Сосуд

— Ладно, но держите меня в курсе, потому что совсем выпадать из игры я не собираюсь.

— Рейнард, если я узнаю, что ты поднялся раньше времени, то лично уложу тебя обратно, даже если придётся применить магию Разума, — предупредила Рин.

Кассиан усмехнулся слабо, но искренне:

— Ты всегда умела угрожать красиво, Акияма.

Эльза уже стояла у двери, нетерпеливо теребя край мантии и поглядывая в коридор, где их ждали новые загадки и улики, способные привести к правде.

— Мы идём или собираемся провести здесь весь день?

Рин кивнула и направилась к выходу, но Кассиан вдруг приподнялся на локте, тут же поморщившись от боли:

— Амалия… Что с ней?

— Она сейчас с Дормиэлем в лазарете, потому что он тоже пострадал во время ритуала.

— Этот светлый… — прорычал Кассиан, до боли сжимая кулаки. — Я его убью, как только увижу!

Рин быстро подошла и мягко, но настойчиво заставила его снова лечь.

— Успокойся, тебе нельзя волноваться, а со всем остальным мы разберёмся, когда ты поправишься.

***

По коридорам Академии ползли тревожные слухи: все уже знали, что случилось нечто из ряда вон выходящее и Амалия Брандт снова оказалась на грани отчисления, только на этот раз всё было по-настоящему серьёзно. В Зале Совета царил холод, хотя огонь в камине изо всех сил пытался согреть каменные стены. Амалия стояла перед длинным столом, за которым заседали двенадцать членов Совета: ректор расположился в центре, деканы и преподаватели — по обе стороны, а перед ними лежали документы с её делом.

— Решением комиссии мисс Брандт отчисляется с правом восстановления не ранее чем через три года, поскольку признана угрозой безопасности студентов, — голос ректора дрогнул под тяжестью момента.

Амалия сжала кулаки, ведь она знала, что всё закончится именно так, и всё же, услышав приговор, почувствовала, как внутри что-то оборвалось.

Внезапно двери распахнулись, и на пороге появилась невысокая, почти хрупкая женщина с седой косой, напоминавшей змею, и серыми, словно лёд замёрзшего озера, глазами, от которых хотелось спрятаться. Вместо академического облачения на ней была алая бархатная мантия, расшитая серебряными рунами, пульсировавшими в такт её дыханию, а на груди поблёскивала эмблема Совета Шести Путей — шесть переплетённых колец, окрашенных в цвета факультетов.

— Какая удача, а я как раз надеялась застать вас всех здесь.

Ректор медленно поднялся, и Амалия впервые увидела его настолько растерянным, будто перед ним возник призрак.

— Леди Ирена? Вас не было в Академии уже двадцать лет.

— Двадцать два, — поправила женщина с лёгкой усмешкой. — Я считала и, признаться, надеялась, что за это время вы научитесь хоть чему-нибудь новому.

Она направилась к центру зала, а стражники у дверей даже не шелохнулись, провожая её взглядами, в которых благоговение смешивалось со страхом.

— Я прибыла по поручению Совета Шести Путей и ожидала увидеть здесь настоящее чудо — первый Сосуд за тысячу лет, девушку, которая родилась без магии, но способна вместить её целиком! — Леди Ирена посмотрела на Амалию. — Вместо этого я вижу перепуганного ребёнка, которого вы решили выставить за дверь лишь потому, что он ошибся, хотя сами даже не попытались его чему-нибудь научить.

Декан Света хотела возразить, однако одного взгляда леди Ирены хватило, чтобы она промолчала.

— Сосуд — не угроза, а возможность, но вы, вместо того чтобы помочь ей обуздать собственную природу, предпочли избавиться от неудобной проблемы.

— Она нарушила устав… — начал ректор.

— Устав? — усмехнулась леди Ирена. — Вы говорите о правилах, написанных магами, которые ничего не знали о Сосудах и создавали их для обычных студентов, тогда как она уникальна. Ваша задача — не наказывать тех, кто отличается, а учить их; это, если вы вдруг забыли, и называется образованием, ректор.

Леди Ирена медленно повернулась к Амалии, и её серые глаза будто проникли под кожу, добираясь до мыслей, которые девушка прятала даже от самой себя.

— Ты — Сосуд, а не пустышка и не угроза, поэтому не должна бояться того, что способна вместить магию всего мира.

