Сосуд

— Не трогай.

Амалия поднялась. Колени тут же подогнулись, но она схватилась за стену и удержалась. Серая мантия соскользнула с плеч. Эльза потянулась её поймать, не успела — ткань легла на плиты у ног. Амалия шагнула к Кассиану. Носок сапога зацепился за складку мантии. Она качнулась, выставила руку, снова выпрямилась.

Давай. Только не падай. Не сейчас. Только не перед ним.

Второй шаг. Кассиан не двигался. Смотрел, как она идёт к нему, и едва заметно шевелил губами, будто пытался сложить вопрос, но не мог выбрать ни одного безопасного слова. Третий шаг. Теперь между ними оставалось меньше метра.

— Что случилось?

Амалия вскинула руку. Удар вышел неловким, слишком широким. Ладонь пришлась по скуле, ногти задели губу. Голова Кассиана мотнулась в сторону. По подбородку побежала тонкая полоска крови и сорвалась на ворот белой рубашки.

Дэррил шагнул вперёд.

— Амалия, ты…

— Стой. — Макото схватил его за локоть.

Кассиан медленно повернул голову обратно. Щека наливалась красным. Он не коснулся её, не проверил разбитую губу, даже руки не поднял.

Амалия смотрела на кровь у него на подбородке.

Мало.

Её пальцы снова дёрнулись, но второй раз она не ударила.

— Ты…

Голос рассыпался. Амалия провела ладонью по лицу, размазывая слёзы. Вдохнула, но горло сжалось, и вместо слов вырвался хрип.

Кассиан подался к ней.

— Не подходи!

Он застыл. Амалия попятилась. Под подошвой смялась брошенная мантия.

— Это были маги Тьмы, — выговорила она. — Они убили моих родителей.

Кассиан нахмурился. На секунду в его лице мелькнуло непонимание, а затем оно сменилось ужасом.

— Рыжая…

— Не называй меня так.

Амалия прижала ладонь ко рту. Ей хотелось остановиться, хотелось вспомнить, что он не был там, это не его руки отняли у неё семью. Но перед глазами стояли чёрные мантии. Такие же, как у него.

— Ты знал, что они способны на это?

— Я не знал, что кто-то собирается…

— Я не об этом! — Крик разорвал тишину. — Ты знал, что ваши так поступают? Что они убивают людей — не на поединке, не защищаясь? Что приходят к чужим семьям и оставляют после себя трупы?

— Рыжая, послушай меня. Я найду тех, кто это сделал.

— Чтобы что? — Амалия подняла на него почерневшие глаза. — Спросить, зачем они портят вам репутацию?

Кассиан побледнел.

Она увидела, как исказилось его лицо, и на короткий миг ненависть внутри отступила. Нить между ними дёрнулась. Он не был виноват. Где-то глубоко, под горем и яростью, Амалия это знала. И оттого ненавидела себя ещё сильнее, потому что даже сейчас какая-то её часть хотела шагнуть к нему, прижаться лбом к его груди и услышать, что он всё исправит.

— Я не убивал их, — глухо сказал Кассиан.

— Я знаю! Я знаю, но когда я смотрю на тебя, я вижу их.

— Амалия…

— Уходи.

— Позволь мне хотя бы…

— Уходи! — закричала она. — Я не хочу тебя слушать, не хочу видеть твою мантию! Твою магию! Твоё лицо! Я смотрю на тебя и думаю, что была дурой. Что поверила тебе, пока такие, как ты…

— Пока такие, как я, убивали твоих родителей, — закончил он за неё.

— Убирайся!

Амалия отвернулась, сделала два шага и снова упала на колени. Рыдание согнуло её пополам. Кассиан мог бы сказать, что она ошибается, мог напомнить, сколько раз защищал её. Мог поклясться, что найдёт убийц, даже если ради этого придётся выступить против каждого мага Тьмы. Но сейчас любое слово прозвучало бы как оправдание.

— Убирайся, — сказал Макото. — Она ясно сказала.

Кассиан развернулся и пошёл прочь. Когда тёмный скрылся за поворотом, нить не исчезла. Она стала тонкой и холодной, почти неощутимой, но продолжала соединять их сквозь каменные стены. Амалия стиснула ладонь на груди, пытаясь вырвать её из себя. Нить не поддалась. Тогда она наконец позволила Эльзе обнять себя и заплакала сильнее — не только по родителям, но и по тому, кого только что прогнала, хотя знала: кровь на губах была единственной кровью, в которой он сегодня был виноват.

Глава 21

Кладбище лежало на холме за старым кварталом ремесленников. Здесь ветер не встречал преград: скользил меж покосившихся плит, шуршал в сухой траве, стирал последние буквы с чужих имён. Две свежие могилы чернели среди посеревших камней. Земля ещё не осела. Над холмиками стояли временные деревянные знаки без резьбы. Каменные надгробия привезут позже. У подножий лежали лапидийские цветы. Такие росли в скальных трещинах, цепляясь корнями за горсть пыли. Теперь их стебли почернели, а лепестки прилипли к земле. Амалия остановилась. Эльза коснулась её локтя, но она высвободила руку и шагнула к могилам.

Под этой землёй не могло быть отца. Он должен был стоять у наковальни, щуриться от искр и перекрикивать звон молота: «Не дави на резец, дочка. Слушай металл. Он сам подскажет, куда вести линию». Не могла там лежать и мать. Она наверняка была дома — перебирала травы у окна, напевая под нос.

Ноги подогнулись. Она рухнула между могил, ладонями в мокрую землю. Грязь брызнула на рукава и лицо. Амалия схватилась за край холмика, будто тот мог уйти из-под рук, и вцепилась в него пальцами.

