Сосуд

— Я должна была рассказать тебе кое-что ещё на каникулах, когда была в Солардисе.

Поначалу она говорила медленно, с трудом подбирая слова, но вскоре они хлынули неудержимым потоком, перебивая друг друга и не оставляя времени на вдох. Амалия рассказала о книге, найденной в библиотеке; о чёрном круге с глазом, глядевшим со страницы так пристально, словно тот видел не только её лицо, но и всё, что она тщетно пыталась скрыть даже от самой себя; об Ордене Ищущих, который на протяжении тысячи лет ожидал появления Сосуда, чтобы завладеть заключённой в нём силой, выпить её без остатка, а опустошённое тело отбросить, как ненужную оболочку.

Лориан слушал её с непроницаемым выражением лица, не задавая вопросов и не пытаясь перебить, но его пальцы, до этого спокойно лежавшие на краю стола, едва заметно напряглись.

— А теперь они мертвы, — наконец выдавила она, ощущая, как каждое слово царапает пересохшее горло. — И я боюсь, что это сделал Орден.

Лориан приблизился почти бесшумно и остановился так близко, что его дыхание коснулось её губ, окончательно смешав мысли, которые она с таким трудом удерживала в порядке. Амалия ненавидела себя за то, что даже сейчас, когда ей были нужны ответы, защита и хотя бы крупица правды, её тело предательски тянулось к нему, требуя совсем другого.

— Орден Ищущих, — повторил Лориан с равнодушием, почти граничащим со скукой, хотя напряжение, на мгновение проступившее в его взгляде, не укрылось от неё. — Ты прочла о них в старой книге и решила, что именно они убили твоих родителей?

— Я ничего не решила, я лишь…

— Тебе необходим виновный, — перебил он с той холодной рассудительностью, которая сейчас звучала почти жестоко. — Это естественно: боль, у которой нет лица, переносить гораздо труднее, поэтому ты пытаешься придать ей облик, назвать её и убедить себя, будто случившееся можно объяснить. Но Орден — всего лишь легенда, старая страшилка, которой пугают доверчивых первокурсников.

— Но в книге было написано…

— В книгах пишут многое, — произнёс Лориан, не отводя от неё пристального взгляда, — и далеко не всё написанное становится правдой. Ты читала не просто книгу, а фолиант из Запретного отдела. Знаешь, почему он там? Не потому, что опасен. Он вводит в заблуждение. В нём крупицы истины перемешаны с горами лжи. Почему ты уверена, что нашла драгоценный камень, а не очередной осколок мифа?

Лориан протянул руку и коснулся её щеки. Амалия вздрогнула, но не отстранилась.

— Твоих родителей убили маги Тьмы, — произнёс он тихо, почти ласково. — Их знак остался на стене, их кинжал нашли рядом с телами. Это их война — и невинные для них всего лишь расходный материал. Хочешь знать, кто виноват? Ноктурн. Чёрные мантии, привыкшие вытирать ноги о Свет.

— Откуда ты знаешь?

— Я уже видел подобное. — Его большой палец скользнул по её скуле медленно, убаюкивающе. —Ноктурну понадобилось показать силу, и он выбрал тех, кто не мог дать отпор. Старых и беззащитных.

— Но почему они? Почему именно…

— Потому что ты Сосуд, — перебил Лориан, и мягкость исчезла из его голоса. — Ты забрала часть Тьмы у студента. Теперь они знают, что способна сделать это снова. Они боятся, что однажды ты научишься ею управлять, поэтому ударили через родителей — захотели сломать тебя. И почти добились своего. Посмотри на себя: не ешь, не пьёшь, не выходишь из комнаты. От тебя осталась одна оболочка.

— Но книга…

— Забудь о ней.

Он обхватил её лицо ладонями и заставил поднять голову. В карих глазах, почерневших от каминного света, Амалия увидела своё отражение — бледное, измученное, готовое принять любую ложь, если её произнесут его голосом.

— Орден за тобой не придёт, я не позволю. — Его пальцы крепче легли на её затылок, не давая отвести взгляд. — Ты под моей защитой, Амалия. Ты — моя женщина. И никто не посмеет к тебе прикоснуться.

