Сосуд

Тренировки с мечом начались, когда Кассиану исполнилось семь. С тех пор каждый день был похож на предыдущий: подъём затемно, ледяная вода, завтрак в одиночестве за длинным столом, вокруг которого редко собиралась вся семья, а после — долгие часы в тренировочном зале. Там отец учил его держать клинок, терпеть боль и не бояться крови. Другой жизни Кассиан не знал. Он не знал, каково это — проснуться от материнского поцелуя или услышать от отца пожелание спокойной ночи. В доме Рейнардов не было места нежности. Только дисциплина, долг и ожидание дня, когда наследник станет достаточно сильным, чтобы принять родовой дар.

В день ритуала отец сказал:

— Ты станешь мужчиной или умрёшь.

Ритуальный зал находился глубоко под особняком, там, куда не проникал даже лунный свет. Факелы горели чёрным пламенем, не разгоняя мрак, а лишь делая его гуще. Каменный пол холодил колени до ломоты, но Кассиан не жаловался. Он уже умел молчать. Отец заговорил на древнем наречии, и из центра круга начала подниматься фигура — сначала бесплотная тень, затем густой дым, медленно принимавший человеческий облик.

Гость из Бездны улыбнулся.

— Ты сильный, — произнёс он. — Но сильных поглотить труднее. Они верят, что сила принадлежит им, и этим делают себя уязвимыми. Сила не принадлежит никому. Она лишь проходит сквозь тело, оставляя после себя пустоту и память о боли.

Кассиан не понял, что значит «поглотить», но мать вцепилась в его плечи так сильно, что ногти разорвали кожу. По спине потекла кровь. Отец шагнул вперёд, заслоняя сына собой. В его руке блеснул кинжал, которым в семнадцать лет он убил своего первого демона. Оружие, передававшееся в роду Рейнардов из поколения в поколение.

— Он не для этого.

— Он Рейнард.

Гость протянул руку, и Тьма, до того тлевшая в Кассиане слабой искрой, взорвалась. Она заполнила каждую клетку, каждую вену и мысль. Холодная и обжигающая одновременно, она лезла под кожу, в лёгкие, вытесняя его самого. Кассиан попытался закричать, но голос исчез — застрял в горле, сдавленный невидимыми пальцами. Остался лишь грохот собственного сердца. Потом наступила темнота. Кассиан провалился в неё, как в бездонный колодец. Летел всё ниже, судорожно хватаясь за пустоту, пока чья-то маленькая, тёплая, живая рука не сомкнулась на его запястье и не дёрнула обратно. Ритуал прервали. Гость исчез, оставив после себя кровавые следы. Они тянулись по каменному полу и обрывались посреди зала, словно нечто шагнуло туда, куда людям дороги не было.

Кассиан очнулся в своей постели. Первой он почувствовал Тьму. Она пульсировала под кожей, свернулась тугим клубком в груди и дышала в такт его сердцу. Тогда он понял: Гость пришёл не благословить его и не усилить родовой дар, он хотел занять его тело. Превратить в сосуд, вытеснить душу и поселиться там, где прежде жил обычный мальчик. Родители остановили ритуал, но слишком поздно. Тьма уже проснулась и навсегда осталась внутри.

После той ночи мать перестала с ним разговаривать. Она смотрела на Кассиана, но больше не видела сына. Перед ней стояло оружие, которое она сама помогла выковать, но теперь боялась даже коснуться. Сесилия не плакала при нём. Зато ночами, когда весь особняк погружался в сон, Кассиан слышал её приглушённые рыдания за стеной.

Отец, напротив, стал ещё жёстче.

— Ты должен научиться управлять Тьмой, — говорил он спокойно. Ему не требовалось повышать голос: каждое слово и без того ложилось на плечи сына тяжёлым грузом. — Иначе однажды она начнёт управлять тобой. Тогда ты действительно умрёшь.

Кассиан тренировался. Учился сжимать Тьму в кулак, загонять обратно под кожу, душить её прежде, чем она успевала вырваться. Иногда она сопротивлялась, распарывая его изнутри ледяными когтями. Иногда затихала, позволяя ему обмануть себя мыслью, будто он победил. Он больше не смеялся, даже когда был уверен, что никто не видит. И больше не боялся темноты. Какой смысл бояться того, что поселилось у тебя внутри?

Академия стала его побегом. Кассиан уехал тайком в тот день, когда отца не было дома, а мать заперлась в своей комнате и часами смотрела в стену. Он не попрощался. Просто собрал вещи и оставил на столе короткую записку: «Я вернусь, когда стану сильнее».

