Сосуд

— Ладно, я пойду, — произнесла она после долгой паузы, — но только потому, что не хочу вас подводить.

Амалия выбрала чёрное платье с длинными рукавами и высоким воротником, а волосы оставила распущенными, позволив им свободно лежать на плечах. Мила и Эльза облегчённо переглянулись, понимая, что одержали маленькую, но важную победу: Амалия согласилась быть рядом, пусть её траурный наряд и выглядел вызовом всей этой нарядной суете.

Двор уже заполнили студенты, которые смеялись, спорили и делились угощениями, будто рядом не бродил убийца. На ветвях деревьев, едва покрывшихся почками, висели прозрачные сферы с тёплым золотистым светом, который скользил по лицам и одежде, касался блёклой травы, уже тянувшейся к солнцу. Воздух пропитался запахами печёного мяса, свежего хлеба, корицы и мёда, а возле старой каменной ограды студент Жизни разливал из бочонков эль, собрав вокруг себя небольшую очередь. Амалия держалась в стороне, и её платье казалось чёрной прорехой в пёстрой праздничной картине. Мила и Эльза пытались втянуть её в разговоры, однако она отвечала невпопад, чувствуя себя здесь совершенно чужой.

Фонарики разгорались всё ярче, отражаясь в глазах студентов и создавая красивую, почти убедительную иллюзию беззаботности, но Амалию этот свет лишь раздражал. Она отвернулась от толпы, надеясь отыскать место, где можно спрятаться от чужих взглядов, однако повсюду натыкалась на улыбки и слышала смех — всё то, что сейчас казалось ей почти неприличным.

— Хочешь? — раздался рядом голос Милы, и её пальцы осторожно коснулись локтя Амалии.

В другой руке она держала кружку с тёмным, почти чёрным элем, покрытым тонкой полоской пены.

— Там ещё осталось, хотя, если не хочешь, можем найти что-нибудь другое.

Амалия отрицательно покачала головой, продолжая следить за праздничной суетой, которая казалась ей бессмысленной и какой-то ненастоящей. Эльза вернулась от столов с тарелкой пирожных и фруктов, но, заметив отрешённое лицо подруги, лишь тихо вздохнула, не решаясь снова лезть к ней с утешениями. Вскоре к ним подошёл Дэррил: его белая рубашка с закатанными рукавами выглядела небрежно, а русые кудри растрепались после танцев.

— Эльза, потанцуешь со мной?

Она охотно согласилась, и вскоре они уже затерялись среди кружащихся пар. Музыка неслась легко и стремительно, а Дэррил танцевал ужасно — сбивался с ритма, путал движения и наступал Эльзе на ноги, — но ни на мгновение её не отпускал. Он крепко держал девушку за талию, пока её пальцы лежали на его плече, и вместе они двигались в собственном, нелепом, зато удивительно искреннем ритме, заставлявшем Эльзу смеяться так заразительно, что её лицо словно светилось изнутри. Вскоре возле Амалии и Милы появился незнакомый парень, которого Амалия прежде не встречала в Академии; черноволосый, смуглый, с лёгкой улыбкой и живым взглядом, он явно намеревался развеселить хотя бы одну из них.

— Мила, — обратился он, слегка поклонившись, — позволишь пригласить тебя на танец?

Та вопросительно посмотрела на Амалию, словно боялась бросить её одну, хотя в глазах уже мелькнула надежда, и Амалия едва заметно кивнула: ну не привязывать же подругу к себе только потому, что у неё самой всё паршиво. Мила улыбнулась и приняла приглашение, после чего они с незнакомцем растворились среди танцующих, оставив Амалию наблюдать, как подруга кружится в чужих объятиях. Музыка продолжала греметь, однако для неё превратилась в глухой шум, от которого неприятно закладывало уши.

Пока подруги танцевали, Амалия решила немного пройтись, лавируя между столиками, кружащимися парами и смеющимися студентами. Миновав фонтан, чья холодная после зимы вода мерцала в свете магических фонарей, она неожиданно заметила Дормиэля, стоявшего у старого дуба, под голыми ветвями, на которых уже набухали первые почки. Белая рубашка и тёмные брюки подчёркивали его непривычно простой облик, а светлые волосы, почти серебряные в мягком сиянии, были аккуратно уложены, хотя одна упрямая прядь всё равно падала на лоб.

