Сосуд

«Дочка, мы нашли старые книги. В них есть рисунки, похожие на твои руны. Это не знаки пробуждения. Это печати. Они связывают волю. Тот, кто нанёс их, опасен и не желает тебе добра. Пожалуйста, будь осторожна. Если понадобится, мы приедем куда угодно. Мы любим тебя. Папа».

Лориан открыл глаза и резким движением вскрыл конверт, решая перечитать всё глазами. Секунда и стопка книг сорвалась со стеллажа и ударилась о стену. Следом полетел бронзовый подсвечник. Стекло шкафа лопнуло с резким звоном, осколки брызнули на паркет. Стул разлетелся об угол стола. Кресло опрокинулось, обивку вспорола вырвавшаяся из пальцев магия. Свитки были сорваны со стен и растоптаны. Карта Академии, которую он чертил три года, разорвалась пополам; один её край упал на каминную решётку и начал тлеть. Осколок впился в ладонь, но Лориан не заметил боли. Кровь капала на пол, смешиваясь с пылью, пеплом и обрывками пергамента.

Монтгомери остановился посреди разгромленной комнаты, тяжело дыша. Всё, что он строил годами, оказалось под угрозой из-за одного письма. Лориан закрыл глаза и сделал несколько медленных вдохов. Когда он снова открыл их, лицо было спокойным, лишь глаза оставались слишком тёмными. Он подошёл к камину и разжал пальцы. Письмо упало на угли. Сначала пожелтели края, затем пламя охватило весь лист.

— Прости, Амалия, — прошептал он. — Я не могу остановиться, уже поздно.

Письмо исчезло, но тот, кто его написал, остался. Лориан вдруг отчётливо представил Эрика Брандта на пороге Академии. Этого нельзя было допустить.

Лориан подошёл к столу и выдвинул нижний ящик. Под стопкой старых рунических карт лежали чёрные конверты, предназначенные для переписки, которой официально не существовало. Он достал один. Серебряная печать на клапане была лишена герба. Этим знаком пользовались те члены Ордена, чьи имена не вносили ни в один реестр. Люди, которых Орден признавал лишь до тех пор, пока они оставались полезны. Среди них были и маги Тьмы из Ноктурна — давние знакомые Лориана, связанные с ним не дружбой, а общей присягой, кровью и тайнами, за разглашение которых не полагалось даже смерти. Смерть была милосерднее.

Лориан сел за стол и положил перед собой чистый лист. Белая бумага казалась почти ослепительной среди разгромленного кабинета. Ещё минуту назад она была просто бумагой. Теперь стала границей — чертой, за которой заканчивался человек, которому Амалия позволяла прикасаться к себе и которого целовала по ночам. За этой чертой начинался исполнитель Ордена. Монтгомери быстро написал три слова: «Нужно убрать семью». Он не стал записывать полные имена. Получатели и без того знали, о ком шла речь. Достаточно было короткой пометки: «Брандты. Глиптория». Немного подумав, дописал: «Работайте открыто. Оставьте след Ноктурна. Нужны свидетели, которые запомнят чёрные мантии и багровую кайму. Чем скорее, тем лучше».

Именно поэтому он обращался к магам Тьмы. Они тоже принадлежали Ордену, но их связь с ним была скрыта так глубоко, что даже большинство Ищущих ничего о ней не знало. Для всех остальных они оставались ноктурнцами: врагами, убийцами, служителями запретной магии. Идеальными виновниками. После их визита подозрение падёт на Ноктурн. Начнут говорить о нападении на беззащитную семью, о мести, о старых распрях между землями. Возможно, Академия выразит соболезнования. Возможно, кто-нибудь потребует расследования. Никто не станет искать Орден. Никто не свяжет погибших кузнецов с профессором Рун. И Амалия, охваченная горем, обратится к единственному человеку, которому привыкла доверять. К нему.