Амалия попыталась сглотнуть, но пересохшее горло словно сдавило изнутри.

— Я не знаю, как…

— Зато я знаю о тебе больше, чем ты думаешь, дитя. Совет Шести Путей берёт тебя под защиту, и если кто-нибудь из вас, — она обвела взглядом оцепеневших членов Совета Академии, — посмеет причинить ей вред, то столкнётся не только со мной, но и со всей силой Высшего Совета.

Вновь посмотрев на Амалию, Ирена едва заметно улыбнулась, отчего у той по спине пробежал холодок.

— Мы ещё встретимся, Амалия Брандт, и тогда поговорим о твоём прошлом, будущем и о том, кем ты являешься на самом деле.

Ректор медленно опустился на стул, и на его побелевшем лице читалось желание сделать вид, будто ничего из ряда вон не произошло.

— Заседание окончено, мисс Брандт остаётся в Академии, а вопрос об отчислении считается закрытым. Вы свободны.

Амалия вышла в коридор, почти не ощущая подкашивающихся ног, и, когда стены поплыли перед глазами, прислонилась к холодному камню, вытягивавшему из неё последние силы. Она закрыла глаза, пытаясь понять, что, чёрт возьми, сейчас произошло.

Кем была эта загадочная леди Ирена и почему говорила о прошлом Амалии так уверенно, словно знала о нём куда больше, чем сама Амалия?

***

Эльза шла по пустому коридору на встречу с Рин, сжимая в кармане маленький бронзовый ключ, который незаметно сняла со связки библиотекаря, помогая разбирать старые каталоги. Шум в конце коридора она услышала издалека: сначала донеслись громкие, злые голоса, затем крики и топот множества ног, гулким эхом отражавшийся от каменных стен. Ускорив шаг и обогнув угол, Эльза увидела толпу в белых, синих и зелёных мантиях, тесным кольцом окружившую одного человека, прижатого к стене. На нём была чёрная мантия. Дориана Вейна, пятикурсника с факультета Тьмы, Эльза знала лишь понаслышке: тихий и незаметный, он редко появлялся в столовой, избегал общих мероприятий и почти всё время проводил в библиотеке или своей комнате. Говорили, что он талантливый алхимик, достаточно сильный, чтобы получить место в лаборатории профессора Грома, но слишком неамбициозный, чтобы кого-то всерьёз заинтересовать. Он не искал ни друзей, ни врагов, предпочитая существовать в собственной реальности, и именно поэтому оказался идеальной мишенью.

— Сознавайся! — выкрикнул студент Света, чьё лицо исказила ярость. — Мы знаем, что это ты!

— Я никого не убивал! — голос Дориана дрожал, хотя он отчаянно пытался сохранить достоинство, которого никто не имел права его лишать. — Я ничего не делал!

— Врёшь! — заорал другой студент, толкнув его в плечо. — Чёрная тварь, вы все одинаковые: убиваете наших, а потом строите из себя невиновных!

Дориан пошатнулся, однако удержался на ногах, сжимая кулаки, но не пытаясь защищаться, будто понимал, что любое сопротивление лишь сделает хуже.

Эльза не стала раздумывать и просто встала между ним и разъярённой толпой, а справа бесшумно появилась Рин.

— Вы слышали его, — Эльза старалась говорить уверенно. — Он никого не убивал, так что разошлись. Сейчас же.

Вперёд выступил широкоплечий студент Света с тяжёлой квадратной челюстью, в котором Эльза сразу узнала Ланса — третьекурсника, искренне считавшего, что цвет мантии даёт право унижать тех, кто якобы ниже. Именно он травил Амалию в столовой в первые месяцы учёбы и всегда оказывался впереди, когда намечалась очередная мерзкая разборка.

— А ты вообще кто такая, чтобы нами командовать? — прорычал он, глядя на Эльзу. — Ты с факультета Рун, серая мразь, так что вали в свою башню, черти каракули и не лезь в дела Света.

— Я — та, кто видит, что вы творите, — ответила она, и голос её зазвенел, как натянутая струна. — Вы не судьи и не палачи. Вы просто трусы!

Ланс шагнул вперёд, сжимая кулаки, однако Эльза не отступила и выдержала его взгляд с такой спокойной уверенностью, что он невольно замешкался. Вероятно, Ланс ожидал увидеть страх, но, не заметив его, впервые усомнился в собственном превосходстве. Воспользовавшись паузой, Рин приблизилась к студентам, обведя их взглядом, в котором ледяная вежливость ощущалась опаснее открытой угрозы.