Монтгомери поцеловал её жёстко и требовательно, не спрашивая разрешения и не оставляя времени опомниться; его руки сомкнулись на её плечах, прижимая к стене, а губы завладели её губами с такой исступлённой жадностью, что Амалия на несколько долгих мгновений застыла, ошеломлённая внезапностью этого натиска и собственным откликом. Затем оцепенение рассеялось, и она ответила ему — отчаянно, почти зло, вкладывая в поцелуй всю боль последних недель, всю ярость, для которой прежде не находилось выхода. Её ногти впились в его плечи, тело невольно подалось навстречу, а когда ладони Лориана скользнули под чёрную ткань и стиснули её бёдра так сильно, что к утру на коже наверняка проступят синяки, она даже не попыталась его остановить. При этом Амалия почти ничего не чувствовала — ни жара его губ, ни прикосновения языка, ни силы пальцев, впившихся в её тело. Всё происходившее казалось далёким и нереальным, словно она вдруг оказалась где-то под потолком и теперь бесстрастно наблюдала за девушкой в траурном платье, которую мужчина прижимал к стене. Эта девушка была похожа на неё, носила её имя и подчинялась движениям её тела, однако сама Амалия словно не имела к ней никакого отношения.

Мама с отцом лежат в земле, а ты целуешься с мужчиной, который даже не пришёл на похороны. Просто потрясающе.

Мысль полоснула остро, но тут же потонула в густом тумане оцепенения, потому что, когда Лориан коснулся губами её шеи, Амалия сама выгнулась навстречу. Кулон, оказавшийся между его дыханием и её кожей, внезапно раскалился, и почти одновременно по венам разлилось желание — тягучее, мучительное, слишком сильное, чтобы принадлежать ей целиком. Оно подавляло волю, затмевало стыд и заставляло тело тянуться к нему.

Лориан рванул ткань, и платье с сухим треском разошлось, обнажая плечо, ключицы и грудь. Холодный воздух коснулся разгорячённой кожи, заставив Амалию вздрогнуть, однако сильнее холода оказался внезапный стыд, когда она увидела у своих ног скомканную чёрную ткань. Ещё недавно в этом платье она стояла у могилы родителей, слушая, как комья сырой земли ударяются о крышки гробов, а теперь оно лежало на полу — разорванное, испачканное и ненужное, и в этом унижении ей чудилось беспощадное отражение самой себя.

Тело продолжало откликаться, хотя душа оставалась безучастной, но теперь Амалии казалось, что душа уже ничего не решает, потому что она собственными руками убила её в тот день, когда получила письмо от Грегора и, дочитав первые строки, почувствовала, как привычный мир рушится, оставляя после себя лишь пустоту. От неё сохранилась только плоть — упрямая, живая, равнодушная к горю и стыду, — и сейчас эта плоть отчаянно искала забвения, желая хотя бы ненадолго вытеснить память о родителях, одиночестве и доме, куда ей больше не к кому было возвращаться.

Поэтому Амалия не сопротивлялась, позволяя Лориану заполнять собой всё пространство вокруг, заглушать мысли дыханием, поцелуями и прикосновениями, в тщетной надежде, что вместе с расстоянием между их телами исчезнет и чёрная пустота внутри неё. Он подхватил её на руки и отнёс к дивану, и на этот раз между ними не осталось ничего от прежней, выверенной почти до совершенства нежности: только лихорадочная поспешность, сбившееся дыхание и его имя, которое Амалия кусала губами, лишь бы не произнести вслух.

Когда всё закончилось, они долго лежали в тишине, нарушаемой только их постепенно выравнивавшимся дыханием. Амалия смотрела в темноту и чувствовала, как мимолётное тепло покидает тело, а на его место медленно возвращаются стыд, одиночество и та самая пустота, от которой она пыталась спастись. Лориан лежал рядом, близкий настолько, что она ощущала жар его кожи, но в то же время казался недосягаемо далёким, и между ними, несмотря на эту близость, уже разрасталось молчание, похожее на ещё одну могилу.

— Не ищи правду, — сказал он. — Не пытайся узнать, кто убил твоих родителей. Это принесёт только новую боль.

Амалия промолчала: если она перестанет искать, придётся признать, что их больше нет, а к этому она пока не была готова. Закрыв глаза, она вскоре провалилась в тревожный, рваный сон. Лориан не спал, слушая, как Амалия сквозь слёзы зовёт маму и стискивает край его рубашки. Не обняв её, он осторожно высвободил руку, подошёл к столу и написал: «Всё готово. Следующий этап — через десять дней».

Вернувшись, профессор задержал взгляд на её осунувшемся лице и слипшихся от слёз ресницах, затем прикоснулся к бронзовому кулону, и пластина ответила тусклым багровым свечением.