Перо остановилось. Лориан сложил лист и вложил его в конверт. Нагрел над пламенем полоску чёрного воска. Тот растёкся по сгибу, тихо зашипел и затвердел под серебряной печатью. На мгновение на чёрной поверхности проступил глаз без зрачка — тайный знак внутреннего круга Ордена. Затем серебряное сияние погасло, и глаз исчез, оставив после себя лишь гладкий металл.

Глава 20

Ночь накрыла Лапидию. Луна исчезла за плотными облаками, и редкие звёзды едва проступали в разрывах между ними. Их свет не доходил до окон дома Брандтов. Внутри было темно. Эрик и Ингрид спали на первом этаже. Ингрид улыбнулась чему-то во сне и придвинулась ближе. Эрик, не просыпаясь, нашёл её ладонь и переплёл пальцы с её пальцами — так же, как делал каждую ночь последние тридцать лет.

На кухонном столе остались две чашки из-под мятного чая. На одной застыл бледно-розовый след помады. Рядом лежала ложка, испачканная мёдом. В мастерской остывала незаконченная бронзовая пластина — утренний заказ для шахтёров. Резец Эрик так и не вытер. Прожжённый искрами фартук висел у двери, удерживая запах металла и печного дыма.

Входная дверь открылась, но замок даже не щёлкнул. Петли не скрипнули. Из узкой щели под порогом показалась Тьма. Она медленно расползлась по половицам, затекла под шкафы, поднялась по стенам и добралась до рун над дверью. Символы вспыхнули один за другим. Золотое свечение задрожало, на мгновение залив прихожую слабым светом. Наверху Эрик перевернулся на другой бок. Руны погасли.

В дом вошли двое. Тёмные плащи не шуршали при движении, складки ткани растворялись в окружавшей их черноте. Под низко надвинутыми капюшонами не угадывалось ни одной черты. Один из них остановился и прислушался. В кухне мерно тикали часы, на втором этаже скрипнула кровать. Затем Ингрид что-то тихо пробормотала во сне. Чужак повернул голову к лестнице. Они двинулись наверх. Первая ступень подалась беззвучно, вторая тоже. Третья протяжно скрипнула. Оба замерли. Тиканье часов отсчитывало секунды. Наверху перестал слышаться шорох одеяла. Эрик открыл глаза. Несколько мгновений он лежал неподвижно, всматриваясь в темноту. Его пальцы всё ещё сжимали ладонь жены. Дом молчал. Он медленно приподнял голову. Ничего.

Эрик снова лёг на подушку, но ладонь Ингрид не отпустил. На лестнице один из чужаков перенёс ногу через скрипучую ступень, второй последовал за ним. В коридоре висел старый рисунок Амалии: дом, дерево и огромное жёлтое солнце, не поместившееся на листе. Край плаща задел рамку, та качнулась и стукнулась о стену. Эрик снова открыл глаза. На этот раз он не шевельнулся, только большой палец перестал поглаживать руку Ингрид. Рамка качнулась ещё раз и замерла. По стеклу пробежали чёрные прожилки. Краски под ним начали тускнеть: сначала солнце, затем дерево, потом окна нарисованного дома. Чужаки подошли к спальне. Эрик осторожно высвободил руку и спустил ноги с кровати. Половица под пяткой едва слышно хрустнула. Ингрид нахмурилась во сне и потянулась к освободившемуся месту. Муж не сводил глаз с двери. Бронзовая ручка дрогнула и медленно поползла вниз.

Эрик сорвал с тумбочки молоток — тот самый, которым правил бронзовые пластины. Потемневшая рукоять привычно легла в ладонь. За его спиной зашуршало одеяло.

— Ингрид, не вставай.

Дверь распахнулась. Тьма хлынула по комнате, забралась на стены и сомкнулась под потолком. Свеча у кровати вспыхнула сама — короткий, растерянный огонёк — и погасла.

