить меня с толку и мучить, и потому я должен был стать оригинальным». Свидетельство стоит прочесть медленно. Оно говорит о том, как старый человек, оглядываясь на несколько десятилетий назад, понимал свою жизнь, и в этом понимании отрезанность от мира стоит на месте условия, а не утраты. Заметим и то, о чём в нём речь: об оркестре под рукой, о слушателе, который доволен, о возможности пробовать и исправлять, то есть об условиях работы, как говорил бы о своей мастерской мастер; ни вдохновения, ни мук в этом рассказе нет. Протоколом тех лет оно не служит: это воспоминание, к тому же пересказанное третьим лицом. Молчит оно и о том, чего эти годы стоили, если стоили, потому что такого вопроса Гайдну, судя по всему, никто не задавал. Но и отмахнуться от него нельзя: в нём о тех годах говорит сам Гайдн.

Что скажет о такой жизни формула? Её неудача здесь двойная, и две её части не равны. Первая очевидна: формула не предсказывает Гайдна. Если несчастье сопутствует дару, у человека, написавшего больше сотни симфоний, следовало бы ждать надлома, а его нет. Но с несбывшимся предсказанием формула умеет справляться: она скажет, что правило знает исключения, что один ровный случай не отменяет десятка трагических, и будет по-своему права, потому что о частоте один случай действительно ничего не решает. Вторая неудача глубже, и она главная: формула не объясняет Гайдна. Ей нечего сказать о том, откуда в этой жизни взялось сделанное. Её объяснение дара держится на несчастье, и там, где несчастья нет, у неё остаются лишь два хода, ни один из которых не объяснение: усомниться в мере дара или искать страдание, спрятанное за ливреей и расписанием репетиций. Первое противоречит тому, что слышит каждый, кто слушает его квартеты; второе подгоняет жизнь под ответ. Исключение формула переносит легко; гораздо хуже для неё то, что перед жизнью, которая не похожа на трагедию, она немеет.

Есть и обратная ошибка: поспешить с Гайдном в другую сторону и превратить его в пример того закона, к которому придёт книга. Этого делать нельзя, потому что закона ещё нет, а пример, подобранный под вывод, ничего не проверяет. Гайдн нужен книге в другом качестве: как кандидат на проверку. Если закон верен, у Гайдна должна найтись плата, и не та, которую ищет формула. Она должна быть растянута во времени, разложена по десятилетиям службы так, что ни в один год её нельзя было бы заметить как событие, и потому не сложилась в сюжет. Это предсказание, и пока оно ничем не подкреплено: что именно искать, где и по каким признакам считать найденным, здесь сказать нечем. Важно другое: предсказание может не сбыться. Если при честном поиске такой платы у Гайдна не найдётся, он станет контрпримером, и книга обязана будет это сказать, не объявляя задним числом, что его дар был не того размера или что плату просто не удалось разглядеть.

Остаётся напряжение, которое здесь нельзя ни снять, ни обойти. Сам Гайдн говорит об отрезанности от мира как о выгоде: она дала ему тишину, в которой никто не сбивал его с толку, и свободу пробовать. Книга же собирается искать у него плату. Можно было бы прочесть его слова как слова человека, который не видел собственной утраты, но такое чтение подменяло бы его свидетельство нашим, и права на это у книги нет. Поэтому Гайдн остаётся на хранении: случай не истолкован и не закрыт, он отложен вместе со своим свидетельством, как вещь, которую сдают на хранение целой и с описью, чтобы потом, когда дойдёт до проверки, было с чем сличить найденное. Опись короткая: ровная жизнь, почти тридцать лет одной службы, огромное наследие и собственные слова о том, что всё это далось ему не вопреки отрезанности, а благодаря ей. Но если Гайдн отложен, а сильный вариант формулы не выдержал ни данных, ни отбора, ни спокойных жизней, пора сосчитать, что от неё вообще осталось после всех этих вычитаний, и нет ли среди оставшегося чего-то, что относится и к Гайдну.