«Ты думаешь, что сама выбрала меня», — подумал он, едва заметно усмехнувшись. «Пусть так и остаётся».

***

Кассиан ждал у северных ворот, прислонившись к промёрзшей стене, когда до рассвета оставалось ещё не меньше часа. Всю ночь он так и не сомкнул глаз, потому что стоило попытаться уснуть, как перед ним возникала Амалия — бледная, измождённая, с тенями под глазами и ненавистью во взгляде.

«Убирайся в свою Тьму. К своим убийцам».

Её голос раз за разом вспарывал память, а нить между ними отзывалась на каждое слово: дрожала, надрывалась, но продолжала жить. Лучше бы она исчезла, избавив Кассиана от ощущения, будто связь с Амалией медленно кровоточит где-то под рёбрами, пока он остаётся бессилен что-либо изменить — во всяком случае, пока.

Северные ворота, старше половины корпусов Академии, выглядели так, словно намеревались пережить и остальные. Ими пользовались лишь обозники, доставлявшие припасы, да студенты, которым лекции надоедали настолько, что даже перспектива быть пойманными в ближайшей таверне казалась заманчивым развлечением. Стражи здесь не было, магические печати на створках давно потускнели, а несколько рун окончательно угасли, поскольку их никто не обновлял годами. Впрочем, зачем охранять ворота, ведущие в лес, куда не осмеливались заходить даже звери?

Рин появилась из тумана так бесшумно, что Тьма внутри Кассиана встрепенулась прежде, чем он успел её узнать. Поверх одежды она накинула дорожный плащ глубокого пурпурного оттенка, по краю которого мерцала тонкая вышивка из защитных знаков, искусно вплетённых в узор. Капюшон лежал на её спине, а ветер вытягивал пряди из небрежного узла и бросал их на губы. Раздражённо убрав волосы за ухо, Рин взглянула на Кассиана и невольно задумалась, спал ли он вообще, хотя ответ читался на его лице.

Конечно, нет. Зачем спать, если можно всю ночь медленно изводить себя мыслями? Мужчины, чтоб их.

В сумрачном предрассветном свете он выглядел почти пугающе — бледный, небритый, с глубокими тенями под глазами, влажными от тумана волосами и расстёгнутым воротом рубашки, словно пришёл сюда прямиком из чьей-то постели.

— Ты вовремя, идём, лошади уже ждут.

— Какие лошади?

— Те, у которых четыре ноги и на которых обычно ездят верхом, хотя в Ноктурне, возможно, пользуются другим определением.

— Ты ведь не думаешь, что мы просто выйдем через главные ворота? Дежурные магистры заметят нас через пять минут, ещё через десять поднимут тревогу, а спустя четверть часа отчислят заочно, даже не вызывая на Совет.

Рин остановилась и медленно обернулась, а в её глазах блеснула усмешка.

— Я знаю тайный ход, которым Макото пользовался, когда сбегал на ночные тренировки.

— Откуда ты…

— Я менталист, Рейнард, — напомнила она, чуть склонив голову. — И знаю многое из того, о чём ты предпочёл бы молчать.

Кассиан молча двинулся следом, пока под ногами шуршала мокрая листва, а капли, срываясь с ветвей, падали на плечи, скользили по лицу и путались в волосах. Рин, не сбавляя шага, уверенно перешагивала через выступающие корни и обходила мокрые камни, словно знала эту тропу с детства, чувствуя Кассиана за спиной по сбившемуся дыханию, шороху мантии, цеплявшейся за ветви, и тяжёлым шагам по скользкой траве. Он, разумеется, не жаловался — гордый, упрямый и совершенно невыносимый.

Когда ветка хлестнула его по плечу, Рин, не оборачиваясь, бросила:

— Осторожнее.

— Ты могла предупредить.

— Я думала, великие маги Тьмы способны справиться с кустом.

Услышав его короткий, будто давно забытый смешок, она невольно улыбнулась.

Старый амфитеатр возник среди деревьев внезапно, словно лес до последнего скрывал его в своих зарослях. Здесь пахло сырой землёй, прелой листвой и камнем, годами не видевшим солнца.

Когда-то на этой арене проводили магические турниры и церемонии: трибуны заполнялись зрителями, заклинания рассекали воздух, а древние руны удерживали силу внутри каменного круга. Позже Академия разрослась, обзавелась новыми, просторными и безопасными аренами, оставив амфитеатр медленно разрушаться в одиночестве.

