Сосуд

Рин вошла в круг, вырезанный на деревянном полу. Мизуки встала напротив, в трёх шагах. Несколько секунд мать и дочь молча мерили друг друга взглядами. Мизуки ударила первой. Она даже не шевельнулась, лишь её зрачки расширились, поглощая фиолетовую радужку. Пол под ногами Рин качнулся и стал водой. Стены потекли туманом, потолок исчез. Чужая воля скользнула между мыслями, нащупывая страхи и привычки. Мир моргнул. Рин оказалась в своей детской. Та же узкая кровать, потёртое одеяло, рисунки на стенах и кукла, сшитая матерью ко дню рождения. В комнате пахло бумагой и сушёной сакурой. Она посмотрела на руки. Маленькие, детские. На ней было платье, которое она носила в семь лет, с вышитыми по подолу ветвями. Рин стало страшно, потому что на миг она забыла, что это ложь. В коридоре послышались тяжёлые шаги. Семилетнее тело среагировало раньше разума: плечи сжались, дыхание сбилось, ладони вспотели.

«Нет».

Рин впилась ногтями в кожу, боли не было. Вот она — ошибка.

— Неплохо, мама, — прошептала Рин. — Но ты забыла дать мне тело.

Она рванула сознание назад. Комната треснула от пола до потолка и рассыпалась зеркальными осколками. Рин снова стояла в круге. Мизуки не сдвинулась с места, только уголок её рта чуть приподнялся.

— Нашла несостыковку.

— Ты сама учила меня проверять болью.

Второй удар пришёл без предупреждения. Рин услышала крик Макото и резко обернулась. Брат лежал у стены, прижимая ладонь к окровавленному боку. Над ним стоял Таташи с обнажённым мечом. Рин дёрнулась к брату и тут же остановилась. Макото смотрел на неё не теми глазами. В иллюзии отсутствовала тонкая серебристая искра у зрачка, оставленная руной несколько лет назад.

— Дешёвый трюк.

Лицо брата расплылось. Из его рта хлынула тьма, метнулась к Рин и обвила горло. Давление стало настоящим. Мизуки закрепила образ на теле: воздух перестал входить в лёгкие, сердце сорвалось в бешеный ритм. Рин не стала рушить иллюзию, она ударила через неё. Телекинез подхватил Мизуки и швырнул вверх. Её тело замерло в ладони от потолка. Рин сжала пальцы, стягивая невидимые петли вокруг материнских запястий, рёбер и горла. И сразу поняла, что совершила ошибку. Мизуки не сопротивлялась. Она впустила давление в себя, провела по собственным ментальным каналам и вернула обратно. Боль взорвалась в черепе Рин белой вспышкой. Ноги подкосились, из носа на губу скользнула горячая кровь, телекинетическая хватка лопнула. Мизуки мягко приземлилась, будто её вовсе не поднимали.

— Сильнее, чем я ожидала, — произнесла она. — И грубее.

— Зато сработало, — Рин вытерла кровь тыльной стороной ладони.

— Нет. Ты открыла мне прямой путь в своё сознание.

Через секунду Рин забыла, зачем пришла сюда. Потом — где находится. Потом — как зовут брата. Пустота выедала память слой за слоем, и это было страшнее любой боли. Рин пошатнулась, вцепилась пальцами в виски. Где-то рядом сидел знакомый парень. Она знала, что он важен, но имя исчезло. Парень вдруг постучал ногтем по чашке: три коротких удара, два длинных. Их детский сигнал. Макото. Имя всплыло первым. За ним вернулось всё остальное.

Рин подняла взгляд.

— Поймала, — признала она. — Теперь моя очередь.