Эрик ударил первым. Молоток увяз в чёрном мареве, не долетев до чужака. Эрик рванул оружие на себя, но пальцы уже не слушались. Чернота обвила запястье и протиснулась под кожу. Вены на руке вздулись, проступили чёрными дорожками. Он качнулся, однако остался стоять между кроватью и дверью.

— Руна… Щита…

Свободной рукой Эрик начертил в воздухе символ. На его пальцах вспыхнула въевшаяся в кожу бронзовая пыль. Линии соединились, развернулись перед ним прозрачной пластиной и лопнули. Свет осыпался на пол тусклыми искрами. Эрик посмотрел на пустую ладонь, сжал её, и начертил символ снова. Ничего.

Под капюшоном напротив не шевельнулось даже дыхание. Клинок блеснул один раз. Эрик вскинул молоток, но рука запоздала. Лезвие вошло под подбородок. Его пальцы разжались. Инструмент упал на пол, ударился о доски и прокатился под кровать. Эрик постоял ещё мгновение, словно просто забыл, что собирался сделать, потом повернул голову к жене. Губы у него дрогнули.

— Прости…

Ингрид успела подхватить Эрика. Его вес опрокинул её на подушки. Она прижала ладонь к ране, второй рукой обхватила мужа за плечи.

— Нет. Эрик, нет. Посмотри на меня. Слышишь? Посмотри.

Он попытался. Зрачки скользнули к её лицу и замерли.

— Живи, — приказала она. — Живи, пожалуйста.

Между её пальцами пробился зелёный свет. Тонкие нити стянули края раны. На секунду кровь перестала течь. Ингрид шумно вдохнула.

— Вот так. Вот… Видишь? Я могу… Только не уходи.

Она провела ладонью по его щеке, размазывая кровь. Зелёное сияние стало ярче. Нити дрожали, рвались, снова соединялись. Ингрид шептала заклинание всё быстрее, проглатывая окончания, путая слова, начиная сначала. Рана открылась, кровь хлынула ей на ладони.

— Нет-нет-нет…

Она зажала её обеими руками, будто могла удержать в нём жизнь одними пальцами. Свет вспыхивал между ними и тут же чернел. В груди Эрика больше ничего не двигалось.

— Ты обещал починить окно, — выдохнула Ингрид. — Помнишь? Ты сказал — утром.

Его голова безвольно лежала у неё на сгибе локтя.

— Эрик?

Она коснулась лбом его лба. Подождала.

— Я поставлю чай. Твой любимый. Только открой глаза.

Тишина.

Ингрид прижала мужа к себе, поправила ворот ночной рубашки, закрыла рану ладонью, потом медленно подняла голову. Убийцы всё ещё стояли у двери. Она осторожно уложила мужа на подушку. Вытерла большим пальцем кровь с его губ. Накрыла до груди одеялом — тем самым движением, которым укрывала его тридцать зим. Затем встала между кроватью и чужаками. Колени у неё подогнулись. Она ухватилась за спинку кровати, выпрямилась и подняла руки. Зелёный свет проступил под ногтями, пробежал по пальцам.

— Не смейте к нему подходить.

Из её ладоней вырвалась волна. По половицам полезли травы, тонкие корни взломали щели, оплели ноги чужаков. На подоконнике раскрылись сухие бутоны. Один из убийц поднял руку. Чёрное марево перехватило зелёные нити. Корни свернулись, побелели и рассыпались. Ингрид отшатнулась, схватилась за горло. Между её пальцами проступили тёмные шипы. Она пыталась вдохнуть, но не смогла.

Ингрид потянулась к Эрику. Её пальцы легли поверх его ладони. Она с трудом разжала его пальцы и просунула между ними свои, возвращая тот старый жест, с которым они заснули этой ночью. Ингрид опустилась рядом с кроватью. Последняя зелёная искра сорвалась с её руки и погасла на обручальном кольце Эрика.