Ступени скрылись под мхом, трещины исказили лица каменных магов, стёрли глаза и надломили губы. Подойдя к дальней стене, Рин провела пальцами по шершавому камню, пока холодная влага пропитывала ладонь. Где-то здесь… Нащупав едва заметный выступ, она надавила, и внутри стены глухо щёлкнул механизм, после чего каменная плита бесшумно отступила в сторону, открывая узкий проход, откуда пахнуло холодом, пылью и застоявшейся магией.

— За мной, — ровно произнесла Рин и шагнула в темноту, прежде чем сердце успело выдать её громче, чем аура выдавала Кассиана.

Он последовал за ней в низкий, тесный и сырой тоннель, чьи стены затянула плесень, а с потолка мерно стекала вода, просачиваясь сквозь одежду и холодными струйками пробираясь по коже.

— Долго ещё? — спросил Кассиан.

— Час, если не заблудимся, — ответила Рин, не оборачиваясь. — У выхода нас ждут неприметные серые лошади.

— Кто их подготовил?

— Я, — после короткой паузы ответила Рин. — У менталистов есть свои способы договариваться с людьми, не читая мыслей и не вторгаясь в сознание, а всего лишь… убеждая.

Кассиан хотел уточнить, что именно она подразумевает, однако промолчал, заметив впереди тусклый свет, который постепенно разгорался, обозначая близкий выход. Выбравшись на поверхность, они с облегчением вдохнули холодный, напоённый влагой воздух, после чего Рин вскочила в седло, а Кассиан последовал её примеру. Вскоре они уже скакали на восток, туда, где над горизонтом бледнело предрассветное небо и где их, возможно, ожидала правда.

***

Лапидия встретила их холодом и сухим запахом пыли, а дом Брандтов, укрывшийся в глубине квартала ремесленников, — заколоченной дверью и красной лентой с печатью на косяке: «Место преступления. Вход воспрещён». Рин подошла ближе и провела пальцами по печати; её тонкая, бледная рука с идеально подстриженными ногтями едва заметно дрожала.

— Её уже снимали, — тихо произнесла она, не оборачиваясь. — Ищейки работали здесь три дня, по крупицам восстанавливая картину событий, однако обнаружили лишь то, что хотели увидеть: следы Тьмы и отпечатки чужой магии, которых оказалось достаточно для нужных выводов.

Рин извлекла из сумки тот самый кристалл памяти, который показывала в Академии. Поднеся его к дверному косяку, она зажмурилась, и Кассиан заметил, как напряглось её лицо, как вокруг глаз пролегли тонкие морщинки, а сжимающие кристалл пальцы побелели от усилия. Так прошло несколько минут, прежде чем Рин открыла глаза.

— Кристалл чувствует множество следов: ищейки, любопытные соседи, заглядывавшие в окна, пока стражники пытались их отогнать. За последние две недели через этот порог прошли десятки людей, но один след… — Она снова закрыла глаза, и в тусклом, угасающем свете её лицо сделалось почти прозрачным. — Один след не похож на остальные.

— Кому он принадлежит?

— Не знаю, потому что кристалл не различает лиц, а видит лишь магию. И эта магия не относится ни к Свету, ни ко Тьме, ни к Стихиям, Разуму или Жизни; она иная, гораздо более древняя, словно не принадлежит ни одному из Шести Путей.

— Магия, существовавшая до появления факультетов?

— Или до основания самой Академии, — ответила Рин, убирая кристалл в карман накидки. — Нам придётся войти, потому что лишь на месте убийства он сможет увидеть само событие, а не его отголоски.

— Дверь опечатана.

— Печать можно обойти: она поставлена не для защиты, а для устрашения, чтобы отпугнуть любопытных. Правда, если нас поймают, то отчислят или придумают наказание похуже.

Кассиан криво усмехнулся.

— Меня и без того считают убийцей, а мою магию — проклятой, поэтому хуже нынешнего положения едва ли что-то может быть. Впрочем, если я ошибаюсь, мне не привыкать.

Рейнард подошёл к двери и положил ладонь на печать, под которой тотчас заклубилась Тьма. Она обвила красную ленту, точно змея, сдавила её и с тихим шипением заставила истончиться, побледнеть, а затем исчезнуть, оставив на косяке лишь чёрный след.

Дверь со скрипом отворилась, и Кассиан замер на пороге, чувствуя, как внутри, там, где пульсировала связывающая его с Амалией нить, разгорается боль.

