Сосуд

— Это вы! — выкрикнул ктото из Света, и голос сорвался на фальцет, выдавая истерику. — Вы, чёрные твари! Вы убили Линкольна! В своём крыле! Своим кинжалом! Оставили свой знак, как будто гордитесь!

— Мы не убивали, — ответил ктото из Тьмы. Тихо, почти спокойно, но Амалия отчётливо услышала, как дрожит его голос, выдавая страх и отчаяние. — Мы ничего не знаем. Мы приехали сегодня утром.

— Врёшь! — взвизгнула незнакомая девушка, её лицо исказилось от ярости. — Врёшь, тварь! Мы знаем, что это вы! Кто ещё? Кто ещё мог это сделать?

— Свет, — прошипел ктото из Тьмы. — Вы сами, вы всегда так делаете. Убиваете своих и сваливаете на нас, чтобы была причина нас ненавидеть и травить.

Эти слова повисли в воздухе, как нож, занесённый для удара. Ктото из Света шагнул вперёд, в руке уже загоралось заклинание. Студент Тьмы, тот, что стоял ближе всех, с седой прядью волос, не отступил. Его пальцы сжались в кулак, и между ними заклубилась чёрная дымка, не густая и живая, что была у Кассиана, а серая, почти прозрачная, словно сотканная из пепла и тени. Но от этого она не становилась менее опасной.

— Не надо, — прошептала Амалия, но её голос утонул в нарастающем гомоне. — Не надо, прошу вас…

Золотой луч ударил первым. Навстречу рванула чёрная дымка — они столкнулись с таким треском, что заложило уши, и разлетелись снопом жгучих искр. Те впились в лица стоявших рядом. Кто-то вскрикнул, кто-то шарахнулся, закрывая глаза, а кто-то шагнул вперёд, уже сжимая кулаки. В следующую секунду коридор сорвало с цепи. Заклинания летели отовсюду. Сплетались, сталкивались, лопались ослепительными вспышками. Пахло гарью и палёной тканью. Студенты кричали, матерились, стонали. Над толпой раскрылся сине-белый щит и содрогнулся под тремя ударами сразу. Девушка в белой мантии выдернула перепуганного первокурсника из-под заклинания и закрыла собой. Остальные бежали — вверх, вниз, куда угодно, поскальзываясь на плитах, спотыкаясь о сброшенные мантии, задыхаясь от дыма и ужаса.

Свет и Тьма смешались в одно месиво, но продолжали рвать друг друга: из ярости, отчаяния или просто потому, что остановиться первым было страшнее, чем ударить. Крики, звон стекла и треск разрядов слились в гул, который ввинчивался прямо в череп. Амалия застыла. Перед глазами метались вспышки, силуэты, перекошенные лица. Всё выглядело ненастоящим, будто она провалилась в чужой кошмар, а проснуться, чёрт возьми, забыли разрешить. Она попятилась, вжалась в стену и закрыла голову руками. Магия проносилась совсем рядом, обдавая кожу жаром.

Амалия судорожно искала знакомые лица. Увидела первокурсников, с которыми сидела на лекциях: они сбились в комок у стены, белые от страха. Парни из «Стальных клинков», ещё недавно учившие их сражаться, теперь дрались по-настоящему. Ни ухмылок, ни самоуверенности — только злость, от которой лица стали чужими. И тогда в толпе мелькнул Кассиан. Он стоял в самом пекле. Чёрная мантия была разорвана на плече, из глубокой раны текла кровь, капля за каплей разбиваясь о камень. Он будто не чувствовал боли. Двигался резко, безошибочно, отражая удары, не нападая. Амалия замерла, не веря собственным глазам. Потом втянула обжигающий воздух, стиснула кулаки и шагнула в центр коридора — туда, где магия бурлила и плевалась смертоносными разрядами. Где заклинание могло войти в спину в любую секунду. Где её почти наверняка убьют.

— Остановитесь! — закричала она.