Она не стала давить силой. Не ломала защиту матери, не искала слабое место. Просто скользнула следом за её атакой — по связи, которую Мизуки сама оставила открытой. И шагнула в её разум. Сад встретил её тёплым ветром. Сквозь ветви сакуры лился солнечный свет, лепестки падали на траву, а вдали смеялся маленький Макото. Мизуки сидела на скамье с чашкой в руках. Молодая, спокойная, ещё не научившаяся прятать каждое чувство. Рин могла разрушить воспоминание. Могла заставить цветы почернеть, а смех — оборваться. Но не стала.

«Ты помнишь?»

Мизуки вздрогнула. По небу прошла трещина. Сад дрогнул, и на миг за ним показались другие воспоминания: детская колыбель, разбитая чашка, двое близнецов под одним одеялом, Макото, которого уводят из дома. Мизуки попыталась захлопнуть разум, но Рин уже была внутри.

— Достаточно, — сказала мать вслух.

— Нет, — ответила Рин. — Ещё нет.

Она отпустила тело. Астральная форма вышла наружу рывком. Воздух над кругом задрожал, руны на фарфоре погасли. Макото выпрямился, даже Такаши повернул голову.

Перед Мизуки стояла не просто дочь, а её обнажённая воля: фиолетовая, пульсирующая, слишком яркая для человеческого взгляда. Астрал Рин потянулся к матери тонкими нитями. Мизуки подняла щит. Нити коснулись его и одна за другой прошли сквозь. Мизуки могла ударить, одной мыслью выжечь связь, отбросить дочь обратно в тело, оставить её без сознания на несколько дней. Но не сделала этого. Астральное прикосновение накрыло её теплом, в котором Мизуки почувствовала любовь дочери.

Рин вернулась в тело и едва не упала.

— Ты победила, — тихо сказала Мизуки.

— Я не хотела побеждать. Я хотела, чтобы ты увидела.

— Что?

— Что я всё ещё твоя дочь.

Мизуки села, и её обычно спокойные руки задрожали. Рин опустилась рядом и накрыла материнскую ладонь своей. Обе молчали. Макото отпил холодный чай. Тот был горьким, почти противным, но по телу почему-то разлилось тепло. Кажется, они снова становились семьёй.

***

В Лапидии, в маленькой мастерской на окраине Глиптории, Амалия сидела на табурете у печи и наблюдала, как отец раскатывает бронзу. Мать возилась на кухне, перебирая травы, которые передала Мила, и притворялась, будто не ждала дочь, хотя все три дня перед её приездом извела себя. За ужином Амалия рассказала родителям, что у неё наконец пробудилась магия рун. Ингрид крепко обняла дочь, а Эрик не смог скрыть гордой улыбки — они слишком долго ждали этого дня.

Амалия каждый день помогала отцу: чертила руны на пластинах, которые он продавал шахтёрам. Работа была простой, почти бездумной, но хорошо прочищала голову. Здесь, среди запаха металла и вещей, знакомых с детства, она могла не быть Сосудом, угрозой или той, кого боялись и пытались использовать. Она была просто дочерью.

Однажды вечером, когда печи уже остыли, а мать ушла разогревать ужин, Амалия закатала рукав. В мастерской всё ещё было слишком жарко, чтобы париться в свитере. И тогда отец увидел серебристо-золотые линии, тонкие и кривые, будто трещины на старом зеркале, которые тянулись от запястья к локтю, исчезали под тканью и снова проступали выше. Эрик замер, отложил молот и подошёл к дочери. Осторожно взял её за руку, провёл пальцем по одной из линий — та слабо вспыхнула, отзываясь на прикосновение.

Он уже видел эти знаки, только не мог вспомнить где. Эрик не понимал, откуда взялось это знание, но тревога уже сидела внутри. Он ничего не сказал Амалии. Не спросил, что означают линии, не потребовал объяснений. Амалия опустила рукав и пошла к столу, где мать уже разливала суп по тарелкам. Эрик остался у верстака, глядя на пустую стену и чувствуя, как внутри медленно разрастается холод.

Всю ночь он молчал. Лёг рядом с женой, но так и не уснул. Смотрел в потолок и перебирал в памяти обрывки видений, старые рисунки и разговоры заезжих торговцев, случайно услышанные когда-то на ярмарках.