— Если кто-нибудь из вас ещё раз поднимет руку на студента факультета Тьмы без доказательств его вины, я лично прослежу, чтобы ваши имена появились в дисциплинарном журнале, — произнесла она почти ласково. — Вы действительно этого хотите?

Угроза подействовала: Ланс отступил, пробормотав, что «это ещё не конец» и «Свет не прощает убийц», однако прежней уверенности в его голосе уже не было. Вслед за ним рассеялась и толпа, растворившись в коридорах Академии; шёпот и проклятия ещё некоторое время отражались от каменных стен, но приблизиться к Дориану больше никто не осмелился.

Когда последний обвинитель скрылся за поворотом, Эльза наконец выдохнула, только теперь осознав, что всё это время стояла, словно погружённая под воду. Рин тем временем протянула Дориану руку и помогла подняться, чувствуя, как под её пальцами дрожат его плечи; в глазах юноши блестели слёзы, которые он тщетно пытался скрыть.

— Возвращайся в общежитие и сегодня никуда не выходи, — тихо велела она.

— Почему вы вступились за меня, если даже не знаете?

— Мне не обязательно знать тебя, чтобы понимать: без доказательств никто не имеет права объявлять тебя виновным.

Дориан благодарно кивнул и, всё ещё пошатываясь, направился к общежитию Тьмы, а Рин, проводив его взглядом, повернулась к Эльзе.

— Ты как?

— Нормально, хотя я ненавижу, когда толпа решает судьбу человека лишь потому, что ей нужен виновный, — ответила она, стараясь унять внутреннюю дрожь.

— Я знаю, но мы сможем это остановить, если доберёмся до правды.

— Тогда не будем заставлять архивы ждать, — Эльза попыталась вернуть голосу лёгкость. — Кассиан наверняка уже извёлся от нетерпения, пока мы здесь спасали магов Тьмы.

Десять минут спустя девушки уже пробирались по коридорам центрального корпуса.

— Дэррил так растерялся, когда я наплела ему о подготовке к занятию по ментальной защите в твоей комнате, что даже не стал ничего уточнять, — шепнула Эльза. — Надеюсь, узнав правду, он не слишком разозлится.

— А Макото ворчит, будто я постоянно пропадаю на индивидуальных тренировках, хотя последний раз была там две недели назад.

Переглянувшись, девушки едва слышно рассмеялись, стараясь не выдать своего присутствия.

В конце коридора их встретила массивная дверь из чёрного дерева, украшенная витиеватой бронзовой чеканкой, чьи древние символы поблёскивали в свете, сочившемся из-под порога.

— Ключ, — напомнила Рин, и Эльза извлекла из-за пазухи украденную связку.

За дверью открылся огромный архив, где стеллажи поднимались к сводам и терялись во мраке, а толстый слой пыли вздрагивал от каждого шага, кружился в редких лучах из узких окон под потолком и оседал на мантиях, щекоча ноздри. Рин направилась к дальнему ряду, а Эльза последовала за ней мимо тысяч папок и свитков, хранивших тайны, способные изменить всё. Остановившись у древнего, затянутого паутиной стеллажа, Рин провела пальцами по корешкам пожелтевших фолиантов.

— Начнём с самых старых записей, — предложила Рин, вытаскивая тяжёлую папку. — Если Орден действует в Академии через Универсала, сведения о его дарах должны сохраниться в архивах.

Акияма раскрыла папку, подняв облако пыли, которое осело на её ресницах, а Эльза склонилась над пожелтевшими страницами, где среди выцветших чернил и стёршихся букв всё ещё различались имена и даты.

— Это список Универсалов за последнее столетие, чья Сфера загоралась дважды, — пояснила Рин, ведя пальцем по строкам.

Эльза всматривалась в длинные ряды имён, тонувшие в потускневших чернилах, чувствуя, как пыль щекочет ноздри. Большинство ничего ей не говорило, оставаясь лишь следами чужих судеб и даров, однако возле некоторых записей взгляд невольно задерживался. Они медленно перелистывали страницы: Блэквуд — Руны и Разум, отчислен в 678 году от Великого Раскола; Морроу — Руны и Разум, исчезла в 684-м; Вэнс — Руны и Разум, отчислен в 690-м; Хейл — Свет и Разум, переведена в 693-м; Брандт — Руны и Свет —н.в..

