Сосуд

Она коснулась его щеки.

— А я боялась признаться даже самой себе, — сказала Эльза. — Потому что рядом с тобой я перестаю всё контролировать. И это пугает.

Дэррил накрыл её руку своей.

— Но когда ты рядом, мне легче, — продолжила она. — Даже сейчас, когда всё вокруг рушится. Я тоже люблю тебя, Дэррил.

Дэррил выдохнул и улыбнулся — немного растерянно, словно до последнего не верил, что услышит эти слова. Затем притянул Эльзу к себе, и его губы смяли её рот в отчаянном, почти болезненном поцелуе.

***

Эльза лежала, глядя в потолок. С той минуты, как она вернулась в комнату — за час до рассвета, бесшумно прикрыв за собой дверь, — сон даже не пытался к ней подступиться. Она помнила каждую мелочь: как сняла шаль и повесила её на спинку кровати, как замерла у окна, наблюдая за луной, бледнеющей в рассветной мути. Как легла и не смогла закрыть глаза. Стоило векам опуститься, и перед ней снова появлялось его лицо. Проклятье. Она даже не хотела, чтобы оно исчезало.

— Ты не спала? — сонный голос Милы прорезал тишину.

— Нет, — ответила Эльза, сама удивившись, насколько спокойно это прозвучало. — Не смогла.

Мила приподнялась на локте и сощурилась. Её каштановые волосы, обычно стянутые в аккуратный пучок, теперь торчали во все стороны. Несколько секунд она разглядывала Эльзу тем самым взглядом, от которого хотелось немедленно спрятать все тайны под матрас.

— У тебя круги под глазами, — наконец сказала Мила. — И ты улыбаешься. Что произошло?

— Ничего, — машинально отрезала Эльза.

Но губы, предательницы, уже расползались в улыбке. Она попыталась вернуть им привычную строгую линию — без толку.

— Врёшь, — заключила Мила, усаживаясь и обхватывая руками колени. — Ты всегда отводишь взгляд и трогаешь мочку уха. И прямо сейчас делаешь и то и другое.

Эльза отдёрнула руку. Щёки мгновенно обдало жаром.

Вот же зараза наблюдательная.

— Это было в саду, — тихо начала она, разглядывая стопку книг на тумбочке так сосредоточенно, словно там внезапно открылся портал в другой мир. — Я не могла уснуть и вышла подышать. А потом пришёл Дэррил.

Мила моргнула. Потом ещё раз. А затем её лицо озарилось такой широкой, невозможно довольной улыбкой, что Эльзе захотелось натянуть одеяло на голову и больше никогда оттуда не вылезать.

— Я же говорила, — торжествующе прошептала Мила и тут же покосилась на кровать Амалии, которая, казалось, не проснулась бы даже от обрушения башни. — Я же, чёрт возьми, говорила! Он влюблён в тебя с самого начала обучения!

— Тише! — зашипела Эльза. — Разбудишь.

— Да она спит как убитая, — отмахнулась Мила, но всё-таки понизила голос. Глаза у неё уже горели от любопытства. — Что он сказал? Что сделал? Вы целовались? Рассказывай всё. По порядку. И даже не думай что-нибудь утаить.

Эльза закрыла лицо ладонями. Щёки пылали так, будто её застали не в ночном саду с Дэррилом, а голой посреди парадного зала.

— Он сказал, что любит меня, — выдохнула Эльза едва слышно. — А я сказала, что тоже его люблю. И мы… целовались.

— Целовались? — Мила прижала ладони к щекам. — Как? Где? Долго?

— У фонтана. И недолго. Но это было…

— Я так счастлива! — Мила сгребла подушку, прижала к груди и закачалась на месте. — Наконец-то! Ты не представляешь, каково было смотреть на вас: он вздыхает, ты отворачиваешься, он вздыхает ещё громче, ты краснеешь… Проклятье, это было невыносимо!

— Тише ты! — Эльза покосилась на кровать Амалии.