Первые два года в Академии Кассиан ненавидел всё: серые стены, бесконечные лекции, звон колоколов по утрам, студентов Света, которые смотрели на него так, будто война между факультетами уже началась и именно он нанёс первый удар. Только на факультете Тьмы становилось чуть легче дышать. Здесь его не сторонились, не спрашивали, почему тени тянутся к его рукам и почему зрачки чернеют во время тренировок. Для здешних студентов Тьма не была проклятием — она была даром, оружием, частью их природы. Впервые Кассиан почувствовал, что не один.

А потом появилась она. Рыжая, в серой мантии, с глазами, в которых горела надежда. Та самая, которую он потерял много лет назад, стоя на коленях в ритуальном зале и чувствуя, как чужая воля выдирает его из собственного тела. Амалия не боялась его, не смотрела как на врага, не прикрывалась осторожными улыбками и безупречной вежливостью. Она просто оставалась рядом.

«Дура», — подумал он тогда, глядя, как она удаляется по коридору, сжимая в руке отцовскую руну. А потом, уже честнее, добавил: — «Такая же, как я».

Кассиан открыл глаза и снова посмотрел на снег. Тот всё падал и падал, укрывая башни Академии белым саваном. Кассиан сунул руку в карман и достал маленький кинжал. Ему вручили его в Академии, когда он вступил в «Стальные клинки». Простое оружие без герба и драгоценных камней. Чёрная рукоять потёрлась от постоянного использования, а поперёк лезвия тянулась тонкая царапина — память о первой тренировке, когда Кассиан неудачно парировал удар Дормиэля и едва не выронил клинок. Этот кинжал не имел ничего общего с родом Рейнардов. В нём не было древней магии, чужой крови и ожиданий, которые душили Кассиана с детства. Клинок принадлежал только ему. Он доказывал, что Кассиан — не просто наследник проклятого рода и не сосуд, приготовленный для твари из Бездны. Он был воином, который сам выбрал свой путь.

Кассиан собирался подарить кинжал Амалии перед её отъездом. Хотел вложить его ей в ладонь и сказать, что будет защищать её, даже когда не сможет находиться рядом, даже когда между ними лягут тысячи миль; но так и не решился. Испугался, как всегда. Испугался, что Амалия не примет подарок и посмотрит на него тем же пустым взглядом, каким мать смотрела на букет полевых цветов в его детских руках. Он помнил, как долго искал самые красивые, как ободрал колени, перелезая через каменную ограду сада, и как потом Сесилия молча прошла мимо, будто ни цветов, ни самого Кассиана не существовало. Наверное, именно тогда он и понял: протянутая рука ранит сильнее сжатого кулака, если никто не хочет её принять. Поэтому кинжал остался у него.

***

Академия опустела, и Лориан Монтгомери воспользовался редким затишьем, чтобы незаметно покинуть её стены. Не через главные ворота, где даже ночью несли службу стражники, а через старый потайной ход в башне Рун. О нём знали лишь избранные; большинство преподавателей даже не подозревало, что за одной из каменных плит скрывается лестница, уходящая глубоко под землю.

Выбравшись за пределы Академии, Лориан ступил на заснеженную тропу, ведущую к восточной границе нейтральных земель. Этот путь он проделывал много раз. Снег сухо скрипел под сапогами, ветер рвал полы мантии и швырял в лицо колючую ледяную крупу. Единственным источником света была небольшая магическая лампа в руке Лориана. Её тусклое пламя мерцало под стеклом, выхватывая из темноты лишь несколько шагов впереди. Но больше ему и не требовалось. Он знал эту дорогу наизусть. Каждый поворот, каждый валун, каждое искривлённое дерево были знакомы ему до боли — и почти до отвращения. Лориан мог пройти здесь с закрытыми глазами. Иногда ему казалось, что именно так он и шёл все эти годы: вслепую, подчиняясь маршруту, который давно перестал считать своим.

Архипелаг Разума лежал к востоку от Академии. Дороги к нему не отмечали на картах потому, что Менталис не желал быть найденным. Чужаков там не любили. Те, кто пытался проникнуть на архипелаг без приглашения, либо исчезали в тумане навсегда, либо возвращались спустя несколько дней — измученные и обезвоженные. Они не помнили, куда шли и что увидели. От путешествия оставался только страх: беспричинный, липкий, поселившийся где-то под рёбрами. Он приходил по ночам и не отпускал до самой смерти.