***

Каникулы закончились в самый морозный период зимы, когда снег в Лапидии спрессовался до каменной твёрдости, а мороз кусал лицо уже на пороге. Амалия уехала на рассвете. Эрик Брандт ещё долго стоял у дома и смотрел на дорогу, проглотившую его дочь. Перед глазами упрямо всплывали серебристо-золотые линии на её руке.

Первые дни после её отъезда он работал как одержимый. Ковал пластину за пластиной, вычерчивал руну за руной, почти не поднимая головы. Металл покорно принимал удары, и этот звон хотя бы ненадолго заглушал мысли. На четвёртую ночь Эрик сидел на кухне перед кружкой давно остывшего чая и смотрел на огонь в печи. Ингрид ушла наверх несколько часов назад, оставив его наедине с тишиной, которая больше не успокаивала. И тогда он вспомнил о сундуке. Тот стоял на чердаке, обитый потускневшей бронзой, с тяжёлой крышкой, которую Эрик открывал всего однажды — много лет назад, после похорон матери. В сундуке хранились её книги.

Он поднялся на чердак. Ступени скрипели под ногами, пыль щекотала горло. Сундук обнаружился в углу под грудой старых половиков и рваной одежды, которую Ингрид годами собиралась выбросить, но всякий раз откладывала. Эрик отбросил тряпьё и поддел крышку. Та открылась с протяжным, почти жалобным скрипом. Он не знал, что именно ищет. Однако рука сама легла на самую старую книгу — с облупившимся корешком, потемневшей обложкой и страницами цвета старой кости.

Эрик раскрыл её примерно посередине и принялся читать. Страницы были испещрены рисунками. Тонкие пересекающиеся линии, вытянутые знаки, узлы из древних символов — те самые руны, что были на руке дочери. Здесь они были выведены чёрной тушью, заляпаны воском и окружены пометками на древнем наречии. Эрик листал книгу всё быстрее, почти рвал хрупкие страницы, и каждый новый рисунок подтверждал то, чего он ещё не успел осознать, но уже боялся. Наконец он нашёл описание. Язык был ему знаком. Почти забыт, затёрт годами, но знаком. Мать заставляла его учить это наречие в детстве, а он злился, сбегал в мастерскую и мечтал только об одном — ковать металл вместо того, чтобы забивать голову мёртвой магией. Теперь он был готов отдать что угодно, лишь бы прочитанное оказалось бессмысленной сказкой.

«Сии знаки именуются Печатями Покорности. Наносятся они на тело избранного в три этапа, и каждый из них привязывает волю носителя к воле начертавшего.

Первый этап — Пробуждение. Руны не причиняют боли и не вызывают подозрений. Носитель чувствует тепло и лёгкость, полагая, что заключённая в нём магия пробуждается сама. Второй этап — Связывание. Руны врастают в кожу, становятся частью тела и пульсируют в такт сердцу. Носитель привыкает к ним, перестаёт замечать и принимает за часть себя. Третий этап — Подчинение. В назначенный час, по воле начертавшего, носитель утрачивает способность сопротивляться. Он не может двигаться, не может говорить и кричать. Тело и разум переходят во власть того, кто нанёс руны. Отныне носитель — марионетка. Кукла. Вещь».

Эрик закрыл книгу так медленно, словно боялся, что от резкого движения написанное станет реальнее. Пальцы дрожали. Теперь он знал правду, но лучше бы не знал…

Руны на теле Амалии были не благословением, не знаком проснувшейся силы. Они сковывали её волю, обвивались вокруг неё невидимыми кандалами, которые она не замечала лишь потому, что ещё могла двигаться свободно. Пока могла. Холод скользнул вдоль позвоночника. Кто-то находившийся рядом с его дочерью методично превращал её в послушную вещь. Возможно, тот, кому она доверяла, кого подпускала близко.