— И что теперь? — Мила послушно перешла на шёпот. — Вы вместе? Будешь сидеть с ним за завтраком? Держать его за руку под столом?

— Ничего не изменилось, — ответила Эльза, хотя сама в это не поверила. — Мы просто… поговорили.

— С таким лицом не разговаривают. С таким лицом обычно…

— Мила, — предупредила Эльза.

— Всё-всё. Молчу. — Та примирительно подняла руки.

— О чём вы там шушукаетесь? — донёсся с соседней кровати сонный, чуть хриплый голос.

Эльза и Мила разом замерли. Амалия приподнялась и провела ладонью по растрёпанным волосам. Её светло-голубые глаза смотрели на подруг с ленивым любопытством и едва заметной усмешкой.

— Ты не спала? — спросила Эльза, чувствуя, как лицо снова заливает жаром.

— Спала, — зевнула Амалия, садясь и поправляя сбившуюся ночную рубашку. — Пока вы не начали пищать, как две мыши. «Целовались», «у фонтана», «волшебно»… — Она передразнила Милу так точно, что теперь покраснела уже та. — Вы бы ещё в коридор вышли и объявили.

— Ты всё слышала? — обречённо спросила Эльза.

— Всё.

Амалия потянулась, расправляя затёкшие плечи, и вдруг лукаво улыбнулась.

— Эльза, это же замечательно. Я так за тебя рада!

Она сползла с кровати, подошла и крепко, по-сестрински обняла подругу, прижавшись щекой к её плечу. Эльза на миг растерялась, а потом обняла её в ответ.

— Ну вот, — протянула Мила. — Теперь у нас целых две парочки. Амалия с Лорианом, Эльза с Дэррилом.

Она медленно обвела подруг насмешливым, но беззлобным взглядом. Амалия, только что выпустившая Эльзу из объятий, застыла с полусогнутыми руками. На её лице ещё сохранялась улыбка, но в глазах уже мелькнуло смущение.

— А я, значит, останусь старой девой с травяным чаем и дюжиной кошек? — продолжила Мила. — Потому что кошки, знаете ли, руку и сердце не предлагают. И чай тоже. Хотя от чая хотя бы есть польза.

Она подошла к окну, прислонилась плечом к косяку и скрестила руки на груди. Наверное, это должно было выглядеть трагично и гордо. Получилось скорее вызывающе.

Эльза повернулась к ней.

— Мила, — сказала она неожиданно мягко, почти по-детски. — Ты тоже найдёшь своего человека. Обязательно.

— Когда? — Мила вскинула бровь с такой убийственной иронией, что Амалия всё-таки фыркнула. — Через год? Через десять? Когда я уже забуду, как выглядят мужчины без мантий?

— Мила! — одновременно возмутились Амалия и Эльза.

— А что? — Она развела руками.— Я просто озвучиваю суровую правду. Вы обе пристроены. Счастливы. Целуетесь по ночам — кто в саду, кто в кабинете. А я торчу в теплице и разговариваю с кустами. И, между прочим, эти зелёные сволочи даже не отвечают. Скука смертная.

Амалия покачала головой, уже не скрывая улыбки. Подошла, взяла Милу за тонкую руку — длинные пальцы всё ещё хранили под ногтями землю после вчерашней пересадки трав — и крепко сжала.

— Ты красивая, — произнесла она без капли лести. — Умная. Добрая. Ты встретишь его. И он будет целовать тебя не в саду под луной, а прямо в теплице, среди цветов. Ты даже не поймёшь, когда всё началось.

— О да, безумно романтично, — фыркнула Мила, но стиснула её пальцы в ответ. — Цветы, земля, грязные колени. Мечта, чтоб её. Надеюсь, хотя бы не любитель кактусов. Если на первом свидании он заведёт речь о преимуществах суккулентов, я клянусь, заведу кошек.

— А какой тебе нужен? — с неподдельным любопытством спросила Эльза.