Лориан остановился у края пропасти. За ней не было ничего, кроме тумана. Мосты, соединявшие нейтральные земли с архипелагом, были сотканы из чистой ментальной магии. Их мог увидеть лишь тот, кто обладал даром Разума. Для остальных впереди лежала пустота, в которой не различить ни дна, ни противоположного края. Лориан не был менталистом, он не видел мостов и не мог ступить на них. Первый же шаг за край стал бы последним, поэтому у него был Ключ.

Монтгомери достал из внутреннего кармана небольшую бронзовую фигурку. Этот артефакт хранился в Ордене Ищущих столетиями и переходил от одного исполнителя к другому. Никому из них он не принадлежал — Орден не позволял своим орудиям владеть тем, что могло однажды обратиться против хозяина. Активировать артефакт мог только сильный маг Рун. Начертание было слишком сложным, слишком древним и слишком опасным, чтобы прощать ошибки. Неверно произнесённое слово, дрогнувшая мысль, лишний поток силы — и расплатой стала бы жизнь.

Лориан провёл большим пальцем по центральной руне. Бронза мгновенно нагрелась. Он направил силу в Ключ, подчиняя её дыханию и биению сердца. Руна отозвалась, туман зашевелился, открывая узкую дорогу над бездной. Лориан видел, что под ногами по-прежнему нет ничего. Однако магия Ключа натянулась над пропастью невидимой нитью, существующей лишь до тех пор, пока он удерживал начертание. Стоило отвлечься, испугаться или хотя бы на мгновение ослабить концентрацию — и мост исчез бы.

Лориан шагнул в пустоту, под сапогом дрогнула магия. Второй шаг дался легче. На третьем туман сомкнулся у него за спиной, отрезая дорогу назад. Холодные белые завитки обвивали руки, скользили по лицу, шептали на границе слуха. Он не различал слов, но понимал их смысл.

Остановись. Посмотри вниз. Ты устал. Отпусти.

Лориан продолжал идти. Он смотрел только вперёд, хотя впереди не было ничего, кроме плотной белизны.

Мнемосия открылась перед ним внезапно. Ещё мгновение назад вокруг клубился туман, а затем Лориан оказался посреди многолюдной улицы. Вокруг кипела жизнь. Люди в пурпурных, фиолетовых и сиреневых одеяниях спешили по своим делам, не глядя по сторонам.

И всё же Лориан знал: его появление заметили. Каждый шаг уже был просчитан, а мысль — взвешена, изучена и разложена по полкам теми, кто сидел в высоких башнях из чёрного камня. Монтгомери мысленно возвёл привычные защиты.

Лориан пересёк центральную площадь, не задерживая взгляд на прохожих. В её центре возвышалась статуя Мыслящего — первого правителя Менталиса. Каменное лицо скрывал глубокий капюшон, а сложенные на коленях руки держали закрытую книгу. По легенде, Мыслящий видел будущее на тысячу лет вперёд, но предпочёл молчать до самой смерти. Знание, утверждали менталисты, не всегда приносит счастье. Лориан считал иначе. Несчастье приносило не знание, а цена, которую приходилось за него платить.

Он миновал статую и свернул в старейший район столицы. Здесь дома теснились, словно ячейки сот, нависая над узкими кривыми улицами. Балконы почти соприкасались, закрывая небо. У нужного здания Монтгомери остановился. Оно ничем не отличалось от соседних: потемневший камень, узкие окна, следы сырости на стенах. Только дверь была выкрашена в густой пурпурный цвет. Лориан убрал Ключ во внутренний карман, поднял руку и постучал трижды. После короткой паузы за дверью раздался щелчок. Замок открылся сам.

В зале Ордена царила тьма. Лишь шесть свечей горели на длинном столе из чёрного дерева. Пять фигур в пурпурных мантиях сидели неподвижно, скрывая лица под глубокими капюшонами. Лориан занял единственное свободное место и ощутил прикосновение чужих сознаний. Менталисты уже проверяли, не предал ли он Орден, не солгал ли, не привёл ли за собой слежку из Академии или Совета. Монтгомери сосредоточился на рунах, сроках и ритуале, пряча глубоко внутри образ рыжеволосой девушки.

— Ты опоздал, — произнёс тихий женский голос.

Магия Разума стирала интонации, делая всех здесь безликими. Никто не должен был знать, кто отдаёт приказы и кто отвечает за дела Ордена.