Амалия невольно остановилась, и Дормиэль, почувствовав её взгляд, повернул голову.

— Рунная леди, почему же ты одна? — спросил он с лёгкой улыбкой.

Она подошла ближе, впервые за вечер улыбнувшись по-настоящему.

— Уже не одна, а в компании прекрасного друга.

Улыбка Дормиэля стала шире, и он осторожно обнял её за плечи.

— Потанцуешь со мной?

— Ты только что вышел из лазарета, тебе вообще-то нельзя танцевать, — упрекнула Амалия, невольно всматриваясь в его всё ещё бледное лицо.

— Мне много чего нельзя, — усмехнулся светлый маг, — но, если сегодня я с тобой не потанцую, буду жалеть до конца жизни, которая, судя по всему, может оказаться не такой уж долгой.

— Идиот, — пробормотала она, легонько толкнув его в бок.

Дормиэль рассмеялся и протянул руку, а Амалия вложила в неё свою ладонь. Они встали под дубом, вдали от шумных пар, где музыка звучала тише, а рассеянный свет фонарей прятал их в уютном полумраке.

Пока они медленно двигались в такт, всё вокруг будто отступило, оставив лишь музыку, его тёплые руки и редкое чувство, что прямо сейчас ей не нужно ни о чём беспокоиться. Напряжение понемногу отпускало тело, дыхание становилось ровнее, и Амалия позволила себе хотя бы ненадолго забыть о боли, потерях и тревогах, просто оставаясь в объятиях человека, который смотрел на неё с искренней заботой.

Весенний праздник был в самом разгаре, когда декан факультета Стихий поднялся на каменное возвышение в центре двора, и толпа мгновенно затихла, предчувствуя нечто важное. В его ладонях вспыхнул зелёный огонь, похожий на молодую траву, а затем, переливаясь золотом, коснулся дров в очаге и обратил их в изумрудное пламя. Декан произнёс слова на древнем наречии, после чего студенты начали бросать в огонь сухие ветви, прощаясь с зимой. Пламя жадно пожирало их, разгоралось всё ярче, а затем успокоилось, став ровным и тёплым.

На возвышении появились студенты факультета Жизни, рассевшиеся полукругом, и темноволосый парень с тонкими нервными пальцами взял лютню. Первая нота упала в тишину, словно капля в воду, а вслед за ней зазвучала песня не о яркой весне с цветами и смехом, а о той, что рождается из боли после бесконечной зимы. Он пел о тающем снеге, чёрной земле и первых ростках, пробивающихся сквозь холод, напоминая, что даже самая упрямая боль однажды отступает. Амалия сжимала пальцами край плаща, ощущая, как учащается дыхание и что-то внутри болезненно оживает, а выступившие слёзы даже не пыталась скрыть. Когда песня закончилась, тишину разорвали сначала робкие, а затем оглушительные аплодисменты.

С наступлением темноты студенты факультета Стихий вышли во двор, окружённые парящими факелами, которые выписывали узоры под музыку из невидимых источников. Пламя меняло цвета от янтарного до серебряного, от глубокого синего до ослепительно-белого, складываясь в картины, будто жившие собственной жизнью. Между огнями скользили танцоры в масках, плавные и точные, словно древние духи, спустившиеся напомнить людям, что всё ещё не кончено. Их руки чертили невидимые знаки, тела изгибались в такт мелодии, а отражённое в глазах пламя делало их почти нереальными, отчего Амалия не могла отвести взгляд, хотя от этой красоты внутри становилось одновременно легче и больнее.

В центре площади вспыхнул ритуальный круг, созданный старшекурсниками факультета Стихий с помощью древней магии, передававшейся из поколения в поколение. Пульсируя в такт музыке, он стал живым сердцем праздника, вокруг которого собрались заворожённые студенты.

Кульминацией вечера стали прыжки через пламя: самые смелые взмывали над огнём, позволяли ему скользнуть по телу и приземлялись невредимыми, смеясь от восторга. С неба осыпались магические искры, которые путались в волосах и таяли на раскрытых ладонях, пока хор выводил древнюю песню, вплетая голоса в гул ветра и треск пламени.

