Сосуд

Но он устоял.

Конечно. Эта громадина просто не могла сделать мне одолжение и свалиться.

На лице Рейна ничего не изменилось. Только в глазах на короткое, почти неуловимое мгновение мелькнуло удивление.

Амалия выдохнула и заняла боевую стойку. Серебристый свет ещё дрожал вокруг её пальцев, тонкими нитями перебегая по коже. Сердце колотилось у самого горла, будто решило выбраться наружу и унести ноги без неё. Во рту пересохло, по спине под платьем медленно сползла холодная капля пота.

Рейн медленно выпрямился и поправил плащ. Его взгляд потемнел.

— Не ожидал, — прохрипел он. Его глаза не отрывались от её лица. — Говорили, ты никчёмная.

Серебро на ладони Амалии полыхнуло ярче.

Ну давай, повтори. Я засуну тебе это слово так глубоко в глотку, что ты им подавишься.

Она чуть подняла подбородок. Ветер тронул рыжие пряди, а руна между её пальцами сжалась в ослепительно-острую вспышку.

— Говорили неправду.

Кинжал Рейна сверкнул в утреннем свете. Амалия вскинула руку и вычертила знак прямо в воздухе. Пальцы двигались почти быстрее мысли, оставляя за собой серебристый след.

— Щитовой узел!

Руна вспыхнула в тот миг, когда сталь должна была войти ей под ключицу. Перед Амалией развернулась невидимая преграда, прошитая серебряными линиями. Кинжал отскочил со звоном, высекая сноп искр. Рейн отшатнулся лишь на полшага. Второй клинок уже шёл снизу — точно в живот. Амалия развернулась на каблуке. Лезвие распороло ткань платья, не задев кожу. Рыжие волосы взметнулись огненным веером, а её пальцы начертали сразу три руны. Серебряные символы вспыхнули багровым, наложились друг на друга и сомкнулись в единый узор. Воздух вокруг него задрожал. Брусчатка под ногами покрылась тонкими трещинами.

«Три руны, одна связка. Не дать им рассыпаться». Именно так учил мастер боевых рун Эрнест. Амалия сжала пальцы в кулак, рунный жгут сорвался с её ладони. Он ударил Рейна в грудь с грохотом, напоминающим раскат грома. Наёмника подбросило и протащило по мостовой несколько метров. Он перевернулся в воздухе и рухнул на одно колено, с хрустом вонзив кинжал между камнями, чтобы остановиться. По его плащу расползлась обугленная прореха. Амалия не дала ему подняться. Она уже бежала вперёд, вычерчивая знаки обеими руками. Рунные линии вспыхивали вокруг неё одна за другой, складываясь в сверкающее созвездие.

— Захват. Оковы. Печать.

Серебряные цепи вырвались из мостовой. Они обвили запястья и ноги Рейна, рванули его вниз. Над головой наёмника вспыхнул замыкающий знак, сдавливая пространство вокруг него. Рейн напрягся, цепи задрожали. На его перчатке загорелся багровый узор.

Руна?

Рейн сжал кулак, и её оковы лопнули. Серебряные звенья разлетелись ослепительными осколками, царапая стены и разбивая витрину ювелирной лавки. Амалия закрыла лицо локтем. Рейн прошёл сквозь дождь из рунного стекла, и багровые линии под его кожей вспыхнули ярче. Он оказался перед ней слишком быстро, Амалия едва успела поставить защиту. Удар кинжала пришёлся в «Щитовой узел». Второй, третий. Каждый удар сопровождался короткой багровой вспышкой. По серебряной защите побежали трещины.

— Кто ты такой? Что тебе от меня надо? — крикнула Амалия.

Вместо ответа он ударил снова, щит разлетелся. Амалия отскочила, перекатилась через плечо и провела ладонью над мостовой. Вслед за её движением на камнях загорелась цепочка знаков.

— Каменное пламя.