3.5. Остаток после вычитания мифа: плата действительно есть, но она не про несчастье

Сильный вариант формулы умещается в одну строку: несчастье — условие или цена одарённости. Читатель принёс эту строку с собой, и за три проверки из неё вычли почти всё, что придавало ей вес. Данные вычли слово «условие»: ни одна линия не показала, что дар требует болезни, и люди творческого труда в целом болеют не чаще других. Отбор вычел доказательство частотой, потому что ряд имён, на котором формула держалась, оказался собран по сюжету, а не по тому, как часто несчастье выпадало одарённым. Спокойные жизни вычли последнее — уверенность, что дар вообще приходит вместе с историей беды. Честное вычитание не знает заранее, что останется в итоге: ждать ноля так же нечестно, как требовать, чтобы осталось побольше. Остаток, судя по всему, невелик. Зато у него есть достоинство, которого не было у формулы целиком: сюжет и отбор его больше не раздувают, потому что всё, что они к нему прибавили, уже вынуто.

Первое слагаемое остатка — данные, суженные до своего настоящего размера. На верхнем краю распределения, среди немногих, чьи имена вошли в историю, связь дара с уязвимостью, по-видимому, прямая, и писатели в шведских регистрах выделяются там, где люди искусства в целом не выделяются. Это совместимо с систематической ценой на крайних значениях, если пользоваться словом самой формулы, то есть с тем, что у края дар регулярно чего-то стоит своему носителю. Совместимость, однако, слабее доказательства. Сама по себе частота болезни ещё ничего не говорит о том, откуда болезнь берётся: по ней одной нельзя отличить то, чего требует сама работа, от тяжести, которая ложится на всякого, кто долго живёт на пределе сил. Поэтому первое слагаемое по смыслу отрицательное: данные не запрещают думать, что на краю дар оплачивается, но и права утверждать это не дают. Закон, к которому идёт книга, на них, напомним, не опирается, так что этот осторожный итог его не ослабляет и не укрепляет. Решать, оплачивается ли дар, придётся другим материалом.

Второе слагаемое берётся из той части формулы, которую проверка задела меньше всего, потому что она старше любых данных. Формула говорит о цене дара так, будто та с самого начала имела вид несчастья. Однако в исходной точке традиции у неё было другое имя. Поэт у Платона, который способен творить лишь тогда, когда его покидает рассудок, ни нищ, ни болен, ни обречён: он одержим. Сила, которая в нём говорит, приходит извне, и, пока она говорит, человек «не свой». Он не принадлежит себе, не распоряжается собственной речью и не может отчитаться, откуда в ней то, что в ней есть. Это потеря, и Платон её не скрывает. Но в ней нет ни лечебницы, ни ранней смерти, её не нужно рассказывать как историю гибели, и она не требует, чтобы жизнь сложилась трагически. Утрата самопринадлежности и есть первое имя цены, которое знает традиция. Несчастье вошло в формулу позже, вместе с романтиками и врачами, и со временем вытеснило более старое имя, так что ходовая формула помнит одни поздние слои и выдаёт их язык за язык всей истории. Если прочесть традицию с начала, она вовсе не обязывает цену быть несчастьем.

Платон даёт этому выводу историческое основание, Гайдн даёт живой случай. Гайдн по-прежнему на хранении, и толковать его жизнь здесь не нужно: для второго вывода хватает того, что о ней известно. Почти тридцать лет одной службы в Эйзенштадте и Эстерхазе, больше сотни симфоний, долгая старость в Вене и ни одного события, из которого формула могла бы сложить свой рассказ. Чего стоили ему эти годы и стоили ли чего-нибудь, мы не знаем. Но одно этот случай показывает и без проверки: сюжета несчастья может не быть вовсе. Если у Гайдна что-то и было отдано, оно не приняло вида беды, не собралось в событие и не оставило ни одной из тех примет, по которым формула узнаёт своих. Между Платоном и Гайдном больше двух тысяч лет; один говорит о вдохновении, другой о службе, и общего у них, кажется, только это отсутствие. Но его довольно для второго вывода: цена, если она есть, не обязана принимать вид несчастья.