Чужаки подождали. Один коснулся пальцами шеи Эрика, затем Ингрид. Второй осмотрел комнату. Под кроватью лежал молоток, на одеяле темнела кровь. Руки супругов оставались сцепленными. На пол упал серебряный значок — волк на чёрном поле. Двое вышли, прикрыв за собой дверь. Чернота потянулась следом, втянулась в щели и исчезла.

На кухне продолжали тикать часы. Чашки стояли рядом. На дне одной ещё блестела капля мёда. В мастерской ждала незаконченная пластина. У окна покачнулся сухой стебелёк мяты, проросший между половицами за несколько секунд до смерти Ингрид.

Утром сосед пришёл заказать новую пластину. Грегор знал эту дверь с детства. Переступал порог тысячи раз — и никогда здесь не было так тихо. Не гудела печь, не звенел молот, с кухни не тянуло свежим хлебом. Он позвал Эрика, ответа не было. На втором этаже Грегор заметил рисунок Амалии: рамка висела криво, края бумаги почернели. Он машинально поправил её и толкнул дверь спальни. Говорили, его крик услышали на другом конце Глиптории. Но никто не успел помочь. Эрик и Ингрид Брандт лежали на кровати, держась за руки.

***

Занятия в Академии возобновились через неделю после того, как студента Света нашли убитым в крыле Тьмы. Расследование зашло в тупик. Ищейки изучали кристаллы памяти, допрашивали свидетелей, перетряхивали архивы, но убийца будто растворился в стенах, оставив после себя лишь страх и недоверие. Светлые и тёмные смотрели друг на друга волками. Белые мантии держались вместе, чёрные — поодаль, готовые в любой миг дать отпор. Остальные факультеты сохраняли нейтралитет, но напряжение в Академии росло с каждым днём.

Амалия осталась на факультете Рун. Она могла перевестись: деканы предлагали, ректор намекал, Совет Света обещал белую мантию с золотой вышивкой и место среди своих. Амалия отказалась. Стоило уйти — и она стала бы той, кто бросает друзей при первой опасности.

Амалия и Эльза шли по тускло освещённому коридору. Эльза сжимала новое расписание. Она выучила его ещё вчера, до последней строчки, но всё равно то и дело сверялась с листком. Порядок был единственным, что она ещё могла контролировать. Накануне Вальтер собрал четверых первокурсников Рун в своём кабинете и рассказал о новых дисциплинах. Теперь Эльза пересказывала его слова Амалии, хотя та присутствовала при разговоре.

— Магическая анатомия, — пробормотала она, ведя пальцем по строчке. — Магические каналы, средоточия силы, особенности потоков. Говорят, там будут препарировать… кого-то. Надеюсь, иллюзии.

Амалия рассеянно кивнула. Перед глазами стоял мёртвый студент и кровь, растекающаяся по каменным плитам.

— Материаловедение артефактов, — продолжила Эльза. — Свойства металлов, камней, древесины. Какие материалы выдерживают руны, а какие рассыпаются после первой активации. Ведёт профессор Гром. Вальтер назвал его гением, хотя тот почти не выходит из мастерской.

Амалия не ответила. Гений или безумец — какая разница, если в Академии убивают людей?

— Ещё основы ментальной защиты. Как распознать вторжение и не пустить чужого мага в свою голову. Ведёт профессор Хейн с факультета Разума. Говорят, однажды он довёл студентку до слёз одним взглядом.

Перед последней строкой Эльза замолчала. Название было подчёркнуто дважды.

— Кровные руны. Их привязывают к конкретному человеку — через кровь или магический след. Тема почти запретная. Лекции будет читать сам Монтгомери. Вальтер сказал, что первокурсников не допускали к ним уже двадцать лет.

— Почему сейчас допустили? — спросила Амалия.

Эльза бросила на неё тревожный взгляд.

— Не знаю. Вальтер сказал только, что кровные руны слишком опасны. С ними легко переступить черту и не заметить этого.

Амалия едва слышно выдохнула. Она вспомнила пальцы Лориана на своей спине. Рунные линии, вспыхивающие на коже. Тьму внутри, пульсирующую в такт его дыханию. Возможно, эту черту она уже переступила.