Эрика затошнило от ярости. Как сказать ей? Как объяснить, что один из людей в Академии может оказаться опасен? Что нельзя верить теплу, исходящему от рун? Что даже собственное тело теперь способно её предать? Как предупредить дочь и при этом не напугать её до смерти?

Он спустился на кухню и сел за стол. Некоторое время просто смотрел на чистый лист, не решаясь оставить на нём слова, после которых жизнь Амалии уже не станет прежней. Потом обмакнул перо в чернила и написал всё. Рассказал о книге, древних записях и настоящем предназначении рун. О трёх этапах, о воле, которую можно отнять и о теле, способном превратиться в клетку. Просил быть осторожной, не позволять никому касаться знаков. Вспомнить, когда они появились и кто в тот момент находился рядом. А потом написал самое важное: что бы ни случилось, она не останется одна. Если понадобится, он пересечёт весь мир, вломится в Академию, перероет каждый архив, разнесёт каждую дверь и собственными руками выжжет эти проклятые знаки из её кожи. Потому что Амалия была его дочерью. Потому что жизнь, в которой её не будет, ему всё равно не нужна.

Запечатав конверт, он почувствовал короткое облегчение. Оставалось дождаться ответа. И надеяться, что письмо доберётся до Амалии раньше, чем тот, кто нанёс руны, завершит третий этап.

Глава 17

Амалия выскочила из кареты, даже не взглянув на сумки, оставшиеся на сиденье. Ей нужно было увидеть его. Сердце колотилось в горле, мешая дышать. Она почти бежала по коридорам, не замечая ни прохожих, ни магических ламп, вспыхивавших вслед за её шагами. У лестницы на пятый этаж Амалия увидела Кассиана. Он сидел на подоконнике в пустом коридоре, неподвижный, словно часть зимнего сумрака за стеклом. За его спиной медленно падал снег, превращая мир снаружи в безмолвную белую пустыню. В холодном свете лицо Кассиана казалось резче и старше. Спутанные волосы падали на лоб, под глазами залегли почти чёрные тени. Он явно не спал уже несколько ночей, а может, все недели её отсутствия слились для него в один бесконечный день без рассвета и надежды. В руке он держал что-то маленькое и тёмное, блеснувшее холодным металлом.

Амалия замерла у лестницы. Ещё мгновение назад она спешила наверх, к Лориану, но теперь не могла сделать ни шага. Кассиан поднял голову. Их взгляды встретились, и нить между ними болезненно натянулась.

— Ты вернулась.

Он спрыгнул с подоконника и приблизился. От него невозможно было скрыть волнение, с которым она спешила сюда, имя, звучавшее в каждой её мысли и сердце, уже сделавшее свой выбор. Нить открывала ему всё.

— Я знаю, к кому ты идёшь. Чувствую это так же ясно, как если бы профессор был здесь.

— Кассиан… — Амалия опустила взгляд.

— Не надо. — Он горько усмехнулся. — Ты не обязана объяснять мне то, что я и без слов чувствую через нить. Я знаю, кому принадлежит твоё сердце.

Амалия вздрогнула. Между ними пульсировало всё, что она не решалась произнести: её тоска по Лориану, надежда, предвкушение встречи. Кассиан ощущал это вместе с ней, и оттого его спокойствие казалось почти жестоким.

— Тогда зачем ты ждал меня?

— Чтобы отдать тебе это.

Он разжал пальцы. На его ладони лежал узкий клинок с тёмным лезвием, отливающим ледяной синевой. На гарде мерцала древняя руна.

— Возьми. — Кассиан протянул оружие рукоятью вперёд.

— Что это?

— Мой первый клинок. Я получил его, когда вступил в «Стальные клинки».

— Почему ты отдаёшь его мне?

— Потому что я не всегда смогу быть рядом, а он сможет.

Внутри Амалии всё болезненно сжалось.

— Я не могу его принять.