Руны сомкнулись. Из земли вырвались острые столбы, окутанные серебряным огнём. Они ударили снизу, вынуждая Рейна отступить. Наёмник скользнул между первым и вторым, оттолкнулся от третьего сапогом и взмыл вверх. Амалия задрала голову.

Какого…?

Рейн перевернулся в воздухе. На лезвиях его кинжалов вспыхнули руны тяжести. Он обрушился на неё сверху. Амалия скрестила руки.

— Звёздный свод!

Над ней раскрылся серебряный купол. Кинжалы врезались в защиту. Земля содрогнулась. Окна задребезжали, с крыш сорвались голуби. Брусчатка под ногами Амалии просела, и по её рукам прокатилась боль, будто в кости вбили раскалённые гвозди.

Рейн давил сверху. Багровые руны на его клинках пожирали серебро щита.

— Думаешь, — процедил он, — этого достаточно, чтобы выжить?

Амалия стиснула зубы.

— Нет. — Она развела руки. — Поэтому я ещё не закончила.

Внутри защитного купола вспыхнула вторая руна. «Обратный удар». Щит взорвался наружу, Рейна отбросило. Амалия развернулась вместе с ударной волной и метнула «Звёздный шип». Руна вытянулась в ослепительное копьё и пронзила плечо наёмника. Рейн рухнул на мостовую. Из раны поднялся дым. Его пальцы разжались, один кинжал со звоном покатился по камням. Наёмник взвыл, впервые позволив боли прорваться наружу.

Получилось.

Рейн поднял голову. Багровые линии под его кожей вспыхнули разом.

Нет. Не получилось.

Он выдернул рунное копьё из плеча голой рукой. Серебро впилось ему в ладонь, но Рейн сжал пальцы и переломил знак, затем бросился вперёд. Амалия отступала, вычерчивая руны одну за другой. «Барьер». Разбит. «Связка». Рассечена. «Слепящее солнце». Рейн закрыл глаза прежде, чем руна вспыхнула, и по звуку нашёл её руку. Удар рукоятью пришёлся по предплечью. Пальцы Амалии онемели, а незаконченный символ погас.

Рейн двигался как хищник, много раз охотившийся на магов. Он не давал ей пространства, не позволял завершить линию. Бил по кистям, сбивал дыхание, заставлял пятиться именно туда, куда хотел. Спина Амалии ударилась о стену. Некуда отступать. Один кинжал Рейна прижал её запястье к кладке, второй развернулся остриём к сердцу.

— Академия научила тебя красиво рисовать, — прошипел он. — Но смерть не ждёт, пока ты закончишь узор.

Сталь вспыхнула, Амалия успела только вдохнуть. В дюйме от её сердца клинок остановился. Что-то белое и стремительное — будто осколок звезды, сорвавшийся с небес, — врезалось в Рейна сбоку. Наёмника снесло с ног. Он пролетел через всю улицу, перекатился по мостовой и в последний миг выставил руку, спасая лицо от встречи с камнем.

Между ним и Амалией стоял Макото Акияма. Он появился без крика и предупреждения. Белая рубашка полыхнула в утреннем свете, словно знамя, а обнажённый меч в его руке издал низкий, хищный звон. Макото даже не посмотрел на Рейна. Его взгляд скользнул по рассечённому предплечью Амалии, задержался на порванной ткани возле груди и стал пугающе спокойным.

— Можешь стоять? — спросил он.

— Вроде бы.

— Хорошо.

Рейн поднялся.

— Потому что сейчас здесь станет тесно.

Наёмник сорвался с места. Его кинжалы вспыхнули багровыми рунами. Один клинок шёл к горлу, второй — под рёбра. Два удара с разных направлений, нанесённые почти одновременно. Макото сделал один шаг, меч описал короткую серебряную дугу. Первый кинжал изменил направление, второй ударился о гарду. Макото развернул кисть, поймал клинок Рейна между мечом и перекрестьем, потянул на себя и одновременно ударил противника плечом.