— В Академии были экзамены. Я не мог уехать раньше.

— Экзамены, — с насмешкой повторил мужчина. — Можно подумать, тебе не всё равно на студентов.

Лориан промолчал.

— Сосуд подготовлен?

— Она пробудила магию. Руны засветились, Тьма внутри неё стабилизируется.

— Недостаточно, Свет уже знает о ней. Если они доберутся до неё первыми, мы потеряем то, над чем работали столетиями.

— Она не уйдёт к Свету.

Он знал о предложении декана: защита, знания, доступ к закрытым архивам. Всё то, чего сам Лориан не мог дать Амалии. У него были только тайные встречи, красивые слова и руны, которые он рисовал на её коже. Но она всё равно выберет его.

— Ты уверен?

— Она моя студентка. Моя.

— Твоя? — усмехнулась женщина.

— Сосуд должен быть готов к ритуалу к весне. Если не справишься, мы найдём другого исполнителя.

— Не найдёте, она никому больше не доверится. Я единственный, кого она подпустила к себе.

— Тогда не подведи нас.

Лориан знал, что произойдёт в случае провала. Он не умрёт — просто исчезнет, как исчезали другие. Никто не найдёт тела, никто не вспомнит имени и не спросит, куда он делся. Менталисты умели не только стирать память, они могли превращать человека в пустоту.

Лориан поднялся и покинул зал.

Прости, Амалия, я не могу остановиться. Даже если бы хотел — уже поздно.

***

Зимний Солардис казался ожившей сказкой. Перед дворцом с золотыми куполами раскинулся огромный зачарованный каток, сияющий мягким голубым светом. Амалия впервые встала на коньки: в Лапидии не было ни снега, ни льда. В белом платье-пальто с золотой вышивкой она неуверенно держалась за руку Дормиэля, облачённого в светлый кафтан. «Не смотри вниз, рунная леди. Смотри на меня — я не позволю тебе упасть», — мягко наставлял он. Поначалу её ноги разъезжались, но Дормиэль каждый раз успевал подхватить её. Вскоре страх уступил место веселью, и Амалия уже смеялась, скользя рядом с ним среди кружащихся снежинок под старинную мелодию невидимого оркестра. Устав, они присели у края катка с горячим шоколадом. Амалия призналась, что Солардис кажется ей нереальным, словно сказка, а Дормиэль ответил, что сказки порой случаются наяву — просто люди не всегда их замечают. Между ними возникло тихое дружеское тепло.

После заката Амалия отправилась в библиотеку. Пальцы сами теребили кулон, подаренный Лорианом перед отъездом. Она скучала так сильно, что тоска стала почти болезнью: ломила кости, жгла грудь, стыла в пальцах и отступала лишь тогда, когда Амалия вспоминала его голос. Она скучала по редкой, едва заметной улыбке, которую ловила только в самые тихие минуты их встреч. По рукам, выводившим руны на её спине. По молчанию, в котором Лориан умудрялся сказать больше, чем другие — сотней красивых фраз.

Амалия не понимала, что так мучительно тянуло её к нему: магия, её собственная тоска, любовь или дурацкая, отчаянная надежда. Но она думала о нём постоянно — каждую чёртову минуту, когда не видела его лица. Именно эта тоска и загнала её в библиотеку. Нужно было занять руки, голову, сердце — что угодно, лишь бы не свихнуться от ожидания и почти детской веры в то, что он скучает по ней так же невыносимо. Служитель — старик в белой мантии, с лицом, испещрённым морщинами, — проводил её в зал исторических хроник. Он двигался медленно, опираясь на посох, мерцавший тусклым голубым светом.

— Ищете что-то определённое, юная леди?

— Нет. Просто посмотрю.

Старик кивнул и оставил её одну.

Амалия свернула в дальний угол. Там притаился старый стеллаж из тёмного дерева. Низкий, не похожий на остальные, с резными ножками, напоминавшими когти хищной птицы. На его боках вились незнакомые руны. И всё же Амалия будто уже видела их — во сне, забытом много лет назад, но оставившем внутри странную, щемящую занозу. Книги здесь были не в золотых переплётах, а в потёртой коже. Потускневшие буквы шевелились под её взглядом, складываясь в слова, которые разум прочесть не мог, зато тело понимало прекрасно.

Запрещённый отдел.