И на этот раз мир дёрнулся, Тьма внутри неё открыла глаза. Узор на запястье вспыхнул холодным светом. Чёрные линии ожили, потекли вверх по коже тонкими ручейками. Из груди вырвалась голодная сила, не спрашивающая разрешения. Волна ударила во все стороны. Светлых и тёмных раскидало по коридору. Тела врезались в стены. Золотые и чёрные искры погасли разом, будто их задушила невидимая ладонь. Коридор замолчал. Остались только стоны, сдавленные всхлипы и тяжёлое дыхание Амалии. Она стояла посреди разгрома, дрожа всем телом. Тьма внутри медленно успокаивалась, сворачивалась под рёбрами, снова засыпала — довольная, мать её. Руки не слушались, грудь ходила ходуном, а в ушах ещё гремело эхо выпущенной силы.

Амалия огляделась. Теперь невозможно было понять, где свои, а где чужие. Все одинаково лежали на камнях и истекали кровью. Одинаково боялись её.

Кто-то зашевелился и, шипя от боли, поднялся, цепляясь за стену. Стефан. Белая мантия перепачкана грязью и кровью, волосы спутаны.

— Ты, — выдохнул он. В одном слове уместились и страх, и ненависть. — Ты всегда там, где начинается хаос.

Брат отвернулся и, не оглядываясь, пошёл прочь. Студенты Света потянулись за ним, помогая раненым подняться, поддерживая тех, кто едва держался на ногах. Студенты Тьмы тоже уходили — молча, не поднимая голов, пряча лица в капюшонах, чтобы никто не увидел их слёз, страха и ярости. Ктото спотыкался, ктото тихо шипел от боли, но никто не просил помощи.

В полдень магические кристаллы, вмурованные в стены каждого коридора и каждой комнаты Академии, вспыхнули алым — цветом экстренного сбора. Студенты, ещё не оправившиеся после утренней стычки, потянулись в Большой зал. Факультет Света шёл сплочённой молчаливой колонной. Белые мантии касались друг друга, плечи почти смыкались, лица были обращены вперёд. Они держались так, словно пришли не на собрание, а выстроились перед битвой. Студенты факультета Тьмы, напротив, шли порознь. Чёрные капюшоны низко закрывали лица; никто не искал чужого взгляда и не пытался держаться рядом с товарищами. Они скользили вдоль стен, сливаясь с тенями, но именно это невольно притягивало к ним внимание. Серые, синие, зелёные и пурпурные мантии остальных факультетов смешались в беспокойном потоке. Студенты сбивались в небольшие группы, перешёптывались, оглядывались через плечо. Никто не понимал, чего ждать от дня, который ещё не перевалил за середину, но уже успел стать самым страшным за всё время их учёбы.

Амалия стояла в задних рядах среди серых мантий факультета Рун. Эльза не отходила от неё ни на шаг. Её лицо оставалось спокойным, почти бесстрастным, однако пальцы едва заметно дрожали. Она крепко сжимала ладонь Амалии, словно без слов напоминая: что бы ни произошло, они встретят это вместе. Дэррил и Макото расположились чуть впереди, плечом к плечу. Ни один из них не оборачивался, но оба держались настороженно, готовые в любой миг заслонить собой тех, кто стоял у них за спиной.

Тишина устанавливалась медленно. Шёпот распался на отдельные слова, слова сменились тяжёлыми вздохами. Где-то в передних рядах кто-то всхлипнул. Шорох мантий, скрип сапог по камню — и всё замерло, когда ректор поднялся на трибуну. Он медленно положил ладони на края кафедры и обвёл взглядом Большой зал.

В голосе ректора не осталось привычной торжественности, с которой он открывал учебный год и произносил речи на посвящениях. Теперь в нём звучала лишь усталость. Казалось, на его плечах лежала не только судьба Академии, но и память обо всех распрях, которые когда-либо начинались в этих стенах, обо всех ошибках, за которые приходилось расплачиваться чужими жизнями. Каждое слово он произносил медленно, словно сначала взвешивал его и лишь затем позволял ему прозвучать:

— Сегодня мы столкнулись с трагедией, которая угрожает расколоть нашу Академию. Студент факультета Света, Линкольн, был найден мёртвым.