— Пятеро, — подытожила Эльза, почувствовав, как по спине пробежал холод. — У каждого обнаружилось нужное сочетание сил. Но Стефан не мог убить своих же родителей, поэтому уберём его из подозреваемых.

— Остальных отчислили, однако они могли вернуться — под чужими именами или даже под собственными, если кто-то помог им восстановиться, — ответила Рин.

Вторая папка раскрылась с тихим скрипом, и аккуратные строки рекомендательных писем постепенно сложились в тревожную картину.

— Профессор Арлан рекомендовал троих преподавателей, двое из которых оказались отчисленными студентами.

— Арлан читает у нас лекции и кажется совершенно заурядным, — задумчиво произнесла Эльза.

— Именно такие люди нередко скрывают самые мрачные тайны, — тихо заметила Рин, останавливая палец на следующем письме. — Здесь ещё одна рекомендация, на этот раз для Лориана Монтгомери, но, на сколько нам известно, он не Универсал.

«Лориан Монтгомери — талантливый рунный маг, способный передать свои знания новому поколению. Рекомендую восстановить его в должности преподавателя».

— Арлан рекомендовал и Вэнса, и Лориана, поэтому совпадением это быть не может, — сказала Эльза.

— Кто-то методично возвращает студентов в Академию, и все следы ведут к профессору Арлану.

— Нужно изучить их биографии.

— Личные дела преподавателей хранятся здесь, — отозвалась Рин, проводя пальцами по корешкам.

Первой Эльза открыла папку с надписью «Профессор Арлан Клейн». Родился он в безвестной деревне на окраине Солардиса, вырос в семье с родителями и двумя братьями, а затем окончил факультет Света Академии Шести Путей; Сфера откликнулась лишь однажды, не обнаружив ни Разума, ни Рун, а само дело не содержало ничего, что связывало бы его с Орденом.

— Ничего необычного, хотя, возможно, он просто не оставлял следов, — пробормотала Эльза, откладывая папку.

Дело Вэнса оказалось содержательнее: поступив на факультет Рун в 684 году, он получил двойной отклик Сферы — Руны и Разум, однако был отчислен за нарушение устава, причина которого не уточнялась, а в 695-м восстановлен по рекомендации Арлана. Дальнейшая карьера выглядела безупречно: Вэнс преподавал рунопись, проводил семинары, публиковался в академических журналах и за пять лет до поступления девушек уволился по собственному желанию.

Последняя папка, принадлежавшая Лориану Монтгомери, скрывала куда больше.

— Он поступил на факультет Рун в 685-м, получил одиночный отклик Сферы, а спустя четыре года был отчислен за применение запрещённой магии, — прочитала Эльза.

— Какой именно? — нахмурилась Рин.

— Не указано, однако в 697-м Арлан добился его восстановления, после чего Лориан начал преподавать на факультете Рун.

На следующей странице перечислялись работы о древних рунах, происхождении магии и теории Сосуда, причём некоторые публикации имели пометку «закрытый доступ».

— Он изучал Сосуд задолго до поступления Амалии, — произнесла Эльза, ощутив холодок вдоль позвоночника.

Последняя страница оказалась почти пустой, если не считать заметки, выведенной тем же мелким и аккуратным почерком, что и рекомендации Арлана:

«Лориан Монтгомери — один из наиболее одарённых рунных магов своего поколения, чьи работы по теории Сосуда вызвали интерес в определённых кругах. Рекомендую продолжить наблюдение».

— За ним следили, — прошептала Эльза. — Кто-то знал о его занятиях и считал его достаточно важным, чтобы наблюдать.

Она собиралась продолжить, но за дверью раздались тяжёлые шаги, которые неумолимо приближались, наполняя архив нарастающей тревогой. Рин вскинула руку, и воздух вокруг них задрожал, словно потревоженная водная гладь, укрывая девушек магической иллюзией. Эльза ощутила, как её тело становится эфемерным, будто реальность отступает перед заклинанием, а руки утрачивают плотность и превращаются в зыбкий мираж.

Дверь скрипнула, впуская высокую фигуру в чёрном плаще с низко надвинутым капюшоном, скрывавшим лицо. Эльза различила лишь острый подбородок, и покрытые вздувшимися венами руки, чьи длинные узловатые пальцы сжимали край ткани. Незнакомец застыл на пороге, медленно осматривая помещение, словно опутывал взглядом каждую деталь, а затем двинулся вперёд, заставляя Эльзу всем телом ощущать его приближение.

Остановившись у стола, где остались документы, мужчина положил руки на столешницу и хищно изогнул пальцы, изучая раскрытые страницы и сделанные девушками заметки, будто искал оставленные ими следы. Когда его голова медленно повернулась, Эльзе почудилось, что пронзительный взгляд пробил иллюзию и добрался до самой её сущности. Сердце сковал холод, а разум захлестнул первобытный страх, однако незнакомец отвернулся, взял папку с биографией Монтгомери и принялся перелистывать страницы, скользя пальцами по старому пергаменту.

Мужчина закрыл папку, вернул её на стол и так же бесшумно, как появился, скрылся за дверью, которая захлопнулась с тихим щелчком, словно сработавшая ловушка. Эльза судорожно выдохнула, будто только что вынырнула из океанских глубин, а Рин опустила руку, рассеивая иллюзию, и они вновь обрели плоть — две бледные фигуры среди пыльных стеллажей, всё ещё дрожащие от пережитого напряжения.

— Кто это был? — спросила Эльза срывающимся шёпотом.

— Не знаю, но он либо знал, что мы здесь, либо по меньшей мере догадывался.

— И что теперь делать?

Рин посмотрела на дверь, за которой исчез незнакомец.

— Мы уходим прямо сейчас, пока он не вернулся.

***

Коридоры лазарета казались бесконечными в своей гнетущей пустоте, а холод внутри Амалии разрастался, заполняя лёгкие и подступая к горлу ледяной волной, которая грозила поглотить её целиком, но она продолжала идти к Дормиэлю, стараясь не думать ни о чём другом. За очередным поворотом девушка замерла, потому что у стены, словно из последних сил удерживая себя на ногах, стоял Кассиан. Простая серая рубашка висела мешком на его истощённом теле, тёмные штаны казались слишком широкими, а почти прозрачная бледность лица и глубокие тени под глазами выдавали дни, проведённые на грани жизни и смерти.

Амалия знала, что он находится в лазарете: Эльза рассказывала, как несколько дней Кассиан не приходил в сознание, а целители не были уверены, что он вообще выживет. Она говорила об этом, пока Амалия сидела у кровати Дормиэля, не в силах заставить себя подняться и пойти в соседнюю палату, хотя в глубине души понимала, что дело было не в слабости — она просто не захотела. Теперь Амалия смотрела на него, но в её душе не рождалось ничего: ни тепла, ни боли, ни той странной пульсации, которая прежде связывала их невидимой нитью. Тьма исчезла, вместе с нею оборвалась и связь, оставив после себя лишь бездну.

Брандт прошла мимо, не замедлив шага и даже не повернув головы.

— Амалия… — хриплый шёпот тёмного мага настиг её в полумраке коридора, и в нём слышалась такая отчаянная боль, что у любого другого сжалось бы сердце. — Ты даже не посмотришь на меня? После всего, что было между нами, просто возьмёшь и уйдёшь?

Она остановилась, однако не обернулась, лишь невольно коснувшись пальцами кулона Лориана. Камень отозвался едва заметной пульсацией, заглушая всё, что могло пробудиться в ней при звуке голоса Кассиана.

— Между нами ничего не было, — ровно произнесла Амалия. — Была лишь нить, созданная Тьмой.

— Не говори так, — Кассиан с трудом оттолкнулся от стены, но сразу пошатнулся, вынужденный снова опереться на неё плечом. — Я помню, как ты смотрела на меня и как искала меня среди других; нить могла связать нас, но она не могла придумать всё остальное.

— Ты уверен? — Амалия наконец повернулась, и холодное безразличие в её взгляде оказалось куда мучительнее открытой ненависти. — Ты хотя бы раз понимал, где заканчиваются твои чувства и начинается действие этой связи?

Кассиан побледнел ещё сильнее, словно её вопрос отнял у него последние силы, однако всё же заставил себя ответить:

— Я точно знал, что любил тебя.

— Нет, ты нуждался во мне, потому что рядом со мной твоя Тьма становилась тише, — произнесла она, не отводя взгляда. — Это не любовь, Кассиан, а зависимость, которую ты назвал чем-то прекрасным, потому что настоящую правду принять оказалось слишком страшно.

— А ты? Неужели ты совсем ничего не чувствовала?