— Можешь. — Кассиан вложил клинок ей в ладонь и накрыл её пальцы своими. — Твоё сердце выбрало не меня, но это не значит, что я позволю тебе остаться без защиты.

Она подняла на него глаза.

— Кассиан, я…

— Иди, — оборвал он её. — Я чувствую, как сильно ты хочешь его увидеть.

Он отпустил её руку и отступил. Амалия сжала рукоять клинка. Хотелось сказать хоть что-нибудь, способное облегчить его боль, но между ними не осталось слов, которых нить ещё не открыла бы ему. Кассиан отвернулся первым. Амалия смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. Затем перевела взгляд на тёмный клинок и коснулась пальцем древней руны. После этого начала подниматься. Медленно, хотя ещё недавно готова была бежать к Лориану через весь замок. Теперь каждый шаг давался тяжело: в ладони лежал клинок Кассиана, а вместе с ним — безмолвное признание, на которое она никогда не сможет ответить.

Что она скажет Лориану? «Я вернулась» — слишком просто для месяца, растянувшегося в вечность. «Я скучала» — слишком бледно для тоски, которая выла в груди бессонными ночами.

Амалия рывком распахнула дверь кабинета, Лориан тут же поднялся.

— Амалия…

Она бросилась к нему, и профессор поймал её. Его руки сомкнулись на её талии крепко, почти болезненно, словно он боялся ослабить хватку и снова её потерять. Амалия уткнулась лицом в его плечо, вдохнула родной запах и едва не расплакалась. Сердце Лориана билось часто и неровно, отвечая её собственному.

Она подняла голову.

— Я скучала, мой профессор.

Лориан медленно выдохнул.

— Я тоже, моё наваждение. Больше, чем имел право.

Он коснулся её бедра, и по телу Амалии пробежала дрожь.

— Я боялся, что ты не вернёшься, — признался он. — Что Свет предложит тебе больше, чем способен дать я. Что ты увидишь мир за пределами Академии и поймёшь: моя башня — клетка.

— Это не клетка.

— Нет?

Амалия покачала головой и прижалась щекой к его ладони.

— Это дом. Где ты — там мне не нужно притворяться сильнее, чем я есть. Где ты — там я возвращаюсь к себе.

— Амалия…

Их губы встретились. Лориан притянул её ближе, и поцелуй стал глубже, отчаяннее. У Амалии подкосились колени, но он удержал её. Всё остальное исчезло. Солардис. Пророчество. Запретная книга и страшное слово «Сосуд». Остались только его губы, дыхание и дрожащие пальцы на её спине.

Лориан единственный, кому я могу доверить тайну. Он поймёт ужас, скрытый между строк, но не сейчас… Сегодня я не Сосуд, не часть пророчества. Сегодня я просто Амалия, вернувшаяся к любимому.

Лориан подхватил Амалию на руки. Она тихо ахнула, обвивая его ногами, не прерывая поцелуя. Он отступил к письменному столу. С глухим стуком упала книга, следом покатилось перо, задрожало пламя свечи. Ни один из них этого не заметил. Его губы скользнули к её щеке, ниже — к линии подбородка. Амалия запрокинула голову, запуская пальцы в его волосы.

— Лориан…

Монтгомери прижал её крепче.

— Ты не представляешь, что делаешь со мной.

— Представляю, — лукаво улыбнулась она.

В его глазах вспыхнул огонь. На этот раз он не позволил ей сказать больше ни слова.

***

К вечеру в Академию вернулись подруги, и они проговорили несколько часов подряд, перебивая друг друга, смеясь и согревая ладони о кружки с бабушкиным чаем. Всё стало как раньше.

Оставив подруг допивать третью кружку, Амалия вышла в коридор — подышать и унять странную тревогу, поселившуюся в груди после возвращения. Эта зараза не исчезала даже в самые спокойные минуты. Она шла куда глаза глядят, сворачивая из одной галереи в другую, пока не заметила, что стены вокруг стали темнее. Ноги сами привели её в крыло факультета Тьмы. Коридоры здесь пустовали: каникулы ещё не закончились, и большинство студентов в не успели вернуться в Академию, наслаждаясь последними днями свободы в своих не менее мрачных домах.