По залу прокатился тяжёлый вздох. Хотя слухи уже успели разнестись по башням, сказанное вслух имя сделало случившееся окончательным.

Ректор не отвёл взгляда.

— Расследование начнётся немедленно. До его завершения любые перемещения между башнями запрещены. После отбоя все студенты обязаны находиться в своих общежитиях. Магические дуэли вне учебных залов запрещены под страхом исключения.

По залу пробежал ропот, но ректор поднял руку, не позволяя ему перерасти в крики.

— Следы магии не лгут, — произнёс ректор, всматриваясь в лица студентов. — Кристаллы памяти сохраняют каждое заклинание, каждую тень, прошедшую по тому коридору этой ночью. Мы узнаем, кто поднял руку на нашего студента, выясним, кто начертил на стене знак факультета Тьмы и кому принадлежит кинжал, оставленный в крови Линкольна.

Амалия почувствовала, как Эльза сильнее сжала её пальцы.

— Правда восторжествует. Неважно, сколько времени это займёт. Ищейки начнут работу сегодня, но расследование потребует времени. Поэтому занятия в Академии приостанавливаются. Вы освобождены от них на неделю.

На несколько ударов сердца в зале воцарилась абсолютная тишина, а потом он взорвался. Крики ударились о своды и многократно отразились от стен. Кто-то требовал немедленно найти убийцу. Кто-то кричал, что преступник продолжает свободно бродить по Академии, пока остальных запирают в общежитиях. В рядах Света вскидывались сжатые кулаки; голоса срывались от ярости и горя. Другие, напротив, облегчённо выдыхали. Неделя без занятий означала передышку. Дни, в течение которых можно не сидеть за одной партой с теми, кого подозреваешь в убийстве. Семь дней, на которые Академия застынет между правдой и ложью, надеждой и отчаянием. Коридоры опустеют; привычный смех сменится редкими шагами дежурных, а за каждой запертой дверью поселится один и тот же страх. Кто станет следующей жертвой? Кого обвинят? И кто на самом деле стоял за убийством Линкольна?

Амалия сжала свободную руку в кулак, впиваясь ногтями в ладонь.

Эта неделя станет испытанием для всех — для Света, для Тьмы, для каждого факультета. И от того, сумеют ли они пройти его, не вцепившись друг другу в горло, зависело будущее Академии.

Возможно, и не только её.

Глава 18

— Ты всегда приходишь сюда, когда тебе грустно.

Амалия открыла глаза.

Дормиэль стоял у скамейки — белая мантия наброшена поверх простой серой туники, светлые волосы растрепал ветер. На лице привычное спокойствие, а во взгляде — та редкая забота, которую не сыграешь, как ни старайся. Он не спросил, что случилось, не полез в душу с дежурным «всё будет хорошо». Просто сел рядом, положил ладони на колени и посмотрел туда же, куда и она, — на подснежники, упрямо лезущие из промёрзшей земли.

Некоторое время они молчали.

— Хочешь сбежать? — наконец спросил Дормиэль.

— Куда?

— В Белхейвен. За городом есть конюшни. Я знаю владельца — он даёт лошадей для прогулок. И там нас никто не найдёт. Ни студенты, ни преподаватели, ни… — Дормиэль на секунду запнулся. — Вообще никто.

Амалия смотрела на него и думала, как чертовски странно всё устроено. Дормиэль был чужим — светлым магом, с другой Вселенной. И всё же именно он оказывался рядом, когда одиночество сдавливало горло, когда мир разваливался на куски, а сил не оставалось даже на слёзы. Он появлялся будто случайно: с яблоком в руке, книгой под мышкой или спокойной полуулыбкой, за которую не требовал ни ответной нежности, ни благодарности.