— Ты слушаешь?

Голос Эльзы разорвал тишину в голове, Амалия моргнула.

— Что? А, да, кровные руны. Опасные. Я запомнила.

— Ты не запомнила, — вздохнула Эльза и крепче сжала расписание.

Амалия опустила взгляд. Спорить не хотелось.

Подруги свернули за угол. У дверей аудитории толпились студенты. Макото стоял в стороне, скрестив руки на груди. Рядом Дэррил размахивал руками и громко рассказывал какую-то историю. Каждый раз, когда разговоры вокруг стихали, его голос становился ещё громче. Заметив Эльзу, он осёкся и шагнул к ней, уже раскинув руки. Потом остановился, неловко опустил их и только махнул ладонью. Уголки губ Эльзы дрогнули.

Они почти подошли к группе, когда из-за поворота выбежал посыльный. Мальчишка в серой мантии едва не поскользнулся, выровнялся и прижал к груди конверт. Увидев Амалию, он замер, шумно втянул воздух и протянул письмо.

— Вам, — выдохнул он. Голос сорвался. — Срочно.

Амалия взяла конверт. Под кожей, там, где проходили руны, дрогнул холод. Посыльный сразу отступил, Эльза перестала говорить. Печать не поддавалась. Амалия подцепила её ногтем, сорвала вместе с краем конверта и развернула лист.

«Амалия. Твоих родителей убили. Ночью в дом проникли воры из Ноктурна. Утром их нашли. Я не знаю, как написать об этом иначе. Приезжай, если сможешь, мы поможем. Грегор».

— Амалия? — позвала Эльза. — Что там?

Амалия дочитала письмо до конца. Перечитала последнюю строчку, потом ещё раз. Слова не складывались в предложения, не желали обретать смысл, ускользали, как вода сквозь пальцы.

Эльза что-то говорила, другие голоса звучали откуда-то издалека, но Амалия не слышала их. Она смотрела на письмо, на ровные строчки чужого, торопливого почерка, и вдруг поняла: отца больше нет. И матери нет. И дома нет. И возвращаться некуда. И никогда уже не будет тех вечеров, когда они сидели втроём у камина, пили чай с травами, которые мать сушила на чердаке, и говорили о пустяках. Никогда. Она не успела сказать им главного. Не успела обнять по-настоящему, не на прощание, не на бегу, а просто так. Она не успела… В памяти всплыли руки отца: широкие ладони, тёмные следы рунной пыли под ногтями. Он клал ладонь ей на плечо после каждой неудачи и говорил: «Ничего, дочка. Пепел помнит тепло».

Амалия шевельнула губами.

— Пепел помнит тепло, — повторила она едва слышно.

Теперь никто не скажет этого вместо него.

Амалия рухнула на колени. Удар о камень отдался в бёдрах, но она даже не вздрогнула. Письмо выскользнуло из пальцев и легло у её ног. Она закричала. Факелы вдоль стен задрожали. Студенты отступили к стенам. Кто-то прижал ладони к ушам, кто-то отвернулся. Эльза опустилась рядом, обхватила Амалию за плечи, но та не замечала её. Снова и снова набирала воздух, будто каждый вдох причинял ей боль, и кричала, пока крик не сорвался в хрип.

— Я здесь, — повторяла Эльза, прижимая её к себе. — Я рядом. Слышишь? Я здесь.

Амалия не слышала. Перед глазами стояли руки матери. Когда она была маленькой, мама расчёсывала ей волосы и заплетала косы. Амалия ворчала, что Ингрид тянет слишком сильно.

Амалия закашлялась, согнулась, упёрлась ладонью в пол. Пальцы скользнули по пыли и нащупали письмо. Она схватила его, развернула, поднесла к лицу. Чернила расплылись. Амалия провела по строчке пальцем, будто могла стереть слова, а затем перечитала их снова. И снова. Губы беззвучно шевелились. Вместо слов из неё вырвалось бессвязное: «Нет… не может быть…» — и слёзы снова хлынули ручьём.