К полуночи праздник начал угасать: музыка становилась тише, пары расходились, а уставшие студенты факультета Жизни лениво перебирали струны арф. И вдруг раздался крик — такой жуткий, что внутри всё мгновенно заледенело. Музыка оборвалась, скрипач выронил смычок, и тот с жалобным звоном покатился по траве, пока замершая толпа вслушивалась в наступившую тишину. Крик донёсся из башни Тьмы, и Амалия даже не поняла, как сорвалась с места. Дормиэль бежал рядом, тяжело и прерывисто дыша; на мгновение его пальцы коснулись её локтя, словно он хотел остановить девушку, однако почти сразу отпустил, понимая, что сейчас это попросту бесполезно.

В башне Тьмы царила гнетущая суета: на верхних этажах, куда спешила Амалия, студенты переговаривались испуганно и слишком громко, будто пытались заглушить собственный страх. По коже девушки ползли мурашки, сердце билось где-то в горле, а рядом неотступно бежал Дормиэль, чьё тяжёлое дыхание пробивалось сквозь тревожный гул.

Дверь комнаты Дориана Вейна была распахнута настежь, словно кто-то намеренно оставил случившееся на всеобщее обозрение. Взгляд невольно метнулся в центр комнаты, где в петле безвольно раскачивалось тело Дориана, облачённое в чёрную мантию факультета Тьмы; лицо застыло в предсмертной гримасе, а остекленевшие глаза будто обвиняли каждого, кто переступал порог.

У Амалии подкосились ноги. Хотя она и не знала Дориана близко, он меньше всего походил на человека, способного так сдаться: в нём всегда чувствовались воля и упрямое желание жить, поэтому мысль о самоубийстве казалась чудовищно неправильной.

Дормиэль успел подхватить её, а затем заслонил собой, тихо приказав:

— Не смотри, пожалуйста, отвернись.

Но Амалия, как ни старалась, не могла отвести взгляд от босых грязных ступней с посиневшими пальцами, серой задравшейся рубашки, открывавшей впалый живот, и толстой верёвки, глубоко врезавшейся в почерневшую, лопнувшую кожу шеи. В комнате всё кричало о борьбе: свитки валялись по полу, стол был опрокинут, разбитая чернильница растеклась тёмной лужей, а на стене кровью вывели слова, от которых у Амалии внутри всё похолодело:

«Я не убийца. Меня подставили. Светлые скрывают правду».

В комнату ворвался декан факультета Тьмы и застыл на пороге, переводя взгляд с тела на разгромленную мебель и кровавую надпись, а его и без того бледное лицо стало почти серым. Он понимал смысл послания и уже представлял, чем эта смерть обернётся для всего факультета. Следом появилась декан Света, которая, едва прочитав слова на стене, поджала губы и ледяным тоном произнесла:

— Это ложь и откровенная провокация.

— Провокация? — взорвался декан Тьмы, чьи чёрные глаза вспыхнули яростью, а на щеках проступили багровые пятна. — Мой студент висит в петле, оставив сообщение о том, что его подставили, а вы переживаете из-за провокации?

— Я переживаю из-за попытки посеять хаос в Академии и заодно очернить факультет Света, — парировала она, шагнув вперёд.

Тем временем в комнату начали протискиваться преподаватели и студенты, которые, увидев тело и кровавые слова, испуганно замирали, так что тесное помещение быстро наполнилось тяжёлым дыханием и нервным шёпотом.

— Оцепить комнату и никого не впускать, — приказал декан Тьмы, резко обернувшись к собравшимся. — К уликам не прикасаться.

***

Кабинет ректора располагался на вершине центральной башни, и из его окон открывался вид на серую, промокшую Академию, над которой тяжело свисали факультетские флаги, не способные расправиться даже под слабым весенним ветром. Город-школа, возведённый на костях древней магии, теперь напоминал старого зверя, чьи раны давно перестали заживать.

На столе лежал тонкий, почти прозрачный лист с гербом Академии, и ректор смотрел на него уже третий час, хотя написанные собственной рукой слова по-прежнему казались чужими. Буквы расплывались и теряли смысл, поэтому он потёр переносицу, моргнул и снова склонился над текстом.

«Я, Николас Фарн, ректор Академии Шести Путей, прошу принять мою отставку…»

Перечитав написанное, он недовольно покачал головой: слишком сухо и официально, хотя вряд ли кто-то ждал от него поэзии. Когда тридцать лет сидишь в одном кресле, окружающие перестают видеть в тебе человека, превращая в функцию, в часть интерьера, которую однажды просто заменят из-за ненадобности.

Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза, и в темноте перед ним пронеслись картины последних месяцев. Сначала появился Сосуд — рыжеволосая девочка, приехавшая в Академию с наивной мечтой о магии, но встретившая здесь лишь страх. Он не сумел ни защитить её, ни обучить, а Совет Шести Путей после этого отчитал его, словно провинившегося мальчишку. Потом произошло убийство: студент Света лежал в луже крови в крыле Тьмы. Факультеты обвиняли друг друга, студенты устраивали стычки, а он оказался бессилен навести порядок, хотя поначалу ещё верил, что расследования, допросы и кристаллы памяти помогут найти виновного. Однако правда ускользала, как вода сквозь пальцы, оставляя после себя лишь грязь и пустоту, пока Академия трещала по швам, а факультеты готовились сорваться в настоящую войну, начало которой он даже не мог толком объяснить. Теперь случилось самоубийство, а предсмертная записка обвиняла светлых, и ректор сжал кулаки, чувствуя, как Академия окончательно высыпается из его рук.

«Я больше не могу, потому что стар, устал и уже не верю в то, что делаю».

Он снова посмотрел на бумагу, где шесть строк перечёркивали тридцать лет его жизни, но понимал, что другого выхода не осталось: Академии требовались новое руководство, свежие идеи и сила, которой у него больше не было.

Услышав стук, ректор выпрямился и отложил перо.

— Войдите.

Декан Тьмы вошёл бесшумно, словно сотканная из сумрака тень, и замер на пороге, заложив руки за спину. Его чёрные глаза быстро осмотрели кабинет, задержавшись сначала на лежавшей посреди стола бумаге, затем на дрожащих руках ректора и его осунувшемся, болезненно-бледном лице.

— Садись, — произнёс Николас, указав на стул напротив.

Когда декан сел, ректор пододвинул к нему лист.

— Я подал в отставку, и уже завтра прошение отправят в Совет Шести Путей. Я больше не могу, Верназ, потому что этот груз мне уже не удержать.

Декан Тьмы взял бумагу и пробежал глазами по строчкам, сохраняя привычно бесстрастное выражение лица, однако Николас заметил, как дрогнули его пальцы, сжимавшие край листа.

— Ты не виноват, Николас.

— Знаю, — ректор устало покачал головой. — Но это не меняет того, что я не справился и больше не способен удерживать Академию. Мои плечи слишком стары и уже трещат под её тяжестью, а если я останусь, то сделаю только хуже, потому что начну принимать решения, за которыми потянутся новые смерти. У меня больше нет сил отличать правду от чужой лжи, Верназ, и теперь я хочу лишь одного — чтобы меня наконец оставили в покое.

Николас опустил голову, и его плечи задрожали, хотя он не плакал: слёзы закончились много лет назад, высохнув под тяжестью бессонных ночей и бесконечных отчётов. Декан положил прошение на стол, но его пальцы на мгновение задержались на краю листа, словно он пытался подобрать нужные слова и никак не мог, после чего всё же поднялся.

— Ты всегда был честным человеком, — сказал Верназ, глядя на ректора сверху вниз, — и мне будет тебя не хватать.

Николас Фарн ответил горькой усмешкой.

— Мне тебя тоже.

— Береги себя, Николас.

Декан Тьмы развернулся и покинул кабинет, оставив дверь приоткрытой, а ректор ещё долго слушал его шаги, растворявшиеся в залитом светом коридоре. Оставшись один, старик смотрел на прошение, собственную подпись и печать, чувствуя, как с плеч медленно, почти неохотно спадает тяжесть.