Третий вывод главный, и для него нужно собрать все четыре слоя сразу. Каждый из них по-своему называл цену, если говорить их собственным словом. У Платона это была утрата самопринадлежности. У перипатетиков, для которых одна и та же чёрная желчь давала и исключительность, и болезнь, — неустойчивость: ею можно управлять режимом жизни, как советовал Фичино, но отменить её нельзя. У романтиков — судьба, в которой страдание служит печатью, а ранняя смерть подписью. У врачей девятнадцатого века — болезнь. Эти четыре имени легко принять за четыре адреса, которые те же слои давали самой связи, — боги, темперамент, судьба, болезнь, — тем более что в двух поздних слоях слова совпадают. Вопросы, однако, разные. Адрес отвечает на вопрос, откуда связь берётся и что за ней стоит; имя цены отвечает на вопрос, что именно уходит от человека. Об адресе слои спорили, и каждый новый отменял прежний; в именах они тоже расходились. Общим у них оказывается не адрес и не имя, а то, что лежит под всеми четырьмя именами, одно и то же допущение: дар не существует сам по себе, его кто-то несёт, и несущему он чего-то стоит. Слои сходятся в этой точке, и только в ней. У дара есть носитель, и носитель что-то теряет.

Здесь нужно остановиться, прежде чем эта фраза зазвучит как вывод. Четыре слоя сошлись в ней, но согласие слоёв ещё не свидетельство. Все они унаследовали одну и ту же связь, и ни один в ней не усомнился; то, в чём сходятся наследники, может оказаться одним допущением, которое четыре раза приняли на веру. К тому же догадка сказана так широко, что опровергнуть её в таком виде нельзя: в любой жизни найдётся что-нибудь потерянное, и, если искать без условий, она подтвердится всегда, а утверждение, которое подтверждается всегда, ничего не утверждает. Поэтому статус остатка нужно назвать прямо. Это общая интуиция, а не установленный факт. Прежде чем на неё опираться, её нужно превратить в утверждение, которое можно проверить, то есть в такое, которое может и не подтвердиться. Теперь можно до конца ответить на возражение, которое здесь напрашивается и которое стоит принять в полную силу: о связи дара с расстройствами известно слишком мало и слишком спорно, чтобы строить на этом хоть что-нибудь. С этим можно согласиться целиком. Ответ состоит из двух половин. Первая касается закона, который от исхода этого спора не зависит. Вторая — в самом остатке: он взят из иного материала, чем числа, и держится не на том, что в них спорно.

Если же интуиция верна, формула ошиблась не в том, что дар оплачивается, а в двух других вещах, и обе можно назвать. Первая — валюта. Формула решила, что платят несчастьем, и мерила плату тем, что можно записать как беду: болезнью, нищетой, ранней смертью. Слои, из которых она выросла, называли отданное по-разному, а самый старый обходился без несчастья вовсе; если носитель что-то теряет, потеря может иметь вид, для которого у формулы нет слова. Вторая — распространённость. Формула держала проклятие за исключение, за удел немногих, отмеченных и обречённых, и этим объясняла, почему большинство одарённых живёт без лечебниц и без ранней смерти. Интуиция слоёв говорит о всяком, кто несёт дар. Если она верна, плата сопровождает дар повсюду, где он есть, у отмеченных и неотмеченных одинаково. Обе названы здесь условно, через «если», и откуда взялись именно они, пока остаётся открытым. Но и в таком виде итог всей проверки укладывается в одну фразу, в которой нет ни приговора формуле, ни её оправдания. Сильный вариант ложен в формулировке и, возможно, верен в интуиции.