— Поехали, — сказал Дормиэль, поднимаясь. — Лошади лечат лучше любого чая. Даже того, который заваривает твоя Мила.

— А если я забыла, как держаться в седле?

— Буду идти рядом и подбадривать. — Он протянул ей руку. — А если лошадь решит показать характер, встану между вами и укрощу её взглядом.

— Взглядом? — Амалия приподняла бровь.

— Ладно, — рассмеялся он. — Если мой устрашающий взгляд её не впечатлит, возьму верёвку. Но, надеюсь, до такого унижения мы не дойдём.

— Хорошо, но если я всё-таки упаду…

— Я тебя поймаю, — без промедления произнёс Дормиэль.

— И понесёшь обратно в Академию? — спросила Амалия, пряча смущение за скептической гримасой.

— Разумеется, нет. — Он возмущённо вскинул брови. — Сначала отнесу тебя в таверну возле конюшен. «У тёплого очага». Там лучший глинтвейн во всём Белхейвене и горячие пирожки с яблоками и корицей. Мы сядем у камина, отогреем руки, посмотрим на снег… а потом я помогу тебе снова забраться в седло.

Амалия не удержалась от улыбки:

— Ты всё заранее продумал?

— Разумеется, я человек основательный. У меня даже плед есть — на случай, если ты замёрзнешь. И фляга с горячим напитком.

— Целый набор для спасения несчастной девушки.

— Именно. Не разрушай мою героическую репутацию.

В груди у Амалии наконец разжался тугой узел. Совсем немного, но этого хватило, чтобы мир перестал казаться таким беспросветным.

— А если лошадь убежит без меня?

— Побегу следом и буду кричать: «Стой, глупая! Вернись! У нас глинтвейн стынет!» А если не сработает, применю секретное оружие.

— Какое ещё оружие?

Дормиэль заговорщицки наклонился к ней.

— Морковка, — прошептал он. — Ни одна лошадь не устоит.

Дормиэль выпрямился и с торжественным видом вытащил из кармана небольшую морковку.

Амалия рассмеялась до щекотки в груди.

— Ты невозможный.

— Зато надёжный. — Дормиэль подмигнул и снова протянул руку. — Идём? Обещаю, сегодня ты не упадёшь. Но если вдруг… — Его улыбка стала шире, а пальцы осторожно сомкнулись вокруг её ладони. — Я буду рядом.

Амалия крепче сжала его руку и поднялась.

— Идём.

Они направились к воротам Академии. Снег поскрипывал под ногами, а впереди уже чудились уютный свет таверны, тихое ржание лошадей и долгий зимний день, обещавший стать чуточку светлее.

Конюшни стояли на окраине Белхейвена, где заканчивались дома и начинались холмы, уже тронутые робкой зеленью. Покрытые инеем деревянные стены пахли сеном, древесиной и лошадьми — терпким, домашним запахом, от которого сразу становилось спокойнее. Дормиэль, как и говорил, знал хозяина — высокого седого мужчину с добрым, изборождённым морщинами лицом. Тот встретил их у ворот, окинул внимательным взглядом, едва заметно улыбнулся и, не задавая лишних вопросов, проводил к стойлам. Лошадей было немного — всего пять. Гнедые, вороные и одна золотисто-рыжая кобыла с белой звездой на лбу. Она смотрела на Амалию большими тёплыми глазами и тянулась к ней бархатными губами.

— Это Лу́на, — пояснил хозяин хрипловатым, но добрым голосом. — Самая ласковая у нас. Спокойная, как утренний туман.

Амалия осторожно протянула руку. Лу́на фыркнула, обдав её тёплым дыханием, и бережно взяла с ладони кусочек моркови, который незаметно сунул ей Дормиэль.

— Видите? — усмехнулся хозяин. — Она уже вас выбрала.

— А для меня кто-нибудь найдётся? — спросил маг Света.