Рейн потерял равновесие, и Макото нанёс три удара. Первый рассёк багровую руну на его перчатке. Второй выбил кинжал. Третий остановился у горла. Рейн откинулся назад, лезвие прошло в волоске от кожи. Наёмник поставил ладонь на мостовую, перекувырнулся и метнул второй кинжал. Макото не обернулся, клинок летел ему в спину. Амалия вскинула руку, но не успела начертить знак. В этот момент меч Макото исчез из поля зрения, раздался звон. Брошенный кинжал развалился на две половины. Макото разрубил его, даже не посмотрев.

Так вообще возможно?

Рейн выхватил из-под плаща короткий меч и атаковал снова. Рейн был быстр. Он менял стойки посреди движения, обрывал удары и без паузы переводил их в новые. Рунная кромка меча рассекала камень, оставляя на стенах дымящиеся борозды. Но Макото был быстрее. Он не метался, не осыпал противника беспорядочными ударами. Его движения оставались скупыми и безупречно точными. Каждый шаг уводил его от лезвия ровно настолько, насколько было необходимо. Каждый поворот кисти встречал атаку в слабейшей точке.

Акияма шагнул внутрь стойки противника и ударил навершием в подбородок. Голова Рейна дёрнулась. Макото развернул меч и рассёк рунный узор на его груди. Багровые руны замерли в воздухе, а затем взорвались одна за другой. Огненная волна пронеслась между домами. Амалия закрылась щитом, но Макото остался в самом центре взрыва. На мгновение его поглотило пламя, затем из огня вышел человек в белой рубашке. Даже не обгоревшей.

Краем глаза Акияма посмотрел на Амалию.

— Ты всегда так эффектно появляешься? — выдохнула она, прижимая ладонь к рассечённому предплечью.

Макото не обернулся.

— Обычно я прихожу до того, как кинжал оказывается у сердца моего друга, но сегодня, кажется, задержался.

— Совсем немного, — пробормотала Амалия.

Макото двинулся к Рейну. Удар ногой пришёлся точно в грудь. Наёмника отбросило к стене, наконец Макото опустил меч.

— Уходи, — сказал он. — Пока я не решил, что твоя смерть будет лучшим наказанием.

Рейн медленно поднялся, опираясь плечом о стену. Кровь стекала по его руке, багровые руны погасли. Он посмотрел на Макото и коротко кивнул. Затем перевёл взгляд на Амалию.

— Твои наниматели ошиблись, — произнёс он хрипло. — Ты не пустая. И они об этом пожалеют.

— Кто они? — спросила Амалия.

Рейн усмехнулся и растворился так же бесшумно, как появился. Макото несколько секунд смотрел ему вслед. Только убедившись, что тот не вернётся, он вытер клинок о рукав, убрал меч в ножны и повернулся к Амалии. Холодная отстранённость, с которой он сражался, дала трещину. Его взгляд снова опустился к порезу на её руке. Затем — к разорванной ткани возле сердца.

— Ты как?

Амалия стояла, тяжело дыша, прижимая ладонь к ране на предплечье. Кровь медленно просачивалась сквозь пальцы, оставляя тёмные пятна на белоснежном платье.

— Жива.

— Прости, что задержался.

— Спасибо, что помог.

— Нужно обработать рану, пойдём. Здесь недалеко есть лавка травника. Рин рассказывала.

— Рин рассказывала? Надеюсь, она также рассказывала, что приличные спасители после нападения предлагают пострадавшим чай, сладости и как минимум одно убедительное объяснение своему неожиданному появлению.

Амалия пыталась шутить, но сердце всё ещё колотилось так бешено, будто не верило: кинжал больше не у её груди, Наёмник исчез, а она действительно осталась жива. Амалия понимала — кто-то желает ей смерти, но кто? И почему Макото так вовремя оказался рядом?