Мила задумалась. Откинулась затылком на холодное стекло, и каштановые волосы рассыпались по плечам, поймав утренний свет. Её взгляд скользнул поверх башен Академии и заснеженных холмов — туда, где, возможно, жил тот, кого она ещё не встретила, но уже зачем-то ждала.

— Высокий, — наконец произнесла она тише, почти смущённо. — Выше меня. Чтобы во время объятий я утыкалась носом ему в грудь, а не в плечо. И широкий. Такой, чтобы за его спиной можно было спрятаться от ветра.

— И всё? — Амалия усмехнулась. — Рост и плечи?

— Нет. — В глазах Милы зажглось что-то слишком личное, почти неприлично откровенное. — Руки. Обязательно красивые, с длинными пальцами. Такие, чтобы он коснулся моего лица — и всё, прощай, дыхание. И чтобы пахли деревом или землёй. Чем-нибудь живым, понимаете? Не кровью и не магией.

Щёки Эльзы мгновенно обдало жаром. Чёрт. Перед глазами тут же возник Дэррил — то, как он держал её лицо в саду; его чуть шершавые от резца пальцы, тёплые и осторожные. Мила была права. Руки — это важно. Возможно, даже важнее глаз и голоса.

— И ещё, — продолжила Мила, и её голос опустился ниже, приобретая хрипловатую, щекочущую нервы мягкость, — он должен уметь молчать. Чтобы мы могли пить чай, смотреть на огонь и не пытаться запихнуть слова в каждую паузу. Иногда слова, блин, слишком громкие.

— Ты сейчас описала Макото, — заметила Амалия, и в её голосе промелькнула лукавая нотка.

— Макото? — Мила изогнула бровь. На миг её лицо стало почти оскорблённым. — Макото — каменное изваяние. Он, кажется, даже дышит через раз, чтобы не тратить силы. Рядом с ним тишина не уютная — она тебя медленно душит. Нет. Мне нужен тот, кто умеет молчать и всё равно остаётся живым. Чтобы я чувствовала его дыхание, его мысли. Его желание быть рядом — даже без слов. И голос, — добавила Мила, невольно облизнув губы. — Низкий, немного хриплый. Такой, чтобы он произнёс моё имя — и у меня, к чёрту, колени отказали.

— Мила!

— А что? — Мила улыбнулась той самой улыбкой, от которой мужчины забывали, зачем открыли рот, но которую она почему-то без страха дарила лишь подругам. — Я не железная. Я тоже хочу, чтобы меня целовали. Прижимали к стене так, чтобы весь мир наконец заткнулся. Шептали на ухо такое, после чего утром стыдно смотреть в глаза. Чтобы…

Она осеклась, прикусила нижнюю губу и отвернулась. На смуглых щеках проступил румянец.

— Так, всё, — резко сказала Мила, высвобождая руки. — Фантазии оставим при себе, пока я не наговорила лишнего. Идём завтракать. А ты, — она ткнула пальцем в Эльзу, — сядешь рядом с Дэррилом. Будешь держать его за руку и краснеть. Потому что единственное развлечение, которое осталось мне в этой проклятой Академии, — смотреть, как мои подруги теряют голову из-за своих парней.

— Я не краснею, — возразила Эльза.

Предательский жар уже разливался по её щекам.

— Краснеешь, — хором произнесли Амалия и Мила.

На несколько секунд в комнате повисла тишина, а затем все трое рассмеялись — так громко и искренне, будто за дверью не ждала Академия с её запретами, тайнами и чужими взглядами.

Глава 19

Ночь накрыла Академию плотным бархатом. Луна скрылась за облаками, уступив небо холодным, равнодушным звёздам. Амалия лежала, уставившись в потолок, по которому сочившийся сквозь шторы свет растягивал бледные узоры, и слушала ровное дыхание подруг.

Да к чёрту.