— Конечно. — Мужчина кивнул в сторону вороного жеребца. — Ветерок ждёт. Он тоже не из пугливых.

Пока хозяин готовил сбрую, Дормиэль подошёл к Амалии.

— Видишь? Всё просто. Она чувствует твою доброту. Лошади всегда это понимают.

Амалия улыбнулась и погладила Лу́ну по мягкому носу. Та снова фыркнула и доверчиво ткнулась мордой ей в плечо.

— Кажется, я ей понравилась.

— Как и всем, кто узнаёт тебя поближе, — мягко отозвался Дормиэль. — Готова?

— Да, — ответила она. — Готова.

Хозяин конюшни придержал стремя, а Дормиэль помог Амалии подняться в седло. Лу́на стояла смирно, словно приглашая довериться ей. Дормиэль легко вскочил на Ветерка, подмигнул спутнице, и они выехали за ворота — навстречу заснеженным холмам. Сначала ехали по просёлочной дороге, изрезанной глубокими колеями, затем свернули в поле, где ветер гулял свободно, не встречая преград. Небо было бледным, молочным, но уже не по-зимнему тяжёлым. В его прозрачной глубине таилось обещание тепла — не сегодня и не завтра, но однажды непременно. За небольшой рощей тропа вывела их на просторную поляну. Отсюда был виден весь Белхейвен: дома с заснеженными крышами, храмовая колокольня, тонкие струйки дыма над трубами. В последних лучах солнца город отливал серебром, а лёгкая дымка над ним светилась золотисто-розовым.

Амалия замерла, заворожённая открывшимся видом. Тишину нарушали лишь приглушённый хруст снега под копытами да шорох ветра в еловых ветвях. Мороз щипал щёки, но она почти не замечала холода. Размеренное покачивание Лу́ны и безмятежность зимнего пейзажа убаюкивали, постепенно прогоняя тревогу. Дормиэль украдкой наблюдал за ней. Напряжение уходило из её лица, уступая место умиротворению, а прежде отстранённый взгляд вновь наполнялся живым интересом к миру. Несколько минут они стояли неподвижно, вдыхая терпкий запах хвои, тёплой лошадиной шерсти и далёкого печного дыма. Потом двинулись дальше — вдоль холмов, мимо скованных льдом ручьёв, сквозь редкие заснеженные рощи. Амалия глубоко вдохнула, расправила плечи и ослабила поводья, позволяя себе раствориться в этом мгновении — в красоте вечера, покое природы и робкой надежде на лучшее.

Обратно повернули, когда за холмами догорала алая полоса заката. Воздух стал холоднее, дыхание вырывалось белыми клубами. В сумерках знакомая дорога преобразилась: склоны окрасились синевой, тени сгустились, а придорожные кусты напоминали силуэты неведомых существ. Лу́на шла размеренно, опустив голову, и время от времени фыркала, окутывая морду облачком пара. Ветерок держался впереди, но иногда оборачивался, словно проверяя, не отстала ли спутница.

Вскоре впереди появились огни конюшни — тёплые жёлтые пятна в сгущающейся синеве. Луна ускорила шаг, явно предвкушая сено и отдых. Ветерок последовал её примеру, и лошади резвее зашагали к дому, оставляя цепочки следов. Хозяин уже ждал у ворот. Его силуэт отчётливо вырисовывался в освещённом дверном проёме. Он вышел навстречу, похлопал Луну по шее и одобрительно кивнул:

— Вижу, подружились, — хрипловато произнёс он. — А теперь ступайте греться. Глинтвейн уже на печи — аромат на всю таверну.

Дормиэль помог Амалии спешиться. Оказавшись на твёрдой земле после долгой поездки верхом, она на мгновение покачнулась, но тут же выпрямилась и глубоко вдохнула морозный воздух. Ноги дрожали от непривычной нагрузки, однако усталость была приятной. Вместе они отвели лошадей в стойла. На прощание Амалия погладила Луну по тёплой морде и прошептала слова благодарности. Та понимающе фыркнула и ткнулась носом в её ладонь.

Они вышли из конюшни и направились к невысокому зданию с ярко освещёнными окнами. Таверна «У тёплого очага» стояла всего в десятке шагов. Над дверью покачивалась припорошённая снегом вывеска с дымящейся кружкой, из трубы вился густой дым, а сквозь запотевшие стёкла лился мягкий золотистый свет.

Дормиэль открыл дверь, пропуская Амалию вперёд. Их окутала волна тепла, напоённая ароматами корицы, гвоздики, цитрусов и мёда. В зале было немноголюдно: двое путников грелись у камина, пожилой мужчина за стойкой протирал кружки.

Хозяйка таверны — полная румяная женщина в цветастом фартуке — приветливо улыбнулась:

— А, это вы с конюшен! Я вас ещё из окна заметила. Сейчас принесу глинтвейн — самый горячий и ароматный. И пирожки с яблоками, как всегда, Дормиэль?

— Было бы чудесно, — улыбнулся он.

Они устроились у камина. Пламя весело потрескивало, разбрасывая по стенам пляшущие отблески. Дормиэль снял плащ, повесил его на спинку стула и помог Амалии освободиться от верхней одежды. Вскоре хозяйка принесла две большие кружки дымящегося глинтвейна и тарелку румяных пирожков. Амалия обхватила кружку ладонями, чувствуя, как тепло проникает в пальцы и разливается по телу. Осторожно пригубила сладкий, пряный напиток и невольно улыбнулась.

Дормиэль тоже отпил и удовлетворённо кивнул:

— Лучший глинтвейн во всём Белхейвене. Согласна?

Она кивнула, глядя на огонь. Пламя переливалось оранжевым и золотым, то вспыхивая ярче, то затихая, словно дышало в особом ритме. Искры вырывались из камина и гасли в воздухе, подобно крошечным падающим звёздам.

— Да, — тихо ответила Амалия. — Он согревает не только тело.

Когда кружки опустели, Дормиэль взглянул на часы и покачал головой:

— Нам пора возвращаться.

Амалия кивнула, хотя внутри шевельнулось горькое сожаление. День среди заснеженных холмов, тихих конюшен и тепла маленькой таверны стал для неё не просто передышкой. Он напомнил, что мир состоит не из одной лишь тьмы, что в нём ещё остаётся свет — слабый и робкий, как пламя свечи посреди бури.

Они вышли на улицу. Ночь уже укутала Белхейвен бархатной тьмой. Звёзды горели ярко и холодно, словно осколки древнего льда, а снег жалобно поскрипывал под ногами, нарушая безмолвие. Дормиэль шёл рядом, изредка поглядывая на Амалию с тихой, спокойной заботой, которая была ему так свойственна.

— Дормиэль, — позвала она, когда впереди показались тёмные башни Академии, пронзающие небо.

— М-м? — Он повернулся, и в его глазах отразились далёкие созвездия.

— Спасибо тебе, — сказала Брандт, встретившись с ним взглядом. — За этот день. За лошадей, за глинтвейн, согревший душу, за то, что не даёшь мне утонуть во тьме. Ты всегда появляешься, когда мне тяжело. И я очень тебе за это благодарна.

— Всегда пожалуйста, — просто ответил он с лёгкой улыбкой. — А теперь идём. Замёрзнешь.

***

Эльза бродила по саду, пока не оказалась у старого фонтана. Провела пальцами по холодному камню и подумала, каким хрупким стал мир, который ещё недавно казался незыблемым. Неделю назад её тревожили только экзамены: бесконечные конспекты по истории магии, тренировки на арене, вечерние чаепития с Милой, сплетни о профессорах и жалобы на домашние задания. Она была обычной студенткой факультета Рун. Впереди — пять лет учёбы, а затем неизвестность, далёкая и потому нестрашная. Тогда Эльза притворялась, что не замечает взглядов Дэррила, и прятала улыбку, когда он ронял книги в библиотеке или нёс какую-нибудь чушь, лишь бы привлечь её внимание. Теперь она понимала, сколько времени потратила, избегая очевидного. Сколько мгновений упустила, боясь признать, что Дэррил для неё давно уже не просто друг.

Эльза закрыла глаза. В памяти возникло его лицо: насмешливая улыбка, тёплый взгляд. Впервые за эту бесконечную ночь ей не захотелось бежать от собственных чувств.

— В такие дни лучше не выходить из комнаты после отбоя.

Эльза вздрогнула и резко обернулась, Дэррил стоял в нескольких шагах. Серая мантия была наброшена поверх ночной рубашки, верхняя пуговица расстёгнута. Растрёпанные волосы падали на лоб. В руках он держал свёрток.

— Ты следишь за мной? — спросила Эльза, опустив взгляд.

— Проснулся, захотел воды. Вышел и увидел тебя. — Он шагнул ближе. — Решил, что тебе не стоит оставаться одной.

Дэррил сел на край фонтана и положил свёрток рядом. Эльза осталась стоять напротив, разглядывая его лицо в серебристом лунном свете.

— Боишься? — спросил он, глядя в глубину сада, где между деревьями сгущались тени.

— Да.

Дэррил развернул ткань. Внутри оказались две глиняные кружки с неровными краями и маленький чайник, от которого ещё шло тепло.

— Я подумал, чай помогает, — сказал Дэррил, разливая напиток. Над кружками поднялся пар. — Особенно если пьёшь не один.

Эльза села рядом и сделала глоток. Тепло медленно разлилось по телу, ослабляя тревогу.

— Помнишь, как мы познакомились? — спросил Дэррил, отставляя пустую кружку.

Эльза опустила взгляд и едва заметно улыбнулась.

— Я увидела тебя ещё на церемонии. Ты стоял в первом ряду серых мантий и всё время вертелся. Декан Рун говорил о клятве, а ты разглядывал балконы и старшекурсников. Я тогда подумала: «Ещё один, который никогда ничего не слушает».

— А я заметил тебя у Сферы. Ты шла к ней такая прямая и собранная, будто от этого зависела твоя жизнь. Я подумал: «Она точно знает, чего хочет».

Дэррил тихо рассмеялся.

— Знаешь, что я вспоминаю чаще всего?

— Что?

— Тот день в библиотеке. Перед экзаменом по истории магии. Я путал даты, битвы и перемирия, а ты терпеливо всё объясняла. Чертила линии на полях, соединяла события стрелками… А когда я наконец запомнил дату Кровавого Перемирия, ты улыбнулась.

— Ты был ужасным учеником. Постоянно отвлекался.

— Потому что смотрел на тебя, а не в книгу.

— Глупости. — Эльза отвернулась к фонтану.

— Правда. Ты хмурила брови, листала фолианты, заправляла волосы за ухо. А когда находила связь между событиями, у тебя загорались глаза. После этого мне было уже не до дат.

Она почувствовала, как жар коснулся щёк, и поднялась, будто движение могло скрыть смущение. Дэррил протянул руку, и Эльза вложила в неё свою, позволив его пальцам переплестись с её пальцами. Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Слова больше не помогали — только мешали.

Дэррил осторожно коснулся её щеки и поцеловал.

— Эльза, — хрипло произнёс Дэррил. Он сделал короткий вдох, словно для следующих слов требовалось больше храбрости, чем для любой битвы. — Я люблю тебя.

Эльза замерла.

— Люблю твою улыбку, которую ты постоянно пытаешься скрыть. Твоё упрямство. То, как у тебя загораются глаза, когда ты находишь решение. И то, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не замечаю.

В его взгляде не осталось ни привычной насмешливости, ни попытки спрятать волнение за шуткой.

— Я люблю тебя, — повторил он.

Что-то внутри Эльзы сжалось, а затем отпустило. Словно страх, который она носила в себе так долго, наконец потерял над ней власть.