У этого итога есть следствие, и касается оно уже не самой формулы, а того, для чего она была нужна. Если интуиция слоёв верна хотя бы отчасти, плата, возможно, есть и у Гайдна, и у тех, кого культура назвала проклятыми; какая, мы пока не знаем, но в остатке она у них общая. А формула, кроме прочего, умела различать. На вопрос, почему одних назвали проклятыми, а других нет, она отвечала просто: одни платят, другие свободны. Это объяснение остаток и отнимает. Признак, общий для всех, кто несёт дар, не может отличить одного из них от другого. После всех вычитаний остаётся строка, которую нечем закрыть. То, что одного назвали проклятым, а другого нет, наличием платы уже не объясняется.

3.6. Смена вопроса: не «почему гении страдают», а «почему видно только их»

Чаттертон умер семнадцати лет, и романтики сделали из этой смерти образцовый миф, по которому с тех пор узнают проклятого поэта. Гайдн провёл десятилетия на службе при дворе Эстерхази и оставлен на хранении вместе со своим свидетельством. Обычно их не ставят рядом: первый принадлежит ряду, который приходит на ум прежде всяких чисел, второй — тем ровным жизням, которых формула не объясняет. Но именно поэтому они и нужны вместе: перед нами самый чистый случай мифа и самый отчётливый случай вне его, и всё, что мы успели узнать, лежит между ними. Поставим их рядом и не прибавим ни к одному ни единого факта. Догадка, которую проверка не отменила, касается каждого, кто несёт дар, и, если она верна, относится к юноше, не успевшему стать взрослым, так же, как к немолодому капельмейстеру. Тогда то, что развело эти две жизни в памяти культуры, придётся искать в другом месте, чем искала формула. Если плата есть у обоих, а проклятым назван только один, то, возможно, различаются не величины, а видимость.

Это гипотеза. Величины здесь нигде не измерены. Мы не знаем, сколько отдал Чаттертон, не знаем, отдал ли что-нибудь Гайдн, и не умеем даже сказать, в чём такую величину можно было бы выразить. У Гайдна плата пока лишь предсказание, выведенное из догадки; у Чаттертона на виду только несчастье, которое формула за неё и приняла. Сравнивать неизмеренное можно только условно. Гипотезу ещё предстоит сделать проверяемой, то есть сказать, что именно в ней сравнивается и при каком исходе она окажется ложной. Один такой исход виден уже сейчас. Если у Гайдна, когда до него дойдёт проверка, не найдётся ничего отданного, то различие между ним и Чаттертоном окажется всё-таки различием в отданном, и гипотеза падёт вместе с предсказанием, ради которого Гайдна отложили. Возможен и обратный исход: несчастье Чаттертона окажется просто несчастьем, к дару отношения не имеющим, и тогда пара распадётся с другого конца. Гипотеза рискует, и в этом её достоинство: утверждение, которое не может не подтвердиться, мы уже научились не принимать всерьёз.

Есть у неё и другое достоинство, которое от её судьбы не зависит: она разводит то, что формула держала слитым. Насколько плата заметна и насколько она велика — это два разных вопроса, и ответ на один не обязан подсказывать ответ на другой. Формула молча отвечала на оба сразу: где несчастье на виду, там отдано больше всего, где его не видно, там не отдано ничего. Что эти ответы могут расходиться, знает всякий, кто хоть раз сидел в приёмной у врача: громче всех жалуется не обязательно самый больной, и болезнь, которая не болит, бывает тяжелее той, от которой не спят ночами. О даре этот пример ничего не доказывает. Для нашей пары из этого различия следует немногое, но существенное: громкость, с которой о Чаттертоне говорят больше двух столетий, сама по себе не сообщает, сколько отдала его жизнь, а тишина вокруг жизни Гайдна не сообщает, что его жизнь не отдала ничего. Гипотеза лишь допускает, что так обстоит дело и с платой. Но и этого допущения довольно, чтобы сдвинулся вопрос, с которым начиналась проверка.