Брандт поднялась, набросила мантию и выскользнула в коридор. Ноги сами повели её наверх — по лестницам и галереям, мимо спящих портретов бывших ректоров. Даже во сне эти старые зануды умудрялись смотреть на неё с укором. Она не знала, куда идёт. Просто шла, пока ночной воздух не полоснул по лицу, а под подошвами не зашуршал гравий, покрывавший крышу западной башни.

Амалия села на краю и свесила ноги в пустоту. Внизу спала Академия — тихая, беззащитная, похожая на старую птицу, сложившую крылья в ожидании утра. Башни серебрились в ночи, окна общежитий гасли одно за другим.

Она не заметила его появления. В какой-то момент Кассиан просто оказался рядом — сидел на холодном камне, касаясь её плечом. Будто и не приходил вовсе, а всегда был здесь. Нить отозвалась тихим толчком. Сквозь ткань мантии Амалия ощутила его тепло — вопреки ночному холоду, вопреки той проклятой дистанции, которая сохранялась между ними даже сейчас.

— Не спится, Рыжая? — спросил Кассиан.

— Не спится.

Они замолчали. Ветер стих, и с нижних дворов донеслись хлопки дверей, смех припозднившихся студентов, шорох торопливых шагов. Академия жила привычной ночной жизнью, не замечая двоих на уединённой террасе. Откуда-то снизу донеслась песня — кто-то из студентов негромко напевал, возвращаясь в общежитие. Мелодия была простой, почти детской, и вскоре растворилась за хлопнувшей дверью.

Амалия ещё несколько мгновений вслушивалась в тишину.

— Мама пела мне перед сном, когда я не могла уснуть, — тихо произнесла она. — Иногда это помогало.

— И ты решила пожаловаться мне на бессонницу? — Кассиан едва заметно улыбнулся.

Она повернула к нему голову.

— Я решила попросить тебя спеть.

Кассиан замер. Его дыхание сбилось всего на миг, нить испуганно дёрнулась.

— Я не умею.

— Мне не нужно, чтобы ты умел, — мягко сказала Амалия. — Просто спой что-нибудь. Если хочешь.

Кассиан молчал так долго, что Амалия уже хотела сказать: «Забудь». Но он отвёл взгляд к звёздам и всё-таки запел. Первые звуки вышли хриплыми и неуверенными. Кассиан прикрыл глаза, глубоко вдохнул — и голос окреп, обретая мягкую, непривычную глубину. Он пел негромко, почти вполголоса, с той бережной интонацией, какой обычно успокаивают детей. На высоких нотах голос срывался — певцом Рейнард явно не был. Но Амалии казалось, что ничего прекраснее она ещё не слышала. Ничего настолько живого и настоящего.

— Стань для меня королевой, — выдохнул он. — Я буду у твоих ног.

Амалия не шелохнулась.

— Стань для меня первой, — продолжил Кассиан уже тише, почти беззвучно.

Нить между ними пульсировала ярко, неистово, отзываясь на каждое слово. Она выдавала его с головой — и плевать. Пусть. Сегодня он устал прятаться.

— Той, кого забыть я не смог.

Амалия закрыла глаза. Его голос лился в тишину медленно, тяжело, будто тёплый дождь. Она должна была остановить его, усмехнуться. Сказать какую-нибудь колкость, чтобы разрушить эту невозможную близость. Но не хотела.

— Демонов в моём сердце… — Голос Кассиана дрогнул. На мгновение ему показалось, что продолжить он не сможет. Слова застряли в горле, обжигая сильнее любого проклятия. — Ты превратила в тень. Стань моим ангелом смерти… Забери мой последний день.

Амалия слышала его неровное дыхание, чувствовала дрожь в пальцах. Нить доносила всё: страх, надежду, нежность — такую огромную и беззащитную, что у неё болезненно стиснулось сердце.

— Ночью с тобой… — Кассиан запнулся, словно искал слова, которыми не испугает её. — Здесь, на крыше. Ветер остаётся в моих руках.