Дремавшая внутри Тьма встрепенулась, заметалась, зашептала на языке, которого Амалия не знала. Брандт вытащила одну из книг: тяжёлую, пыльную, скреплённую серебряной застёжкой. Стоило пальцам коснуться металла, как та сухо щёлкнула. Книга распахнулась сама на странице с единственной иллюстрацией: чёрный круг, а внутри него — глаз.

Амалия прочитала подпись:

«Орден Ищущих. Те, кто был прежде. Те, кто пребудет после. Древнее Шести Путей, древнее венценосцев, возомнивших себя богами. Он родился в час, когда Аэмир вдохнул Искру и содрогнулись основания мира. И те, кто стоял подле него, видели, как пламя вошло в плоть, как сила сжигала, не сгорая. И возжелали они той силы.

Ищут они Сосуд. Ибо Пустота — не проклятие, не изъян и не порча крови. Пустота есть дверь, что отверзается лишь изнутри. А за дверью той спит Искра.

И возьмёт Орден тело Сосуда, и сделает его вместилищем. И выпьет силу его, и иссушит магию, и поглотит жизнь. Когда же станет Сосуд пуст, когда не останется от него ничего, кроме тени, — будет он отринут. Ибо Сосуд для них — орудие. Ключ к вратам, которых сами они отпереть не могут. Жертва на алтаре, воздвигаемом тысячу лет. И когда свершится обряд, когда Искра перетечёт из его жил в их жилы, а плоть обратится в прах, имя Сосуда будет предано забвению. Исчезнет оно из летописей, свитков и людской памяти, словно никогда не звучало под небесами.

Узрев знак их — чёрный круг и око незримое, что не смыкается, — бегите. Не глядите в него. Не тщитесь постичь его. Не храните его в памяти. Бегите, покуда Око не узрело вас. Бегите, покуда ноги несут и имя ваше ещё принадлежит вам. Ибо Ищущие не ведают милосердия. Тысячу лет они ждали и ещё тысячу прождут. Но дождутся.

Сосуд родится. Таково проречение Аэмира, иссечённое на стенах Храма Шести Сил. Но возвратится ли сам Аэмир — не ведомо никому, даже Ордену. Одни рекут: рассыпался он в прах, и ветер унёс прах его за край мира. И ничего не осталось от него, кроме эха в древних камнях, доныне помнящих последний крик. Другие шепчут: не могла Искра погубить своего первого Сосуда. Она переплавила его, изломила и сотворила иным — тем, кто не жив и не мёртв. Тем, кто ожидает во тьме за гранью мира, где время течёт вспять, где звёзды меркнут и возгораются вновь, а само безмолвие исполнено ожидания.

Третьи же утверждают: Аэмир не умирал. Он странствует среди живых и взирает на мир глазами безымянных. И лишь в час последней нужды вспомнит, кем был, и возвратится. Спасти. Погубить. Или остаться в стороне, наблюдая, как смертные сами избирают свою судьбу».

Кровь отхлынула от лица, по телу разлился холод. Амалия смотрела на чёрный круг, чувствуя, как в груди нарастает липкая тревога. Где она видела этот знак? В Академии? На одной из дверей? В старой книге? Она перевернула страницу дрожащими пальцами, и книга задрожала вместе с ней, словно тоже боялась того, что было написано дальше.

«В лето от сотворения мира, когда горы были молоды, а реки не знали своих берегов, случилось Великое Поглощение — попытка Ордена Ищущих завладеть силой Аэмира, первого Сосуда, того, в ком Искра горела, но не сжигала, того, кто носил в своей груди пламя, способное осветить весь мир или испепелить его дотла. Сие деяние свершилось в Храме Шести Сил.

Они окружили его, когда он молился — или спал, или просто был один, ибо никто не знает точно, ибо те, кто знал, умерли в тот же день, а те, кто выжил, поклялись молчать под страхом смерти вечной. Они вырезали на его теле руны, те самые, что связывают волю, подчиняют разум, вытягивают силу из крови, из костей, из самого дыхания, из той искры, что теплится в глубине души и не гаснет даже после смерти. Сорок и семь рун начертали они на его плоти — и каждая из них была ключом, каждая — замком, каждая — цепью, которую не разорвать, не сломать, не перерезать, ибо цепи те были скованы не из металла, а из намерения, не из стали, а из желания, не из железа, а из той самой тьмы, что живёт в сердцах всех живущих и ждёт лишь часа, чтобы вырваться наружу.