Тишина обступила Амалию со всех сторон. В ней слишком отчётливо звучали её дыхание и шорох шагов.

Какого чёрта она вообще сюда пришла?

Первым Брандт уловила запах. Едва заметный, он терялся среди сырости, холодного камня и тяжёлого духа старых стен, пропитанных чужой болью и годами сдерживаемой ярости. Амалия почти прошла мимо, но Тьма под кожей дёрнулась. Чёрный узор на запястье налился жаром и запульсировал. Амалия замерла.

Кровь. Свежая. Она не успела впитаться в камень и потерять металлическую горечь, которую Амалия научилась различать после арены. После того дня, когда Тьма впервые проснулась в ней — и захотела большего.

Только не это.

Амалия побежала на запах, не думая, куда он её ведёт. Галереи сливались в одну серо-чёрную полосу, факелы метались по стенам уродливыми тенями. Коридор словно сужался за её спиной, подталкивал вперёд, к тому, чего она уже не хотела видеть. Но остановиться не могла. В конце коридора обнаружилась приоткрытая дверь. Из щели сочился тусклый, неровный свет. Теперь запах крови не просто чувствовался — он забивал горло. Амалию затошнило. Колени ослабли, тело внезапно стало тяжёлым и непослушным.

Уходи!

Она положила ладонь на дверь.

Разворачивайся, дура. Сейчас же!

Пальцы толкнули потрескавшееся дерево.

На каменном полу лежал студент факультета Света. Тот самый парень из компании Ланса, который не так давно смеялся над ней в столовой. Теперь ему явно было не до смеха. Остекленевшие глаза смотрели в потолок. Рот застыл открытым, будто последний крик так и не сумел вырваться наружу. Под телом растекалась кровь. Горло было перерезано одним точным движением.

Амалия попыталась вдохнуть и не смогла. Воздух остановился где-то в груди, зацепившись за рёбра. Нужно было закричать, позвать кого-нибудь, убежать, в конце концов. Взгляд упал на стену. Углём, грубо и торопливо был выведен перевёрнутый месяц. Его пересекали кривые тёмные линии, складываясь в искажённую, но узнаваемую эмблему факультета Тьмы. Рядом с мёртвым студентом, прямо в крови, лежал чёрный боевой кинжал. Багровая нить на рукояти потемнела от влаги. Такие носили многие студенты Тьмы.

— Нет, — выдохнула Амалия. — Нет… Это слишком…

Она попятилась, пока спина не ударилась о стену. Холод камня прошил её насквозь, но не смог вытеснить мысли, которые лезли одна за другой.

Студента Света убили в крыле Тьмы. Их кинжалом. Под их знаком.

Вызов? Предупреждение? Объявление войны?

Амалия медленно сползла по стене. Пол казался вязким, будто кровь уже добралась до неё и теперь держала за ноги.

Какого чёрта здесь произошло? Неужели кто-то из студентов мог хладнокровно перерезать человеку горло? Не в драке, не защищаясь, а вот так спокойно, заранее зная, где оставить тело.

Амалия вышла из крыла Тьмы еле передвигая ноги. Дверь захлопнулась за спиной с глухим стуком, и только тогда она смогла выдохнуть.

Надо рассказать.

Но следом в голове прозвучали чужие голоса:

Что вы делали ночью в крыле Тьмы, мисс Брандт?

Почему оказались там первой?

Почему никого не позвали?

И почему Тьма внутри вас откликнулась на кровь?

Амалия открыла глаза. Ей не поверят или поверят не в то. Она была Сосудом, носила в себе чужую силу и была связана нитью с тёмным магом. Для испуганных людей этого хватит, чтобы увидеть в ней не свидетельницу, а подозреваемую.