Эльза гладила её по спине. Амалия вцепилась в рукав подруги и прижалась лбом к её плечу. Тело сотрясалось, но слёз уже не было, только короткие, рваные вдохи.

Макото не двигался. Смотрел на письмо в руках Амалии. Челюсть у него напряглась, на виске проступила жилка. Дэррил шагнул вперёд, Эльза подняла на него глаза. Он остановился и опустился на пол там, где стоял. Эльза осторожно вынула письмо из рук Амалии. Та не сопротивлялась. Пальцы ещё несколько секунд оставались согнутыми, словно продолжали удерживать лист. Эльза разгладила смятые края и прочитала письмо. Потом сложила его и убрала в карман рядом с блокнотом и запасным пером.

— Домой, — выдохнула Амалия. — Мне нужно домой.

— Поедем.

Амалия кивнула. Попыталась встать, но ноги не удержали её. Эльза подхватила её и снова опустилась вместе с ней на пол.

— Они ждут, — пробормотала Амалия, рассеянно глядя кудато мимо.

Рука Эльзы замерла у неё на спине. Амалия подняла голову.

— Нужно написать маме, что я еду. Она всегда выходит к калитке слишком рано. Стоит там без платка, даже если холодно. Папа потом сердится.

Эльза прижала её лицо к своему плечу.

— Мы поедем вместе.

— Вместе, — послушно повторила Амалия. — Да.

Она вытерла щёку ладонью и посмотрела на свои пальцы, будто не понимала, откуда на них вода.

— Только нужно купить в дороге мятные леденцы. Мама их любит. В прошлый раз я обещала привезти и забыла.

— Купим.

— И папе табак. Тот, с вишней. Он делает вид, что ему всё равно, но всегда проверяет мой чемодан.

Голос Амалии дрогнул. Она стиснула губы и продолжила:

— Он скажет, что я опять приехала без предупреждения.

Пальцы снова сжали пустоту.

— Он ведь скажет?

Эльза обняла её крепче. Амалия долго сидела неподвижно, потом её губы разомкнулись.

— Я не попрощалась. Мама поправляла мне воротник, а я убрала её руку. Сказала, что опоздаю. Папа вышел к калитке, а я уже садилась в повозку. Я даже не обернулась.

— Они знали, что ты их любишь.

Эльза гладила её по волосам.

Амалия повторяла одно и то же, всё тише:

— Я думала, они подождут. Я думала, они подождут. Я думала…

Кассиан почувствовал Амалию за минуту до того, как крик прорезал коридоры Академии. Он сидел с сигаретой на подоконнике в крытой галерее — на том самом месте, где когда-то назвал её Рыжей. Тогда Амалия смотрела на него исподлобья, готовая огрызнуться, и он был уверен: ещё одна студентка. Помелькает перед глазами, надоест и исчезнет.

Нить дёрнулась, Кассиан застыл. Второй рывок выдрал воздух из лёгких, третий сбросил его с подоконника. Пальцы вцепились в камень. Ноготь на указательном треснул у самого основания, под ним выступила кровь. Кассиан не разжал руку. Его согнуло так резко, что лоб едва не ударился о колени. Внутри ломали. Чьи-то руки вонзились под рёбра, нашли сердце и стиснули его. Кассиан раскрыл рот, но вместо крика вырвался низкий, сорванный хрип. Он не узнал собственный голос. По нити в него вливалось чужое дыхание. Чужие пальцы скребли по полу. Чужое горло пыталось вытолкнуть звук и не могло.

Амалия.

— Рыжая…

Он попытался подняться, но ноги сразу подломились. Колени встретились с каменными плитами, в плечо стрельнуло, ладонь проехалась по полу, оставляя кровавый след. Тьма под кожей дёрнулась. Она заметалась между рёбрами, царапая изнутри, полезла по шее к языку. Нить рванула снова. Кассиан ударил кулаком в пол.