***

Утро выдалось хмурым, но тёплым. Каникулы в Солардисе закончились — почти две недели, растянувшиеся в вечность, пролетели как один миг, оставив лишь воспоминания. Амалия стояла у раскрытой дверцы кареты, крепко сжимая дорожную сумку. Вокруг царил прощальный хаос: студенты смеялись, предвкушая продолжение каникул, или украдкой вытирали слёзы, понимая, что разлука может затянуться.

К ней подошли близнецы Акияма.

— Мы едем к родителям, — сказал Макото.

— В Мнемосию, — добавила Рин. — Хотя возвращаться туда совсем не хочется.

У Амалии сжалось сердце. Она знала историю их изгнания и цену, которую близнецы заплатили за свои тайны. Теперь им предстояло вернуться туда, где всё началось.

— Берегите друг друга и возвращайтесь скорее.

Они обнялись — неловко, но тепло, словно давно стали семьёй. Затем близнецы направились к своей карете. Амалия невольно посмотрела туда, где рядом с головным экипажем стоял Стефан. Возле него была Мариэль. Брат выглядел спокойным, почти безразличным, и старательно не замечал сестру.

Он не поедет домой.

Стефан останется в Аурелионе — городе вечного Света, где его ждали не родители, не отцовская мастерская и не мамины травы, а тайные дела и люди, о которых он предпочитал молчать. Люди, с которыми не хотел знакомить даже родную сестру.

Амалия, Эльза и Дэррил сели в одну карету. Лошади тронулись, и Аурелион медленно растаял за окном, уступив место заснеженным холмам нейтральных земель, а затем — знакомым с детства скалам Лапидии. На развилке, где дорога в Глипторию расходилась с тропой к Тихому ущелью, Эльза быстро, почти по-сестрински поцеловала Амалию в щёку и вышла. Дэррил последовал за ней, не выпуская её руки. Неподалёку их ждала другая карета — небольшая и скромная. Вскоре они исчезли за поворотом, растворившись в дорожной пыли.

Амалия осталась одна. Только молчаливый кучер, мерный стук копыт и горный ветер, приносивший запах бронзы и старой сажи. Она прислонилась лбом к холодному стеклу, закрыла глаза и незаметно уснула.

***

Тихое Ущелье оказалось маленькой деревней, затерянной среди скал. Дома здесь были каменными, с низкими крышами, и почти на каждых воротах мерцала руна Защиты. Эльза толкнула калитку. Та жалобно скрипнула, пропуская их во двор, вымощенный серым камнем. В центре стоял колодец, у старого дуба — покрытая мхом скамья. На крыльце их встретила невысокая женщина с русыми волосами, собранными в узел. Она вытирала руки о фартук и смотрела на дочь тёплыми карими глазами, в которых смешались усталость и неверие.

— Мама, — прошептала Эльза.

Фелиция мягко улыбнулась и раскрыла объятия. Следом из дома выглянул мальчишка лет тринадцати — худой, остроносый, с взъерошенными волосами и материнскими глазами. Он сразу уставился на Дэррила с той прямотой, на которую способны лишь дети.

— Это Томас, — сказала Эльза, отстранившись от матери, но не выпуская её руки. — Мой брат.

Томас нахмурился сильнее, будто родство обязывало его защищать сестру от всех подозрительных мужчин, особенно тех, кто приезжает с ней под вечер и слишком много молчит. Дэррил выдержал его взгляд. Через несколько мгновений подозрение Томаса сменилось любопытством, а затем — плохо скрытым восхищением: он заметил у гостя меч. Отец Эльзы появился, когда сумерки уже затопили двор синеватой дымкой. Йен вышел из мастерской, вытирая руки грубой тряпицей.