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Амалия вернулась в комнату. Мила и Эльза уже спали, утомлённые дорогой. Амалия легла поверх покрывала, не раздеваясь и даже не сняв обувь, и уставилась в потолок. Сон не приходил. В груди билось липкое предчувствие и один вопрос, который Амалия ненавидела за сам факт его появления:

А если они действительно способны на такое?

В другом крыле Академии Хардин в третий раз перебирал лежащие на столе бумаги, не читая ни строчки. Высокий пятикурсник держался прямо даже сейчас, будто гордая осанка могла скрыть напряжение, засевшее в плечах. У двери переминался Лиам — третьекурсник, принёсший письмо. Он то и дело запускал пальцы в волосы, но дрожь всё равно возвращалась.

Письмо лежало между ними. Всего одна фраза:

«Они убили вашего, он в крыле Тьмы. Посмотрите сами».

— Ты проверил? — спросил Хардин.

Лиам отрицательно качнул головой.

— Я не пошёл один.

— Боишься Тьмы? В Академии её нет. Только студенты в чёрных мантиях, которым слишком нравится строить из себя проклятых.

— Я боюсь не их, — тихо ответил Лиам. Его пальцы снова дрогнули. — Я боюсь того, что мы там увидим.

Хардин посмотрел на письмо, затем поднялся.

— Тогда идём и узнаем правду.

Академия, построенная как символ единства Шести Путей, готовилась захлебнуться взаимными обвинениями. Старое соперничество уже слишком долго ждало искры. Убитый студент Света был лишь инструментом. Конфликт между факультетами — дымом, за которым никто не заметит настоящей охоты. К утру страх заговорит голосами студентов, он превратится в ярость, а ярость потребует виновных. Пока факультеты будут рвать друг другу глотки, Орден продолжит подготовку ритуала.

***

Крик раскроил Академию задолго до рассвета. Высокий, сорванный, он протащил по коридорам чужую боль и заставил стены дрогнуть. Амалия вскочила с кровати, не сразу поняв, где находится.

Нашли.

— Да чтоб вас… — простонала Мила, натягивая одеяло на голову. — Кто опять решил подраться до завтрака?

Эльза уже стояла у двери. Бледная, напряжённая, она накинула мантию прямо поверх ночной рубашки.

— Что это? — сонно спросила Мила, не открывая глаз.

— Не знаю, — соврала Амалия.

Она рванула в коридор. Тот уже захлёбывался людьми. Сонные, растрёпанные студенты сбивались в группы, запахивали на ходу мантии, перебрасывались обрывками вопросов. Коридор взорвался яростным криком. Хардин стоял посреди толпы, бледный, с перекошенным от гнева лицом. Вокруг него собирались светлые с одинаково сжатыми кулаками и одинаковым голодом во взглядах.

— Это они! — рявкнул Хардин, и шёпот оборвался. — Чёрные мрази! Вы убили его! Мы знаем правду! И от возмездия вы не скроетесь!

У Амалии похолодели ладони.

Вот дерьмо, началось.

Напротив магов Света, прижавшись к стене, стояли студенты Тьмы. Их было меньше, намного меньше. Те, кто вернулся в Академию пораньше, кто не захотел оставаться дома, в своих мрачных, вечно полутёмных особняках. Они не пытались защищаться — молчали, опустив головы, пряча лица в тени капюшонов. Некоторые нервно теребили края мантий, другие переглядывались, словно ища поддержки. Только один не склонил головы. Высокий, широкоплечий, с седой прядью в чёрных волосах, он смотрел прямо на белые мантии. Его поза была прямой и вызывающей, плечи расправлены, подбородок поднят. В глазах горела такая ненависть, что Амалии стало страшно — это была не просто злость, а глубокая, многолетняя вражда, копившаяся годами. Взгляд его скользил по лицам студентов Света, будто выбирая жертву, оценивая силу противника.