Его голос становился всё тише. Амалия медленно отдалялась от яви. Дыхание выровнялось, плечи расслабились, тяжёлые веки перестали дрожать.

— Чувствую тебя кожей… И тону в твоих глазах.

Кассиан замолчал. Он смотрел на её спокойное лицо, на тёмные ресницы, отбрасывающие тонкие тени, на чуть приоткрытые губы. Амалия была так близко, что он слышал каждый её вдох. И так далеко, будто между ними лежала целая вечность. Нить пульсировала ровно и неумолимо, напоминая: связь есть. Но связь — ещё не близость.

Кассиан мог остановиться, Амалия уснула и уже не услышала бы ни слова. Но именно поэтому Кассиан продолжил. Впервые он выпускал накопившиеся чувства не через ярость, насмешку или боль, а через любовь. В груди что-то дрогнуло и раскололось — будто треснул лёд, годами сковывавший сердце. За привычной холодностью не осталось ничего, кроме него самого: испуганного, влюблённого до одури и до невозможности одинокого. Слова обжигали горло, однако он больше их не сдерживал. Позволял им вытекать, как крови из открытой раны, — горячо и страшно, до странного облегчения. Как же непривычно — отдавать всё, ничего не требуя взамен. Но разве любовь вообще имела право требовать плату?

— Стань для меня судьбою, — прошептал маг Тьмы, глядя на спящую Амалию. — Необратимой, как свет. Той, которую не выбирают. — Он смотрел на её безмятежное лицо. На губы, которые не произнесут его имени даже во сне. — Той, без которой…

Голос оборвался. Кассиан закрыл глаза, пережидая короткий приступ боли.

— …нас нет.

Амалия спала и не услышала самого важного. И никогда не узнает, что он допел эту песню в пустоту. Что самые нужные слова Кассиан доверил не ей, а себе, ночи и равнодушным богам, которые всё равно никогда не слушают.

— Стань для меня королевой, — прошептал он в последний раз. — Самой прекрасной из зол. Будь моей тихой пристанью… моим тёплым, ласковым сном.

Рыжие волосы рассыпались по плечам, губы едва заметно шевелились, будто во сне Амалия продолжала разговор с кем-то другим. Кассиан медленно поднял руку и провёл ладонью над её пальцами, не касаясь. Между их кожей оставалось всего несколько жалких мгновений расстояния. Он мог бы сократить его. До чёрта хотелось. Но Кассиан опустил руку.

«Я всё равно буду рядом, — подумал он. — Даже если ты этого не заметишь. Даже если никогда не захочешь».

Ночь тянулась медленно. Ветер на крыше давно утих и лишь изредка налетал с востока, принося запах снега и далёких сосновых лесов. Звёзды горели ярко и холодно — такие близкие, что казалось, до них можно дотянуться рукой. Кассиан сидел на краю крыши, прислонившись спиной к парапету, и смотрел на Амалию. Рыжая спала, свернувшись под его мантией. Несколько часов назад она задрожала от холода, и он укрыл её, потому что не мог сделать того, чего хотел на самом деле: прижать к груди, спрятать в своих объятиях, согреть собственным телом и больше никогда не отпускать.

Амалия спала тихо, без сновидений, и впервые за долгое время Кассиан позволил себе не думать ни о завтрашнем дне, ни об убийстве, ни о вражде факультетов. Только о том, как ровно она дышит, как едва заметно вздрагивают её ресницы. Как лунный свет касается лица, делая его бледным и почти прозрачным, похожим на старые статуи в академическом саду, помнившие не одно поколение студентов. Холод давно пробрался под тонкую рубашку. Пальцы онемели, плечи затекли от неудобной позы, но Кассиан не двигался.

Стоило Амалии открыть глаза — и этот хрупкий, выдуманный мир рассыпался бы на осколки. Она ушла бы или попросила уйти его. А Кассиан снова остался бы один на крыше, под холодными звёздами, где единственным живым звуком был ветер да далёкий лай собак в Белхейвене.