Кулон вновь запульсировал, уводя воспоминания куда-то далеко, за ледяную стену, возведённую чужой волей. Амалия видела перед собой измученного человека, едва пережившего собственную Тьму, но не ощущала ни жалости, ни прежней боли.

— Ты никогда не понимал, Кассиан. Ты считал нашу связь даром, хотя для меня она была клеткой, в которой я задыхалась, чувствуя каждую твою боль. Когда нить исчезла, я впервые смогла свободно вдохнуть, потому что наконец избавилась от силы, убившей моих родителей. Кассиан, твоя Тьма управляла нами обоими, а ты называл это любовью.

Слова повисли между ними, тяжёлые и окончательные, и Кассиан ещё несколько мгновений смотрел на неё, будто ждал, что холод в её глазах дрогнет и она признается, что всё сказанное было ложью, однако кулон продолжал мерно пульсировать, не позволяя сомнениям пробиться наружу. Амалия отвернулась и пошла дальше, не ускоряя шага, хотя за спиной услышала сорвавшийся вдох. Её силуэт постепенно растворился в полумраке коридора, а Кассиан, оставшись один, медленно опустился на колени, пока тени, похожие на молчаливых хищников, смыкались вокруг него, укрывая своим мраком то одиночество, которое теперь стало почти невыносимым.

Глава 26

Весна ворвалась в Академию, словно издеваясь над болью и смертью: ещё сутки назад серые стены и мокрые дворы хранили следы трагедии, а теперь служители торопливо развешивали гирлянды, будто яркими лентами можно было стереть память о случившемся. Академия задыхалась от напряжения, ведь расследование убийства студента Света зашло в тупик: Ищейки изучали кристаллы памяти, допрашивали свидетелей и перетряхивали архивы, но убийца словно растворился в стенах, оставив после себя лишь страх и недоверие. Свет и Тьма держались друг от друга на расстоянии вытянутого заклинания, а Стихии, Жизнь, Разум и Руны пытались сохранить нейтралитет, хотя даже их терпение подходило к концу, отчего воздух казался наэлектризованным, как перед грозой.

И именно тогда ректор объявил о Празднике Весны, и Амалия сначала решила, что ослышалась: как можно веселиться, когда убийца до сих пор бродит по коридорам? Однако объявление повторили на утреннем собрании, а затем развесили по всем факультетам — праздник состоится, потому что традиции нельзя нарушать, даже когда мир летит к чертям. Для Амалии всё это было насмешкой над погибшими, над теми, кто не дожил до весны, и участвовать в таком фарсе ей не хотелось.

Стоя у окна своей комнаты, она наблюдала, как студенты Жизни высаживают цветы в каменные вазоны, а служители украшают дворы; снизу доносились смех и разговоры, но в каждом весёлом голосе Амалии чудилась фальшь.

— Я не пойду, потому что не могу делать вид, будто всё нормально, — твёрдо сказала Амалия.

Эльза, застёгивавшая синие рукава с серебряной вышивкой, посмотрела на неё с пониманием:

— Мы знаем, как тебе больно, но, может, стоит хотя бы на один день позволить себе снова стать счастливой?

— Праздник — это не только веселье, — мягко добавила Мила. — Иногда так люди напоминают себе, что жизнь продолжается, как бы паршиво всё ни было.

Солнечные лучи скользили по платью Милы, рассыпая по стенам причудливые блики, а живые цветы в её волосах источали сладкий аромат, смешивавшийся с запахом травяных браслетов.

Амалия отвернулась к окну, наблюдая за подготовкой во дворе. В её душе бушевала буря.

— Для кого-то — да, — ответила она, не отрывая взгляда от праздника внизу. — Но не для меня.

— Мы все переживаем потерю по-разному. Но, может быть, именно сейчас нам стоит держаться вместе?

— Я не умею притворяться, будто всё в порядке, когда мир вокруг разваливается на части.

Мила, чьи браслеты тихо звякнули при движении, ободряюще улыбнулась:

— Тебя никто об этом не просит, но, может, сегодня всё-таки найдётся хоть что-нибудь хорошее — ради тех, кого мы потеряли? Твои родители не хотели бы, чтобы ты заперлась здесь и перестала жить; они хотели бы, чтобы ты продолжала дышать, даже когда каждый вдох даётся через силу.

В наступившей тишине Амалия смотрела на подруг, чувствуя их поддержку, однако боль была ещё слишком свежей и острой, чтобы несколько правильных слов могли её унять.