Ужин прошёл почти без разговоров, но тишина не тяготила и не требовала, чтобы её поспешно заполняли словами. Это была домашняя тишина — тёплая, привычная, наполненная звоном ложек, потрескиванием дров и дыханием людей, давно научившихся понимать друг друга без слов. На столе стояли густая похлёбка с кореньями, тёмный хлеб, сыр и кувшин травяного настоя. Еда была простой, но после долгой дороги казалась роскошью. Эльза сидела между матерью и братом. Поначалу держалась прямо, почти напряжённо, словно ещё не верила, что вернулась. Постепенно плечи её расслабились, пальцы перестали теребить край рукава, дыхание выровнялось.

Когда за окнами окончательно стемнело, Дэррил поднялся из-за стола. Ему предстоял долгий путь на юг Лапидии, и он хотел отправиться немедленно, но Эльза остановила его.

— Уже поздно. Горные дороги опасны. Переночуй здесь, а на рассвете отправишься в путь.

Дэррил долго смотрел на неё, затем перевёл взгляд на Фелицию. Та молча кивнула. Он согласился.

Дэррилу отвели маленькую комнату на втором этаже. У стены стояла узкая кровать, рядом — старый шкаф с потемневшими ручками. Под окном лежал аккуратно сложенный плед, на подоконнике стояла керамическая чашка с засохшим зверобоем. Дом давно уснул, когда Дэррил лёг и уставился в потолок. Сон не шёл. Стоило закрыть глаза, как перед ним вновь возникала Эльза за ужином: её улыбка, объятия с матерью, тёплый свет, смягчивший черты её лица и золотом лёгший на волосы. Дэррил выдохнул и повернулся на бок. Мысль о рассвете вдруг стала тяжелее, чем должна была.

Утром Фелиция накормила всех плотным завтраком: горячими лепёшками, сыром, мёдом и крепким травяным чаем, от которого по телу разливалось тепло. За окнами туман ещё цеплялся за склоны, но небо уже светлело, обещая ясный день.

Томас всё утро крутился возле Дэррила. Сначала просто слишком часто проходил мимо. Затем спросил, тяжёлый ли меч, и уточнил, сколько весит настоящий боевой клинок. Наконец, не выдержав, выпалил:

— А ты умеешь драться как воин?

Эльза подавилась чаем. Фелиция одарила сына предупреждающим взглядом, но тот уже смотрел на Дэррила так, будто от ответа зависела судьба мира.

Дэррил помолчал.

— Немного.

Глаза Томаса вспыхнули.

— Покажешь?

— Томас, — строго произнесла Фелиция.

— Я только посмотрю!

Дэррил впервые за утро улыбнулся.

— Смотреть бесполезно, нужно повторять.

Через несколько минут они вышли во двор. Дэррил снял плащ, закатал рукава и показал Томасу простую, устойчивую стойку, с которой начинал каждый новичок.

— Ноги шире. Не переноси вес на пятки. Если тебя толкнут, ты не должен падать от первого же удара.

Томас старательно повторил, нахмурившись от усердия.

— Так?

— Почти.

Дэррил поправил его локоть, затем показал, как уходить с линии удара, блокировать предплечьем и следить не только за оружием противника. Эльза стояла у крыльца, обняв себя за плечи. На её губах играла мягкая улыбка. Дэррил поймал её взгляд и на миг сбился. Томас тут же шагнул вперёд слишком резко и едва не потерял равновесие. Дэррил успел схватить его за ворот рубахи.

— Жив?

— Да! — восторженно выдохнул мальчишка. — Ещё раз?

Из окна кухни за ними наблюдала Фелиция. Суровая складка между её бровей не исчезла, но уголки губ едва заметно приподнялись.

Когда настало время прощаться, Эльза проводила Дэррила до калитки. Они молча стояли друг напротив друга, пока ветер трепал их волосы.

— Ну, я пошёл, — наконец сказал Дэррил.

— Иди, — ответила она.

Он повернулся к карете и сделал несколько шагов, но вдруг резко развернулся, вернулся к Эльзе и притянул её к себе. Их губы встретились. Эльза без колебаний прижалась к нему всем телом. Её пальцы скользнули по его плечам, поднялись выше и зарылись в тёмные кудри на затылке. Дэррил тихо выдохнул ей в губы, и от этого короткого, почти надломленного звука у неё дрогнули колени.

— Томас смотрит, — прошептала Эльза, чуть отстранившись.

Дэррил обернулся. Мальчишка стоял на крыльце, разинув рот. Дэррил махнул ему рукой, и Томас, смутившись, поспешно скрылся в доме.

— Теперь твоя матушка точно будет обсуждать меня за ужином.

— Теперь? — Эльза посмотрела на него с тихой насмешкой. — Она обсуждает тебя со вчерашнего вечера.

— Надеюсь, благосклонно.

— Сначала настороженно. Потом Томас рассказал, что ты показал ему боевую стойку.

— И это улучшило моё положение?

— В глазах Томаса — до легендарного.

— А в глазах твоей матери?

— Она сказала, что человек, способный проявить терпение с мальчишкой, не может быть совсем пропащим.

— «Не совсем пропащий», — повторил Дэррил. — Высокая оценка.

— От моей мамы? Очень высокая.

Он тихо усмехнулся, но не отступил. Его пальцы всё ещё касались её руки, словно оба забыли, что прощание давно должно было закончиться.

— А ты? Тоже считаешь меня не совсем пропащим?

— Я ещё думаю.

— И сколько времени тебе понадобится? — Дэррил склонился ближе.

Эльза улыбнулась почти дерзко.

— Вернёмся в Академию — узнаешь.

***

Особняк Акияма стоял на северном склоне холма. Карета остановилась у ворот с фамильным гербом — ветви сакуры, обвившие меч остриём вниз. Память и защита. Напоминание о древнем роде воинов-менталистов, для которых честь всегда весила больше золота. Макото задержал взгляд на гербе, чувствуя, как изнутри поднимается привычная, старательно придушенная тоска. У порога близнецы сняли обувь. Даже месяцы в Академии не вытравили эту привычку. Домашние тапочки уже ждали, аккуратно поставленные слугами. Значит, знали, что они приедут. Ждали. Макото ступил на тёплое дерево, и знакомый скрип половиц болезненно царапнул под рёбра.

— Родители в восточной гостиной, — произнёс возникший в коридоре слуга. — Они ждут вас.

«Ждут, значит. Полгода не писали, не приезжали, молчали в ответ на письма, которые Рин отправляла каждую неделю. А теперь, чёрт возьми, ждут».

Они прошли мимо старых гравюр, каллиграфических свитков и ниш с сухими ветвями — знаками стойкости и памяти. Здесь каждая вещь говорила о долге и предках. О жизни, которую близнецы оставили позади, но от которой, как оказалось, так и не смогли уйти. Восточная гостиная встретила их теплом. Стены цвета индиго, низкий столик, тонкий фарфор с рунами, тускло мерцавшими в полумраке. Макото опустился на татами, поджав ноги. Когда-то эта поза была привычной, теперь — будто чужой. Рин села рядом, чуть позади.

Отец ждал у окна в кресле: больные ноги больше не позволяли ему долго сидеть на полу. Таташи постарел не лицом, а спиной. Некогда прямой, теперь заметно сгорбленный. Руками, прежде державшими меч, а сейчас неподвижно лежавшими на подлокотниках. Мать стояла у камина и перебирала фамильные чётки — чёрные, с серебряными бусинами. Пальцы дрожали.

— Прости нас сын, ты не виноват, — тихо сказала Мизуки, и голос подвёл её на последнем слове. — Ты никогда не был виноват.

Макото поднял голову. В её глазах — фиолетовых, как у всех женщин рода Акияма, — блестели слёзы, которым она не позволяла пролиться. Женщины их рода не плакали при детях. Они прятали боль и жили так, будто ничего не произошло.

— Тогда почему вы меня не защитили? Почему молчали, когда Совет обвинил меня в том, чего я не совершал? Почему не сказали, что руны — не преступление? Не позор? Что я не предатель?

— Мы боялись, — заговорил отец. — Боялись, что, если начнём спорить, обвинят всю семью. Заберут не только тебя, но и Рин. Что дом Акияма рухнет. Мы думали: если промолчим, если принесём жертву… ты вернёшься, когда всё утихнет.

— А если бы не утихло? Если бы я не поступил в Академию? Если бы меня сослали в Лапидию, как простого ремесленника? Если бы я сдох там, в каменной пустыне, где даже вода на вес золота? Вы бы хоть на могилу приехали?

Мать закрыла лицо руками. Чётки выскользнули из пальцев, прокатились по татами и замерли у ног Рин. Та не подняла их, лишь сухо продолжала смотрела на родителей. Макото слишком хорошо знал эту тишину. Спокойствием там и не пахло. Внутри полыхало всё, что месяцами не получалось похоронить.

— Макото, — прошептала мать. — Прости нас. Мы оказались слабыми. Ошиблись. Мы не заслуживаем твоего прощения, но…

— Но всё равно просите, — закончил он.

Макото закрыл глаза. Хотелось заорать, что-нибудь разбить, вылететь из дома, который так и не стал родным. Он стиснул зубы. Под рёбрами, там, где тонкими жилами пульсировала магия рун, шевельнулось знакомое тепло. Та самая сила, из-за которой его когда-то отдали чужим людям. И тогда Рин обняла его, Макото застыл. Её руки легли ему на плечи неуверенно, будто она ждала, что он оттолкнёт её, но через миг объятие стало крепче. Рин прижалась к брату без слёз и ненужных слов.

— Я не могу вас простить, — сказал Макото, открывая глаза. — Пока.

— Я знаю, — ответил отец. — Но мы будем ждать. Столько, сколько понадобится.

Поднявшись в свою комнату, Рин первым делом заметила занавешенный шкаф в углу. Тот самый, где в детстве пряталась от родителей. Она коснулась резной дверцы, и старое дерево отозвалось тихим, почти обиженным скрипом. На нижней полке обнаружилась покрытая пылью коробка из тёмного дерева. Рин не заглядывала в неё целую вечность, но сегодня почему-то решилась. Внутри лежали рисунки — пожелтевшие, с поблёкшими красками. Она перебирала их осторожно, боясь раскрошить прошлое пальцами. Вот сад, нарисованный углём: кривые деревья и громадное солнце, не уместившееся на листе. Вот Макото — совершенно на себя не похожий, с огромными глазами и тонкими руками. Рин помнила, как старалась, надеясь вытащить из него улыбку. Вот цветы, которые мать попросила нарисовать для чайной церемонии. Под стопкой листов лежал тот самый рисунок. Рин узнала его сразу. Вся семья: отец, мать, она и Макото. Себя Рин изобразила с огромными фиолетовыми глазами и длинной косой, а брата — с мечом больше него самого. Улыбались все. Даже отец, в жизни делавший это до смешного редко. Рин аккуратно сложила рисунки обратно, оставив самый важный сверху.

Она подошла к окну и прислонилась лбом к холодному стеклу. Снег за ним продолжал падать, укутывая ветви сакуры белым покрывалом. Где-то за стеной спал Макото. Магия не требовалась, чтобы понять, что ему снится, Рин и так знала. Они были близнецами и всегда чувствовали друг друга. Даже когда весь мир летел к чертям, у них оставались они.

Вечером следующего дня семья вновь собралась в гостиной. Мизуки отставила чашку. Её согретые фарфором пальцы легли на край стола, а в уголках губ мелькнула слабая улыбка.

— Ну что ж, Рин, — сказала Мизуки, поднимаясь. — Покажи, чему тебя научили в Академии. Не растеряла ли ты наш дар фиолетовых глаз.

— Не растеряла.

Макото откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Таташи не повернул головы, но его пальцы на подлокотнике дрогнули. Он тоже приготовился смотреть.