— Рейнард, не отвлекайся, — голос Рин вернул его к реальности.

— Я собираю информацию: зрительную, тактильную, обонятельную — всё, что поможет нам добраться до правды.

— Собираешь информацию, — без тени улыбки повторила Рин. — Тогда иди за мной и ничего не трогай без разрешения.

Она двинулась вперёд бесшумно, словно кошка, скользящая по собственной тени, а Кассиан последовал за ней, стараясь ступать по тем же половицам, чтобы не выдать их присутствие скрипом.

Спальня родителей оказалась маленькой и тесной, с таким низким потолком, что даже Кассиану, далеко не самому высокому среди студентов, приходилось пригибаться. Кровать, тумбочка, старый шкаф с покосившейся дверцей — вся скудная обстановка тонула в полумраке, а на половицах чернели въевшиеся пятна засохшей крови.

Рин подошла к кровати, извлекла кристалл и замерла, прислушиваясь к тому, что сохранили стены.

— Они умерли здесь почти одновременно: отец — первым, мать — через несколько секунд. Отец проснулся первым, возможно, от сквозняка или звука шагов… Нет, я чувствую другое: за несколько дней до смерти он узнал нечто опасное, из-за чего перестал спать по ночам, а убийца боялся, что тот расскажет правду дочери. Или уже успел рассказать.

Рин снова зажмурилась, прижав кристалл к груди.

— Убийц было двое, и оба знали своё дело: они не оставили магических следов, только пятна крови и запах серы, который давно выветрился. Но один из них замешкался на пороге на секунду или две, о чём-то подумал, и кристалл сохранил этот миг.

— О чём? — прошептал Кассиан.

— Мысли кристаллам неподвластны, однако убийца смотрел на маленький серебряный значок, брошенный на пол перед уходом: волк на чёрном поле. Его оставили, чтобы направить подозрения в нужную сторону.

— Подстава, — выдохнул Кассиан без злости, с одной лишь усталостью. — Кто-то хотел, чтобы обвинили Тьму, мой факультет, меня и всех, кто носит чёрные мантии и привык жить в тени.

— Да, но он допустил ошибку, потому что вместе со значком оставил здесь частицу себя — своей магии, своей сущности. — Рин открыла глаза. — Я чувствую её, хотя не вижу ни лица, ни имени; она не принадлежит ни Тьме, ни Свету, ни Стихиям, а исходит откуда-то ещё — из места, о котором в Академии не говорят.

И тут Кассиана осенило: о подобной магии Рейнард слышал лишь однажды. Стоило ему закрыть глаза, как из памяти всплыло не лицо, а материнский голос, который он столько лет пытался забыть, потому что каждое воспоминание о нём бередило незажившую рану. Когда-то этот голос пел ему колыбельные, и Тьма за окном оставалась всего лишь тьмой, а не древним голодным зверем, дожидающимся своего часа. Мать рассказывала ему о зловещих магах, охотившихся на «пустых»: они бродили по улицам Тенеграда и похищали слабых, беспомощных детей, чья магия ещё не пробудилась, а аура была слишком хрупкой, чтобы сопротивляться.

— Орден, — произнёс Кассиан. — Я слышал о них только в легендах, которыми пугают детей Тьмы, чтобы даже им было чего бояться. Говорили, что охотники на пустых не похожи на обычных магов, поскольку их сила не принадлежит ни одному из Шести Путей.

Рин застыла, не сводя с него напряжённого взгляда.

— Их невозможно увидеть или услышать, а любой щит для них бесполезен, потому что защищает лишь от известной магии. Их сила иная, чуждая; она не оставляет следов, только пустоту и запах серы. Мать говорила, что, почувствовав его, нужно бежать, не оглядываясь и не пытаясь понять, что приближается.

— Ты думаешь, это они?

— Они единственные подходят под описание, — ответил Кассиан. — Магия, которой не обучают в Академии, следы, недоступные кристаллам, убийцы, не оставляющие улик, и охота на пустых.

— На Сосудов, — поправила Рин.

— На Сосудов, — эхом отозвался он.

— Значит, родители Амалии погибли потому, что она Сосуд? — Рин прищурилась, невольно сильнее сжав кристалл.

— А ты веришь в подобные совпадения? — Кассиан шагнул ближе, понижая голос до шёпота. — Орден что-то задумал, и, возможно, убийство в Академии тоже их рук дело. Они намеренно подставляют Тьму, словно хотят натравить на нас Свет.