Вопрос «почему гении страдают» казался самым естественным из возможных, и в нём нет ничего праздного: то, о чём он спрашивает, у многих случилось на самом деле. Однако у него есть особенность, которую можно разглядеть только теперь. Он заранее знает половину ответа. Спрашивая «почему», он считает решённым «что»: что гении страдают и что их страдание и есть то, чем оплачен дар. Задать его можно лишь о тех, у кого несчастье на виду; к жизни Гайдна его не приложить, и она выпадает из разговора прежде, чем разговор начался. Так вопрос сам отбирает себе материал, и ответы, которые он получает, неизбежно подтверждают его посылку. Эпохи отвечали на него по-разному, переходили от богов к темпераменту, от судьбы к болезни, но ни одна не тронула сам вопрос. Если гипотеза верна хотя бы отчасти, он промахивается дважды. Он спрашивает о несчастье там, где речь, возможно, идёт о плате, у которой бывает и другой вид. И он спрашивает о немногих отмеченных там, где речь, возможно, идёт обо всех, кто несёт дар.

Тогда вопрос нужно заменить: почему плату видно только у некоторых? В нём ничего не решено заранее. Он не утверждает, что плата у всех одинакова; он исходит из того, что можно наблюдать уже сейчас, из различия в том, как жизни видны, и оставляет открытым, стоит ли за этим различием различие в отданном. Он и шире старого. Старый касался немногих отмеченных, новый относится и к ним, и к тем, кто остался в тени, и даже внутри ряда проклятых находит себе работу: несчастье выпадало многим одарённым, а в ряд попали только некоторые из них. Вопрос, с которым читатель входил в эту книгу, звучал как сочувствие к судьбе избранных. Вопрос, с которым он выходит из проверки, касается того, что видно и что нет. Сочувствие при этом никуда не уходит, меняется лишь то, к чему оно обращено. Не «почему гении страдают», а «почему видно только их».

Заменить вопрос легче, чем на него ответить. Чтобы ответить, нужно знать по меньшей мере три вещи: что такое плата вообще, если не несчастье; как она движется; и от чего зависит, видна ли она. Ни для одной из них у нас нет понятий, и стоит прямо назвать, каких именно. Первое — извлечение, операция, за которую платят. О ней до сих пор говорили лишь косвенно, через того, кто несёт дар, и через сделанное им, а сама она, без которой нельзя сказать, за что взимается плата, осталась без имени. Второе — плата. Это слово досталось нам от формулы вместе с единственным признаком, по которому его узнавали, с несчастьем; отняв признак, мы оставили слово без содержания и не знаем, что оно теперь обозначает. Третье — видимость платы. Речь шла о видимости трагедий и биографий, о том, какие жизни запоминаются, а какие нет, но ни разу о том, когда видна сама плата, и мы не знаем даже, чем одно отличается от другого. На месте всех трёх у нас пока только слова, под которыми ничего не лежит.

Нехватка эта не случайна, и она не значит, что проверка была плохой. Все её орудия были взяты у самой формулы: мы спрашивали о несчастье, потому что о нём спрашивала она, перебирали проклятых, потому что их перечислила она, и о плате судили так же, как она, по тому, что случилось на глазах. Такими орудиями можно проверить формулу, но нельзя выйти за её пределы, и проверка, дойдя до границы собственного языка, на ней и остановилась. Граница, до которой дошли честно, тоже результат. Без новых понятий новый вопрос повисает. Его можно задать, но нечем на него ответить, и всякая попытка ответить сейчас вернула бы нас туда, откуда мы ушли, к несчастью как единственному признаку, по которому плату узнают. Три недостающих понятия к тому же неравноправны. О видимости платы нельзя говорить, пока неизвестно, что такое плата, а о плате нельзя говорить, пока неизвестно, за что её вносят. Всё держится на самом нижнем из трёх, на операции, которую мы пока умеем только назвать. С чего же начинать, если не с неё?