«Ещё немного», — солгал он себе. Ещё одна минута, потом он обязательно уйдёт. Но минута сменялась минутой, а Кассиан всё сидел рядом. Эту ночь он хотел провести рядом с ней. Хотя бы так — на расстоянии вытянутой руки, но всё-таки вместе. Под одним небом. Под звёздами, которые видели его предков и однажды увидят тех, кто придёт после него.

Ночь истончалась. Из-за холмов медленно поднимался серый, измученный рассвет, размывая темноту бледно-лиловыми красками. Звёзды гасли одна за другой, словно невидимая рука задувала свечи на огромном небесном подсвечнике. В неверном утреннем свете лицо Амалии казалось ещё более хрупким — почти прозрачным. По её плечам пробежала дрожь. Даже под его мантией она замёрзла. Её пальцы нащупали край его мантии, сжали ткань и прижали к груди, будто она боялась, что тепло исчезнет.

Кассиан посмотрел на светлеющее небо. Пора. Он поднимался медленно. Ноги затекли и почти не слушались, онемевшие пальцы не чувствовали камня, но Кассиан не обращал внимания. Он стоял над Амалией, глядя на неё в последний раз. На рыжие волосы, разметавшиеся по камню. На приоткрытые во сне губы. На пальцы, по-прежнему державшие его мантию.

Амалия открыла глаза. Сонно моргнула, не сразу понимая, где находится. Над ней раскинулось бледное предрассветное небо. Под спиной ощущался холодный камень, а на плечах лежала чужая мантия. Его мантия.

Амалия повернула голову и увидела Кассиана.

— Ты не спал? — Голос после сна прозвучал хрипло и слишком тихо.

— Любовался звёздами.

Она посмотрела на небо. Звёзд почти не осталось — только блеклая, отступающая ночь. Потом снова перевела взгляд на него и выгнула бровь.

Лжец.

Амалия медленно села, поёжилась и плотнее закуталась в мантию, всё ещё хранившей его запах. Её взгляд скользнул по Кассиану. Бледный, растрёпанный, в одной тонкой рубашке, совершенно бесполезной против утреннего холода. Губы потрескались, плечи застыли от напряжения. Пальцы дрожали.

Красивый до невозможности и такой беззащитный, что это почти злило.

— Ты замёрз.

— Ничего страшного. — Кассиан попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и болезненной.

Внутри Амалии что-то сжалось. Ей захотелось протянуть руку, коснуться его ледяных пальцев, согреть их в своих ладонях. Подойти ближе, прижаться лбом к его груди и хотя бы на одну минуту перестать думать о том, что правильно, а что нет. В тот же миг кулон сработал. Амалия, сама того не понимая, неосознанно подумала о Лориане.

Лориан. Мой профессор, моя любовь.

Амалия резко поднялась. Голова закружилась, а мантия соскользнула с плеч. Она поймала её прежде, чем та упала на камень, и машинально прижала к груди. Амалия виновато посмотрела на Кассиана и тут же отвела глаза, потому что ещё секунда, и он бы всё понял. А может, уже понял.

Проклятая нить.

— Мне пора, — сказала Амалия. — Скоро завтрак. И…

Она замолчала. Не сказала «спасибо», не вернула мантию, не призналась, что впервые за долгое время спала спокойно только потому, что он был рядом. Вместо этого шагнула к лестнице. На самом краю крыши на одно мгновение Амалия остановилась, будто невидимая нить натянулась между ними и не позволяла сделать следующий шаг. Будто какая-то глупая, безрассудная часть её души всё ещё надеялась, что Кассиан позовёт, попросит остаться. Да хоть схватит за руку! Но он молчал, Амалия тоже.

«К нему», — понял Кассиан и отвернулся от Амалии. — «Она спешит к нему».