Они пытались вытянуть Искру — ту самую, что горела в нём с рождения, что делала его богом среди людей и человеком среди богов. Но Аэмир не отдал свою силу. Не потому, что не хотел — ибо кто знает, чего хотело его сердце в тот последний час? — а потому, что сила была сильнее его, сильнее Ордена, сильнее всего, что существовало до и после, сильнее самой смерти. Она вырвалась — и разорвала его на части. И из каждой части, из каждой капли крови, из каждого вздоха, из каждой молитвы, которую он не успел прошептать, родилась одна из шести магий: Свет, что ослепляет, Тьма, что поглощает, Стихии, что не знают покоя, Разум, что видит всё, но молчит, Жизнь, что лечит и калечит, и Руны, что помнят всё, даже то, что забыли боги.

Храм был разрушен до основания — ибо не устоять стенам там, где рождаются новые миры. Аэмир рассыпался в прах. Орден не получил то, что хотел. Ибо хотели они власти, а получили только знание: Сосуд — это не вместилище. Это оружие. Или жертва. Или и то, и другое одновременно. И тот, кто попытается использовать его, будет уничтожен. Или спасён. Или просто исчезнет, как исчезают те, кто слишком близко подходит к огню. Но Орден не убоялся. Ибо страх — удел слабых, а они ждали тысячу лет. Они подождут ещё столько же. И дождутся. Ибо Сосуд родится. Таково пророчество. И никто, даже боги, не могут это изменить».

Амалия похолодела от осознания, что была тем самым новым Сосудом. Той, кого ждали тысячу лет. Ради кого плели заговоры, толковали пророчества, возводили храмы и ломали чужие судьбы.

— Историю переписали. Аэмир не умер — его убили! Нам лгали. Всё, что мы знаем о магии и Сосудах, — ложь!

Глава 16

Амалия неспешно шла по залитым утренним солнцем улицам Аурелиона. Она направлялась на почту — ей вдруг захотелось отправить отцу ещё одно письмо, хотя с прошлого не прошло и двух недель. Белоснежное платье с золотой вышивкой ласкало щиколотки мягким шелестом. Ветер перебирал длинные рыжие волосы, то бросая пряди ей на лицо, то растягивая их за спиной огненным шлейфом. Амалия не знала, что за ней следят. Каждый её поворот уже отметили, каждую остановку предугадали. Все переулки, в которые она могла свернуть, и двери, за которыми могла укрыться, давно просчитал чужой холодный разум. Сама Амалия мыслями была далеко отсюда — не среди лавок, фонарей и спешащих прохожих. Она всё ещё стояла во вчерашней тишине библиотеки и смотрела на строки пророчества, от которых внутри скреблось мерзкое предчувствие.

И с какого чёрта я должна верить всему, что написано в старой книге? Мало ли какой псих это сочинил.

Она не знала, правда ли это и, если честно, не хотела сейчас знать. Её достало искать скрытый смысл в каждом слове, дёргаться от случайного шороха и снова возвращаться мыслями к Ордену. Начались каникулы, значит, ей полагалось отдыхать, набираться сил и хотя бы несколько дней не ждать, что из-за ближайшего угла вылезет очередная дрянь.

Возле ювелирной лавки Амалия замедлила шаг. Солнце дробилось в гранях драгоценных камней, рассыпая по стеклу алые и золотые искры. Один из кулонов заставил её остановиться, всего на пару секунд, но наёмнику Рейну хватило и одной. Он отделился от тени так внезапно, будто всё это время был её частью. Амалия ещё не успела обернуться, когда рука в кожаной перчатке метнулась к её горлу. Пальцы уже складывались в жёсткий захват, способный пережать дыхание прежде, чем жертва поймёт, что происходит. Но Амалия поняла. Тело среагировало раньше мысли. Она резко развернулась, уходя из-под руки, и пальцы Рейна сомкнулись на пустоте в каком-то жалком волоске от её шеи.

Вот же ублюдок.

Амалия пригнулась и шагнула в сторону. Подол платья взметнулся вокруг ног, каблук скользнул по гладкому камню. На один тошнотворный миг земля ушла из-под ног, но Амалия удержалась. Ладонь обожгло знакомым жаром. Серебристая боевая руна вспыхнула на коже мгновенно. Воздух сухо щёлкнул, руна сорвалась с её ладони и врезалась Рейну в грудь. Наёмника отбросило на несколько шагов. Подошвы сапог со скрежетом протащило по мостовой; плечо ударилось о выступ стены так сильно, что Амалия почти услышала хруст.