— Если это правда, если Орден действительно хочет стравить Свет и Тьму… то они уже начали. Они создают хаос, разжигают ненависть. Если Свет и Тьма начнут войну, Орден останется в тени — и соберёт плоды.

— Но зачем? — Кассиан сжал кулаки. — Что им даст война Шести Путей?

— Власть, — отрезала Рин. — Абсолютная власть над миром, в котором две могущественные силы уничтожат друг друга, а Сосуд станет оружием в руках победителя. — На мгновение умолкнув, она взглянула Кассиану прямо в глаза. — Рейнард, нам нужны доказательства, потому что одних ощущений недостаточно: необходимо найти нечто, что можно предъявить Совету, невозможно подделать и уже не получится игнорировать.

— И где мы это найдём?

— В Академии, где убили студента. Если там побывал Орден, он оставил те же следы: чуждую магию, запах серы и отпечатки, которых не должно существовать. — Рин поднесла кристалл к лицу, и в его глубине на мгновение вспыхнул алый отблеск. — Он чувствует их даже на расстоянии, однако, чтобы понять, кому они принадлежат, нужно подойти ближе.

— Ты предлагаешь проникнуть на место преступления, охраняемое магистрами Разума, до сих пор запечатанное и патрулируемое каждый час? — Кассиан провёл рукой по влажным волосам, пытаясь осознать масштаб её безумной затеи. — Это самоубийство.

— Я предлагаю найти правду, — ответила Рин, убирая кристалл в сумку и затягивая ремешок; металлическая застёжка щёлкнула, словно поставив точку в их споре. — Уходим, потому что здесь нас больше ничего не держит: стены этого дома перестали шептать, половицы умолкли, а всё остальное ждёт нас в Академии.

Они приблизились к Академии на рассвете, когда восточный край неба уже налился розовым светом, а первые солнечные лучи скользнули по шпилям башен, позолотив их острые грани. Кассиан и Рин шли вдоль стены, укрываясь в тени старых вязов; их плащи покрывала дорожная пыль, сапоги — грязь Лапидии, а на усталых лицах застыла решимость.

— Знаешь, — Кассиан поднял взгляд к небу, где последние звёзды растворялись в свете нового дня, — правда похожа на рассвет: её можно задержать, спрятать за тучами, но она всё равно наступит, и чем дольше её скрывают, тем ярче она вспыхивает.

— Красиво сказано, Рейнард, и совсем на тебя не похоже, — усмехнулась Рин, поправляя сползший с плеча капюшон. — Откуда такая мудрость, или это всё-таки заговорила Тьма внутри тебя?

— Так говорила моя бабушка.

— Когда я впервые тебя увидела, ты стоял у окна в крыле Тьмы, в этой же рубашке с оторванной пуговицей на рукаве, смотрел на дождь и курил, хотя это строго запрещено. Тогда я подумала, что передо мной типичный маг Тьмы — высокомерный, беспечный и не уважающий правила.

Кассиан замер, а затем тихо рассмеялся:

— И что же изменилось?

— Теперь я думаю, что ты просто дурак, — Рин повернулась к нему, и в её фиолетовых глазах мелькнуло подобие улыбки. — Дурак, который не умеет говорить о чувствах, прячет боль за насмешками и готов умереть за тех, кого любит, но не способен им в этом признаться.

— А ты способна?

— Нет, — честно ответила Рин. — Мы, Акияма, не умеем говорить о чувствах, зато умеем сражаться, хранить молчание и отвечать за тех, кто слабее. Но говорить… — Она умолкла, проведя ладонью по лицу, словно стирая невидимую усталость. — Этого мы так и не научились.

— Выходит, мы с тобой похожи.

— Не льсти себе, — фыркнула Рин. — Я хотя бы не курю в коридорах и не разбиваю тренировочные манекены в припадке ярости.

— Только потому, что не пробовала.

— И не собираюсь, поскольку у Акияма свои способы снимать напряжение, например медитация с мечом.

— Звучит угрожающе.

Рин рассмеялась тихо, и Кассиану вдруг стало легче, словно часть тяжести, которую он столько времени нёс на плечах, растворилась в предрассветном тумане. Они покинули тень деревьев, и впереди показались старые кованые ворота Академии с бронзовыми ручками, покрытыми зелёной патиной, за которыми ещё спал окутанный утренней дымкой замок.