***

Лориан возвращался из Мнемосии под вечер, когда багровое солнце уже коснулось горизонта, окрасив небо цветами запёкшейся крови и расплавленного золота. Карета остановилась у ворот. Монтгомери вышел, расправил складки дорожной мантии и замер. Возле старого фонаря, съёжившись под порывами ветра, стоял разносчик писем — невысокий сутулый человек в потёртой накидке, с тяжёлым мешком через плечо. Лицо его раскраснелось от мороза, пальцы, сжимавшие ремень, побелели, а изо рта вырывались облачка пара. Он перебирал конверты, тихо бранясь себе под нос, и, судя по обречённому выражению лица, уже смирился с тем, что до наступления темноты его никто не заметит.

Лориан подошёл ближе.

— Есть что-нибудь для меня?

Голос прозвучал ровно, почти безразлично, однако разносчик вздрогнул так, будто профессор застал его за чем-то предосудительным. Он вскинул голову и прищурился, пытаясь разглядеть лицо собеседника в сумерках.

— Для вас, господин профессор? — переспросил он и поспешно заглянул в мешок. — Нет. Для вас ничего нет.

Он вновь принялся перебирать бумаги, но Лориан не уходил.

— А для студентов факультета Рун? — На этот раз его тон невольно смягчился.

Разносчик замер, покопался в мешке и извлёк небольшую стопку — пять конвертов. Все разные: один потёрся и помялся в дороге, другой был запечатан вычурной сургучной печатью, на третьем виднелся неровный детский рисунок.

По правилам Академии корреспонденцию полагалось вручать лично адресату. На деле разносчики нередко оставляли письма в канцелярии, где те лежали неделями. Студентам постоянно было некогда: практические занятия, задания, рунические дуэли и эксперименты, способные при неудачном исходе оставить без окон целое крыло.

— Есть, — подтвердил разносчик, прижав конверты к груди. — Но передать их нужно лично в руки. Таковы правила.

Монтгомери мог развернуться и уйти. Эта переписка не имела к нему никакого отношения. И всё же интуиция, отточенная годами работы с магией и людьми, требовала забрать письма. Внутренний карман мантии отозвался слабым жаром. Ключ, совсем недавно открывший ему дорогу из Мнемосии, словно напоминал о приказе Ордена. Наблюдать. Не упускать ничего.

— Завтра у них моя лекция, — невозмутимо произнёс Монтгомери.

Лекции всё ещё были отменены из-за расследования, но разносчик этого не знал. Да и откуда ему было знать? Академия не спешила выносить свои беды за ворота.

— Я сам всё раздам, — продолжил Лориан. — Так будет быстрее и надёжнее. Вам не придётся ждать, пока они соизволят спуститься. Некоторые из моих студентов настолько увлечены экспериментами, что могут пропустить даже объявление о собственной казни.

Разносчик нервно усмехнулся, не сразу поняв, шутит профессор или нет. Затем перехватил мешок поудобнее и ещё раз оглядел Монтгомери — его строгую мантию, серебряный знак факультета на воротнике, спокойное, не допускающее возражений лицо. Колебался он недолго.

— Ну что ж… раз так, — пробормотал он, протягивая стопку. — Только будьте добры, господин профессор, проследите, чтобы каждый получил своё письмо.

— Разумеется. — Лориан забрал конверты и аккуратно спрятал их во внутренний карман мантии. — Всё будет в порядке.

Ложь прозвучала безупречно.

В кабинете было холодно: за время отсутствия Лориана никто не разжигал камин. Профессор снял мантию, подошёл к столу и высыпал почту. Лориан перебирал их машинально, пока не увидел имя Амалии. На обороте простая печать: буква «Б» в круге, вдавленная в красный воск.

Лориан вытянул руку. Из-под пальцев выползли тонкие серебристые нити, скользнули по конверту и впитались в бумагу, не повредив ни её, ни печати. Он закрыл глаза. Во тьме проступили чернила, затем строки. И наконец — мужской голос, хриплый, с грубым лапидийским выговором: