Сосуд

Бронза светилась изнутри, линии пульсировали в такт сердцу Амалии, воздух вокруг неё уплотнялся, давил на плечи. Лориан подошёл и остановился рядом, но не вмешался. Поправлять было нечего. Она чертила руну так, как не смог бы ни один его студент. Ни один коллега. Возможно, даже он сам.

Оставалась последняя линия — та, что замыкала символ, превращая рисунок в ключ.

Резец коснулся металла, и мир остановился.

Амалия не знала, сколько длилась пауза: секунду, вечность или промежуток между двумя ударами сердца. Время растворилось в густом ожидании, стиснувшем грудь. Из глубины поднялось тепло. Оно потекло по венам, заполняя пустоту, которую Амалия столько лет считала проклятием. Поднялось к груди, горлу, глазам. Она распахнула их — и мир стал другим. Амалия больше не видела каменных стен, защитных знаков, замерших друзей и Лориана, на лице которого впервые не осталось привычной маски. Она видела нити. Они тянулись от каждого человека к полу, потолку, небу, к источнику без имени, существовавшему повсюду и нигде. Он питал магию всех Шести Путей и, как она теперь понимала, всегда ждал одного: чтобы кто-нибудь наконец его увидел. Последняя линия легла на бронзу. Металл под пальцами стал мягким, почти податливым. Руна вспыхнула серебром и золотом.

Слёзы потекли по щекам Амалии. Свет исходил от пластины, от руны, от неё самой. Не холодное сияние магов Света, режущее глаза своей стерильной чистотой, а мягкое тепло, от которого хотелось дышать глубже. Эльза зажмурилась от восторга. Дэррил выронил резец; его пластина с незаконченной руной ударилась о пол, но он даже не вздрогнул. Он смотрел на Амалию, не находя слов для того, чем она становилась. Макото сохранял невозмутимость, однако в его тёмных глазах впервые мелькнуло настоящее изумление.

Сияние угасало медленно. Оно возвращалось внутрь Амалии, заполняя место, где прежде жила пустота. Золотые нити уходили под кожу, оставляя едва заметное мерцание.

Руна на бронзе погасла.

— Мисс Брандт.

Голос Лориана вернул её в аудиторию. Амалия моргнула, вспомнив, что это экзамен, а не сон и не видение.

— Вы сдали.

Он наклонился так близко, чтобы следующие слова услышала только она:

— Вы стали настоящим магом рун, Амалия. Не Сосудом, не вместилищем чужой силы. Магом. Тем, кем всегда должны были стать.

Глава 14

— Я не поеду в Солардис, — сказал Лориан, пока Амалия сидела у него на коленях. — Но буду думать о тебе каждый день.

— Я тоже, — промурлыкала она, уткнувшись носом ему в шею.

— Знаю, поэтому хочу, чтобы ты взяла мой подарок.

На ладони профессора лежала тонкая серебряная цепочка с тёмными камнями. В центре поблёскивала руна — сложное переплетение линий, едва заметно шевелившихся в свете лампы.

— Что это?

— «Возвращение». — Лориан отвёл её волосы и застегнул цепочку на шее. Металл сразу потеплел, будто узнал новую хозяйку. — Чтобы ты помнила: как бы далеко ни уехала, у тебя всегда есть дорога назад. Ко мне. — его пальцы задержались на застёжке. — Пообещай, что не снимешь её.

— Совсем?

— Никогда, даже перед сном, — продолжил Лориан, коснувшись губами её виска. — Даже если кто-то попросит, или тебе самой вдруг покажется, что она мешает. Она защитит тебя, дорогая.

Боги, какой же он заботливый.

— Обещаю.

Только тогда напряжение ушло из его плеч. Лориан поцеловал её медленно и бережно, словно прощался навсегда, Амалия закрыла глаза. По щекам потекли слёзы.

Я люблю его. Так сильно, что готова разбиться, сгореть к чёртовой матери, сделать всё, что он попросит.

Лориан стёр слезу большим пальцем и улыбнулся. Взгляд профессора был прикован к камню на груди Амалии. Тонкие линии руны едва заметно дрогнули, сплетаясь в новый узор, и на одно короткое мгновение в его глазах промелькнуло мрачное удовлетворение.

Солардис был слишком далеко, Совет — слишком наблюдателен. А Кассиан… При мысли о нём пальцы Лориана крепче сжались на талии Амалии. Нет, он не позволит разрушить то, что создавал так долго.

— Теперь ты всегда найдёшь дорогу ко мне, — прошептал Лориан, касаясь губами её виска.

Тепло руны проникло под кожу и мягко обвилось вокруг сердца. Амалия прижалась к Лориану крепче, не почувствовав, как одна из линий на руне замкнулась.

«Возвращение» — красивое название. Удобное. Однако в старых книгах существовало и другое, которое давно старались не произносить вслух. И действие этого знака не ограничивалось дорогами. Он умел превращать расстояние в тоску, сомнение — в боль, а случайную мысль о другом мужчине — в чувство, похожее на предательство. Но пока цепочка лежала на шее лёгким украшением. И Амалия ещё не знала, что некоторые дороги ведут назад не потому, что мы помним путь.

***

После экзаменов в Академию пришла настоящая зима. Снег укрыл башни и дворы, мороз сковал дорожки, а ледяной ветер проникал даже сквозь тёплые мантии. Поэтому поездка в Аурелион казалась особенно желанной: столица Солардиса, королевства Света, несмотря на горное расположение, славилась вечным теплом. Говорили, там не бывает снега, белый мрамор улиц не остывает даже глубокой ночью, в садах круглый год цветут розы, а магия Света согревает воздух мягче любого огня.

В Аурелион отправляли первокурсников, успешно сдавших экзамены, — традиция, древняя, как сама Академия. Но не всех. Студентов факультета Тьмы оставляли в стенах Академии. В Солардисе чёрный цвет запрещали на официальных церемониях, Тьмы боялись, а детям рассказывали сказки о безликом голодном духе, крадущем свет из домов. Привозить туда тех, кто носил её в себе, было бы… неосмотрительно.

Амалия стояла на заснеженном перроне, одетая в зимнюю куртку. Рядом ждали Эльза и Дэррил, чуть поодаль — невозмутимый, как скала, Макото. Морозный пар вырывался изо рта, ветер швырял в лица колючий снег, и среди пёстрой, шумной толпы всё чаще звучали разговоры о тёплых улицах Аурелиона. Пять цветов мантий — Света, Стихий, Разума, Жизни и Рун — яркими пятнами выделялись на фоне зимней белизны.

— Привет, — сказал Дормиэль, остановившись перед их компанией. Он окинул друзей быстрым внимательным взглядом. — Вы готовы?

— К чему? — настороженно спросила Амалия.

— К Солардису. — маг Света повернулся к остальным, словно сверяя список: — Эльза, Дэррил, Макото. Со мной можете не волноваться, в Солардисе я за вас отвечаю. Если что — обращайтесь.

— С каких пор староста Света отвечает за Рун? — прищурился Дэррил.

— С сегодняшнего утра.

— Быстро вы на Свете власть захватываете.

— Ректор назначил меня сопровождающим, — рассмеялся Дормиэль. — Сказал, что я справлюсь. Хотя, если честно, я сам напросился.

— Зачем? — спросила Эльза.

Дормиэль украдкой взглянул на Амалию.

— Аурелион — мой родной город. Я прожил там двадцать лет, знаю каждую улицу, таверну и храм. Кто покажет его лучше человека, выросшего среди белых башен? — в его глазах мелькнула озорная искра. — Точно не Стефан, который бывал там пару раз и считает главной достопримечательностью зал заседаний Совета. И не Мариэль, которая, будем честны, та ещё зануда. А теперь мне пора изображать ответственного сопровождающего, пока никто не заподозрил правду.

Макото проводил Дормиэля взглядом. Он заметил, как напряглись его плечи при приближении к Стефану, как улыбка в одно мгновение стала безупречной. Маги Света обменялись короткими взглядами — вежливыми и холодными. Между ними словно натянулась тонкая нить, готовая лопнуть от первого неосторожного слова. Но прибывший кортеж прервал их молчаливое противостояние. Студенты заняли кареты, и вскоре заснеженные башни Академии скрылись за поворотом. Чем дальше они уезжали, тем реже за окнами мелькали сугробы. Ледяные склоны сменились зелёными долинами, морозное небо налилось золотом, а тяжёлые зимние плащи стали невыносимо жаркими.

К вечеру следующего дня на горизонте возник Аурелион — белоснежный город, залитый солнечным светом. Его мраморные башни сияли среди гор, словно здесь никогда не существовало ни зимы, ни холода.

В столице студентов поселили в гостевом крыле королевского дворца, предназначенном для почётных гостей. Комнаты оказались небольшими, но светлыми и изысканными. Камины здесь были лишь украшением: даже без огня воздух оставался тёплым, будто сам дворец дышал теплом, не спрашивая разрешения у зимы. На стенах висели портреты прежних Королей-Паладинов. Все как один — в белых мантиях с золотой вышивкой, с мечами у пояса и суровыми, непроницаемыми лицами. Однако вскоре Амалия заметила странность: глаза на портретах двигались. Не у всех. Когда она задержала взгляд на одном из королей, тот посмотрел прямо на неё, всего на мгновение, и вновь устремил глаза вперёд. Затем проследил за другим студентом. После — перевёл взгляд на потолок.

Нынешний правитель Солардиса носил тот же древний титул, однако встречать первокурсников не пришёл. Государственные обязанности не позволили — или он просто не счёл их достаточно важными. Вместо него в зале появился советник: сухощавый старик с белой бородой и тяжёлой золотой цепью на шее.

— Добро пожаловать в Аурелион, — произнёс он. — Город вечного Света.

Он говорил долго: о древних традициях, великих паладинах и нескончаемой победе Света над Тьмой. Студенты внимали ему, затаив дыхание. Ученики факультета Света — с гордостью, остальные — с почтительным интересом. Амалия почти не слушала. Её взгляд скользил от неподвижных лиц на портретах к цепи советника, затем — к залитым сиянием стенам, у которых почему-то не было теней. Аурелион напоминал ей прекрасную, совершенную клетку. Здесь было тепло, светло, пахло апельсинами — и всё же казалось, что выйти из неё можно лишь с чужого позволения.

Вечером первокурсников пригласили на ужин в парадный зал. Им разрешили снять академические мантии и переодеться в одежду, приготовленную в шкафах. «Приготовленную» звучало почти гостеприимно. На самом деле наряды разложили с такой безупречной тщательностью, словно комнаты ожидали королевских особ, а не студентов из каменистой пустыни, привыкших к бронзовой пыли на подолах.

Амалия открыла шкаф и замерла.

Платья. Белые, золотые, бежевые, кремовые, цвета слоновой кости и утреннего тумана — все оттенки Света и ни одного по-настоящему тёмного. Ни чёрного, ни серого, даже тёмно-синего. Кто-то заранее решил, какие цвета достойны этого дворца, а каким здесь не место.

Амалия выбрала самое простое платье — из матового шёлка цвета топлёного молока, без вышивки, золота и камней. Длинные рукава скрывали запястья, закрытая спина не оставляла места для двусмысленных взглядов. Эльза остановилась на бледно-золотистом наряде с тонкой вышивкой по подолу — единственной уступкой праздничной роскоши.

Теперь, в углу бального зала, где свечи отбрасывали на мраморный пол мягкие тени, друзья казались островком спокойствия среди бурлящего праздника. Музыка не умолкала, пары кружились, шёлк шуршал по камню, а их взгляды то и дело скользили по танцующим, словно в этом мелькании лиц и красок можно было отыскать что-то знакомое — и потому безопасное.

Эльза в золотистом платье напоминала сошедшую с пьедестала богиню — прекрасную, неприступную и смертельно недовольную происходящим. В глубине её глаз таилась тоска по привычной одежде, запаху чернил и пергамента, тишине библиотеки, где никто не требовал улыбаться незнакомцам. Дэррил в белоснежном камзоле выглядел так, будто его нарядили против воли и под угрозой отчисления. Пальцы, привыкшие держать резец, то и дело теребили кружевные манжеты, словно он всерьёз обдумывал, не оторвать ли их к чёртовой матери. Макото, напротив, казался воплощением невозмутимости. Бирюзовый костюм сидел на нём безупречно, подчёркивая прямую линию плеч, и всё же напряжение пряталось в мелочах: чуть застывшем подбородке, слишком ровной спине, пальцах, время от времени касавшихся рукояти отсутствующего меча. Рин в платье цвета слоновой кости выглядела элегантной и отстранённой, лишь фиолетовые глаза выдавали внутреннюю борьбу. Она следила за людьми с таким вниманием, будто бальный зал был очередной ментальной ловушкой, а неверный шаг мог навсегда запереть её среди музыки, улыбок и фальшивой любезности.

Музыка сменилась. Последние аккорды рассыпались под сводами, и танцующие пары разошлись, уступая место новым. Среди них Макото заметил Амалию и Дормиэля. Они обменялись несколькими словами, после чего скрылись в боковом коридоре. Акияма проводил их внимательным взглядом. Привычка, отточенная годами тренировок, заставляла отмечать каждую мелочь: куда они направились, кто мог последовать за ними, где тени сгущались сильнее и какие двери оставались открытыми.

Но Дормиэль не вызывал тревоги. В его движениях была особая грация. Даже сейчас, уходя из зала, он держался на полшага впереди Амалии, будто невзначай заслоняя её от чужих взглядов. Это напомнило Макото старые легенды о паладинах — тех, кто шёл в бой без страха и защищал других, не ожидая ни славы, ни награды. Тех, кто однажды выбирал свой путь и больше не сворачивал, какой бы ни оказалась цена.

Эльза опустила взгляд на свой бокал. От музыки воздух сделался плотнее, и внезапно она слишком отчётливо почувствовала сидящего рядом Дэррила: тепло его плеча, едва уловимый запах вина и древесной стружки, знакомое беспокойное движение пальцев. Он больше не теребил манжеты. Его рука лежала на столе совсем близко от её руки.

Их взгляды встретились. В карих глазах Дэррила не осталось привычной насмешливости. Только нежность. Такая искренность пугала сильнее любого признания. Сердце Эльзы забилось чаще. Тепло поднялось от груди к горлу, прокатилось по венам и осело под кожей тревожным покалыванием. Она первой отвела глаза и сжала ладонь под столом. Ногти впились в кожу, возвращая ей способность дышать.

Дэррил ничего не сказал. Только медленно придвинулся ближе, оставляя ей достаточно времени, чтобы остановить его. Их локти почти соприкоснулись, и между ними осталось не больше узкой полоски воздуха. Эльза не отодвинулась.

Несколько ударов сердца они сидели молча. Затем её пальцы разжались и скользнули по скамье, пока мизинец едва заметно не коснулся его руки. Дэррил задержал дыхание и осторожно переплёл их пальцы под столом, там, где никто не мог увидеть. Почти никто. Рин поднесла бокал к губам, пряча улыбку. Макото сохранил невозмутимое выражение лица и тактично отвернулся к танцующим. А Эльза впервые за весь вечер перестала мечтать о возвращении в библиотеку.

***

Амалия и Дормиэль вышли в сад через потайной проход, который он, казалось, мог найти с закрытыми глазами. Пальцы сами нащупывали нужные выступы, ноги помнили каждый поворот и вели туда, где воздух пах не удушливой сладостью дворцовых залов, а влажной землёй и мхом.

Сад оказался маленьким и круглым, стиснутым высокими стенами под густым плющом.

— Мой отец — паладин, — сказал Дормиэль, опускаясь на широкий мраморный край фонтана. — А мать была магом Жизни. В детстве я часто приходил сюда с ними. Выучил каждый поворот, каждый гулкий коридор, каждую дверь, которую запрещали открывать, и каждый потайной ход, который я, конечно же, открывал.

— Ты сказал «была»? — осторожно спросила Амалия, садясь рядом. Подол платья лёг на влажные плиты и сразу потемнел по краю, но ей было плевать.

— Была, — его голос дрогнул. — Она умерла, когда мне исполнилось двенадцать. Не от болезни, старости или проклятия. Её магия просто… иссякла. Такое случается с целителями, которые слишком долго отдают себя другим, впускают чужую боль, страх и тьму. Мать лечила солдат после пограничных стычек — год за годом. Забирала их раны, вытаскивала осколки проклятий, и чужая тьма оседала в ней, как сажа в лёгких. Они всё равно умирали, а она продолжала, потому что иначе не умела.

— Поэтому ты боишься Тьмы?

— Я боюсь не её, — поправил Дормиэль. — Тьма — всего лишь сила, Амалия. Я боюсь того, что люди с ней делают. Моя мать не была тёмным магом. Она была целителем — лучшим из всех, кого я знал. Но тьма, которую она снова и снова принимала в себя, убивала её не хуже клинка. Только медленнее. Она умерла не в бою, с мечом в руке, а в постели, глядя в потолок и не узнавая ни отца, ни меня. — Дормиэль взял Амалию за руку. — В Академии проводят обряды очищения. Маги Света могут убрать тьму, но лишь с согласия носителя. Ты носишь чужую тьму, которую забрала у Кассиана, потому что не могла иначе. Но жить с ней вечно ты не обязана.

Амалия опустила взгляд на их сплетённые пальцы. Его рука — светлая, чистая, с тонким фамильным кольцом паладинов. Её — изрезанная чёрным узором под кожей. Контраст был почти издевательским.

— Кассиан сказал бы, что ты ничего не понимаешь, — тихо произнесла она.

— Кассиан вырос во Тьме. Он не знает, что такое Свет.

Амалия хотела возразить, но слова застряли в горле. Чёрт. Она и сама думала об этом по ночам, пялясь в потолок и слушая, как нить внутри пульсирует в такт чужому сердцу.

— Вы такие разные.

— Знаю, — Дормиэль горько усмехнулся. — Он готов сгореть за тех, кого любит, даже не спросив, нужен ли им этот огонь. А я предпочёл бы, чтобы никто не горел. Чтобы все просто жили, дышали и были счастливы.

***

Экскурсия по Аурелиону началась на следующий день. Первокурсникам показали Храм Вечного Света — место, где, по легенде, первый король-паладин одолел воплощение Тьмы.

Амалия застыла на пороге. Тьма внутри неё сжалась, как загнанный зверь, и притворилась мёртвой. Взгляд скользнул по золотым статуям королей-паладинов: безупречные лица, горделивые позы, мечи, устремлённые в небо. Статуя первого короля возвышалась над остальными. Его меч, длиннее человеческого роста, казался насмешкой над смертными. Говорили, он был полубогом, посланным Светом очистить мир от скверны. Говорили, он не умер, а вознёсся.

— Он не победил Тьму, — тихо произнёс Дормиэль, всё это время стоявший рядом. — Он заключил с ней сделку. Она ушла, а он пообещал ей возвращение. И когда-нибудь она вернётся.

Амалия резко повернулась к нему.

— Откуда ты знаешь? — спросила она, чувствуя, как кровь стынет в жилах.

— Отец открыл мне эту тайну. Они все знают, просто молчат. Если правда всплывёт, их вера рухнет. А без веры у них не останется силы.

Сад Памяти находился за храмом. Деревья здесь росли не как попало: каждое посадили в честь павшего паладина, и возле каждого стояла табличка с именем, датами жизни и смерти и короткой фразой на древнем наречии: «Свет не гаснет».

Амалия шла по узкой дорожке, усыпанной белым гравием, и читала имена. Она не знала никого из этих людей. Паладины умирали столетиями, их имена оседали в хрониках, которые никто не открывал. И всё же она чувствовала их присутствие, будто за ней наблюдали из-под коры. У одного дерева Амалия остановилась. Имя на табличке стёрлось, даты почти исчезли, но одна строка уцелела:

«Он ушёл во Тьму, чтобы спасти Свет».

Она провела пальцами по шершавому камню, и что-то внутри болезненно дёрнулось в ответ. Ветер прошёлся по листве, все деревья зашептали разом. Амалия отдёрнула руку. Тепло исчезло, оставив под пальцами металлический холод.

Экскурсия подходила к концу. Группа уже сворачивала к главной площади, когда Дэррил вдруг остановился, наклонился и принялся сосредоточенно возиться со шнурком, который, как заметила Эльза, прекрасно держался и без его помощи. Она не стала спрашивать. Просто сказала, что хочет ещё раз рассмотреть статую в конце аллеи — ту самую, мимо которой они уже проходили и на которую она тогда даже не взглянула, потому что думала совсем о другом. Амалия, шедшая впереди с Дормиэлем, обернулась. В её глазах мелькнула понимающая усмешка: «Я всё вижу. Валите уже».

— Ты специально, — сказала Эльза, когда Дэррил выпрямился и отряхнул колени от несуществующей пыли.

— Понятия не имею, о чём ты, — улыбнулся он.

Они свернули в боковую улочку, где не было ни гида, ни студентов, ни навязчиво-вежливых улыбок, которыми жители одаривали гостей Академии. У старого фонтана Дэррил остановился.

— Эльза…

— М-м? — она смотрела на дрожащее отражение в воде, не решаясь поднять глаза.

— Здесь хорошо.

Эльза кивнула. Она уже собиралась сказать что-нибудь разумное — о погоде, о магической системе города… Но пальцы Дэррила коснулись её руки, и все умные слова дружно пошли к чёрту. Эльза замерла. Сердце ударило так резко, что даже вода в фонтане будто сбилась с ритма. Дэррил оказался совсем близко. Она видела каждую его ресницу, каждую веснушку на щеках.

— Эльза, — повторил он. Его голос осел, сделался хрипловатым, почти незнакомым. В нём не осталось привычной лёгкости, за которой он прятал смущение, страх и всё, что не хотел показывать.

Дэррил шагнул к ней — совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы между их телами почти не осталось воздуха. Его тёплое дыхание с лёгким запахом зелёного чая, который они пили утром, коснулось её щеки. А потом он поцеловал. Не так, как в книгах: уверенно и безупречно, будто герои заранее знают, куда деть руки, как повернуть голову и когда перестать дышать. Нет. Поцелуй вышел робким, почти неловким. Дэррил касался губ Эльзы осторожно, словно боялся одним неверным движением всё испортить. Словно не верил, что это происходит на самом деле. Мир сузился до этого прикосновения, тёплого дыхания и ладони Дэррила на щеке. Он держал её бережно, будто она была не Эльзой Вогель, которая способна поставить на место половину Академии одним взглядом, а тончайшим северным стеклом.

Эльза понятия не имела, что делать. Она никогда не целовалась. И всё оказалось совсем не так, как в романах, которые девочки прятали под подушками и читали при свете зачарованных свечей. Там героини знали, когда закрыть глаза, когда улыбнуться и когда прошептать имя возлюбленного. Там никто не думал, как дышать. Закрыть глаза? Пошевелиться? Что вообще делают руками? Слышит ли он, как бешено колотится её сердце?

Под ладонью, сквозь ткань камзола, Эльза ощутила сердце Дэррила. Оно билось так же быстро и неровно. Это успокоило.

Дэррил отстранился первым, но остался так близко, что его дыхание всё ещё грело её кожу. Лицо пылало, глаза блестели, а на губах появилась глупая улыбка, которую Эльза запомнила навсегда.

Дэррил снова взял её за руку, и они неторопливо пошли к группе. Этот день словно принадлежал только им: серебряному снегу, нагретому светом мрамору, фонтанам Аурелиона, переплетённым пальцам и первому неловкому поцелую, который почему-то казался Эльзе совершеннее любого книжного. Она всё ещё чувствовала его губы на своих. И улыбалась. До странности хорошо было просто идти рядом, ощущать его ладонь и знать: Дэррил тоже улыбается.

Эльза вернулась в комнату за час до ужина. За стеклом медленно синел вечер. Амалии ещё не было, она гуляла с Дормиэлем. Эльза закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Только оставшись одна, она позволила себе выдохнуть. Пальцы сами коснулись губ, и она снова улыбнулась.

Я целовалась с Дэррилом. Я, Эльза Вогель, которая всегда всё контролирует и никому не позволяет выбить себя из равновесия, целовалась в незнакомом городе у старого фонтана. Как героиня дешёвого романа, который сама же тайком читала по ночам, пряча под подушку.

Она тихо фыркнула и тут же зажала рот ладонью, чтобы не рассмеяться.

Я влюбилась. Правда влюбилась. В этого болтуна, который несёт всякую чушь, совершенно не умеет вовремя замолчать и смотрит на меня так, будто я — самый драгоценный камень во всех проклятых королевствах.

Глава 15

Кассиан сидел на подоконнике в пустом коридоре факультета Тьмы, упираясь лбом в холодное стекло, и смотрел, как за окном валит снег. Академия спала тяжёлым, безмятежным сном. Ветер шарил по дворам, забирался под арки, скребся в ставни, но здесь, в крыле Тьмы, стояла могильная тишина. Нить, связывающая его с Амалией, пульсировала ровно. Наверное, она спала сейчас в своей комнате в Солардисе.

Кассиан не поехал в Ноктурн. Дом, в котором он вырос, давно перестал быть домом, а люди, давшие ему жизнь, перестали быть семьёй ещё до того, как он надел чёрную мантию и уехал в Академию, оставив позади каменные стены, вечный полумрак и холод, не имевший ничего общего с зимой.

Кассиан закрыл глаза, и тяжёлые воспоминания полезли наружу без спроса.

Ему было десять, когда всё изменилось. До того дня Кассиан был просто неуклюжим, молчаливым ребёнком, с вечно растрёпанными чёрными волосами и серо-зелёными глазами, в которых иногда вспыхивала детская искра. Он старательно прятал её от всех, потому что в доме Рейнардов любое чувство считалось слабостью.

Его родители, Эрхард и Сесилия Рейнард, были тёмными магами и охотниками на демонов. Их род в Ноктурне уважали почти так же сильно, как боялись. Особняк стоял на северном склоне Чёрной горы, куда солнце заглядывало лишь в полдень и почти сразу исчезало за горизонтом, оставляя на небе багровую полосу, похожую на затянувшуюся рану. На башнях развевались знамёна с серебряным волком на чёрном поле. Волк всегда смотрел в сторону, будто искал стаю, которой у него никогда не было.