Вставай, мать твою!

Он поднялся на одно колено. Пальцы скользнули в собственной крови.

Вставай.

Стена приняла его плечо. Ноги тряслись, перед глазами плавали тёмные пятна, но нить уже натянулась через Академию и впилась ему под грудину. Он сделал шаг, ещё один, а потом побежал. На первом повороте Кассиан врезался плечом в колонну. Сустав обожгло, но он оттолкнулся и помчался дальше. Нить дёргала его изнутри с каждым ударом её сердца. Раз — простреливало позвоночник. Раз — немели пальцы. Раз — перед глазами вспыхивало белое пятно. Студенты отскакивали к стенам. Кто-то выронил книги, кто-то выкрикнул его имя. Девушка в синей мантии закрыла рот ладонью, увидев кровь на его пальцах. Парень на лестнице не успел отойти, и Кассиан сшиб его плечом.

— Рейнард, какого…

Окончания он не услышал. Мантии мелькали перед глазами цветными пятнами. Чужие лица расплывались, голоса тонули в шуме крови.

— Что с ним?

— Позовите целителя!

— Кассиан!

Не мешайте.

Он перепрыгивал через три ступени. Один раз нога сорвалась с края, и Кассиан рухнул на перила, едва не перевалившись вниз. Подтянулся на руках. Кожа на ладони лопнула, но он уже бежал дальше.

Коридор. Поворот. Ещё лестница.

Почему она, чёрт возьми, так далеко?

Нить больше не вела его. Она тащила — раскалённая, живая, пришитая одним концом к его сердцу, другим к её.

Кассиан влетел в коридор и остановился так резко, что подошвы проскользнули по плитам. Эльза обернулась первой. Её ладонь застыла над чужой спиной. Дэррил шагнул вперёд, закрывая собой лежащую на полу девушку. Макото оттолкнулся от стены. Кассиан никого из них не увидел, только рыжие волосы, рассыпавшиеся по серому камню, только плечи, вздрагивавшие без единого звука.

Кассиан остановился в нескольких шагах. Амалия его не заметила. Сидела на полу, упираясь ладонями в каменные плиты, и хватала воздух ртом. Слёзы стекали с подбородка, капали между её пальцев. Она то и дело втягивала носом воздух, пыталась сглотнуть всхлип — и давилась им. Нить дёргалась внутри Кассиана короткими, рваными толчками. Один. Ещё один. Снова. Он ничего не понимал.

Кто? Что с ней сделал? Где? Когда?

Кассиан обвёл взглядом коридор, лица Дэррила, Макото, Эльзы — и не нашёл ответа. Никто не решался заговорить.

— Амалия?.. — выдохнул он.

Она подняла голову. Дрогнули плечи, распрямилась спина. Рыжие пряди прилипли к щекам и губам; Амалия дёрнула подбородком, убирая волосы, но они тут же вернулись на место. Ресницы слиплись от слёз. Под кожей на висках проступили голубые жилки.

Нить натянулась. По коридору прошёл высокий металлический звон. Дэррил выругался и зажал уши. Макото согнулся, ударившись плечом о стену. Один из факелов мигнул и погас. Кассиан даже не моргнул. Радужки Амалии начали темнеть. Голубой цвет съёжился вокруг зрачков, исчез под чёрными разводами. Через несколько секунд глаза стали сплошь чёрными. Кассиан машинально подался к ней, но остановил себя. Амалия упёрлась рукой в пол и попыталась встать. Локоть подломился. Эльза тут же подхватила её под плечи.

— Тише. Амалия, не надо. Слышишь? Посиди ещё немного.

Не надо?

Амалия стиснула зубы.

Конечно, давайте посидим, поплачем. Потом выпьем чаю, и всё вдруг станет нормально. Мама с папой встанут из могил, а я скажу: «Ой, простите, зря разревелась».

Она резко выдернула руку.