— Папа… — Она наклонилась ниже, прижалась щекой к холодной земле. — Я приехала. Слышишь? Я всё-таки приехала… Мама… скажи, что всё заживёт.

Губы задрожали. Амалия зачерпнула землю обеими руками и прижала к груди. Грязь забилась под ногти, потекла между пальцами.

— Скажи ещё раз. — Ответа не было. Она ударила кулаком по могиле. — Скажи!

Стефан метнулся вперёд и перехватил сестру за запястья.

— Хватит.

— Отпусти меня! — Она рванулась.

— Хватит, Амалия!

— Пусти! — Она дёрнулась ещё раз и ударила его плечом. — Я должна была быть здесь. Я должна была…

Стефан притянул её к себе. Первое мгновение Амалия сопротивлялась — царапала его руки, била кулаками в грудь. Потом замерла. Из горла брата вырвался короткий, надломленный звук. Амалия подняла голову. Стефан отвернулся, но не успел скрыть мокрых ресниц. Его пальцы судорожно сжались на её плечах.

— Я тоже не успел, — выговорил он. — Слышишь? Я тоже.

Амалия вцепилась в его плащ, сминая мокрую ткань в кулаках. Они опустились между двумя могилами и прижались друг к другу так тесно, будто иначе их обоих разорвёт. Время исчезло. Если не двигаться, можно остаться здесь. Рядом с ними. Просто врасти в этот холм, раствориться в ливне — и к чёрту всё остальное.

Эльза ждала у ворот, но в конце концов подошла и осторожно опустилась рядом.

Когда плакать стало нечем, Амалия разжала кулак. Пальцы побелели и почти не сгибались, сбитые костяшки кровили. На ладони лежала маленькая бронзовая пластина с руной Защиты. Та самая.

«Когда станет совсем тяжело — сожми в кулаке».

Она сжимала её, когда Сфера не загорелась. После бала. На арене, когда Тьма проснулась внутри и Амалия поняла: себя она боится сильнее любого врага. Металл отполировался под её пальцами, руна почти стёрлась. Отец вырезал её неправильно: наклонил угол, сместил круг. Лориан заметил бы сразу, наверняка захотел бы исправить. Но эта ошибка была отцовской. Амалия прижала руну к губам. Металл был мёртвенно-холодным.

Ну согрейся же, пожалуйста. Хоть раз!

Ничего. Она опустила пластину на свежую землю между могилами родителей.

— Прощайте, — прошептала Амалия.

— Пойдём, —Эльза сжала руку Амалии. — Здесь осталась только память, а её мы заберём с собой. Даже ту, от которой хочется избавиться.

Амалия кивнула и посмотрела на брата. Стефан стоял к ним вполоборота — острый бледный профиль почти растворился в сумерках. Плечи едва заметно вздрагивали. Так же он плакал в подушку после смерти бабушки, думая, что никто не слышит.

Амалия направилась к карете. Ноги вязли в размокшей земле, будто Глиптория не хотела её отпускать. Мокрое чёрное платье хлестало по щиколоткам, тяжёлое и ледяное. Амалии было плевать. Внутри расползалась знакомая пустота — та, что жила в ней всегда. Только теперь она заняла место от рёбер до горла, не оставив даже воздуха. Позади хрустнул гравий, Стефан пошёл следом. Впервые за долгие годы брат держался рядом. Его рука несколько раз дёрнулась к ней, но пальцы снова сжались в кулак. Он так и не коснулся сестры. Амалия не обернулась, лишь замедлила шаг, позволяя ему идти рядом.

Перед отъездом они заехали домой, наверное, в последний раз. Затем карета тронулась. Дом Брандтов медленно скрылся за поворотом — сперва крыша, затем труба и, наконец, бронзовый фонарь над дверью, который больше никто не зажжёт. Амалия прижалась лбом к холодному стеклу и смотрела, пока серый туман не поглотил дом целиком. Она больше не вдохнёт этот воздух, не переступит знакомый порог, не будет здесь дочерью. Теперь она — маг, Сосуд. Та, внутри которой ворочаются Тьма и пустота.

— Я не приехал, когда отец заболел. Письма не открывал. Я…

— Что? — Амалия не обернулась. — Хочешь, чтобы я тебя пожалела?

— Я не…

— Ты делаешь вид, что тебе жаль, — перебила она, голос её звенел от сдерживаемого гнева. — Но твоя жалость — лишь маска, за которой скрывается эгоизм. Тебе жаль только себя, твоего опоздания, невозможности попрощаться должным образом. Тебе жаль, что теперь тебе, такому великому и несчастному, приходится жить с этим грузом. Тебе, Стефан. Не им. Не маме с папой.

Амалия повернулась. Их одинаковые светло-голубые глаза встретились, но Стефан первым отвёл взгляд.

— А их тебе не жаль? Они ждали тебя каждый праздник, каждые каникулы. Мама плакала по ночам, мучилась мыслями о том, где она ошиблась. Почему её сын забыл о них, почему не пишет, почему не приезжает.

Стефан стиснул руки так сильно, что на побелевшей коже проступили тонкие красные полосы от впившихся ногтей. Его лицо исказила болезненная гримаса.

— А ты даже не открывал её писем. Сжигал не читая. Так было проще, да? Не знаешь, что написано — вроде и совесть молчит.

Стефан стиснул кулаки. Он пытался найти слова, но они застряли в горле комом.

— Хочешь знать, что она писала? Она писала о любви. О том, как скучает.

— Ты не имеешь права…

— Имею, потому что я хотя бы была рядом. Я любила их, а ты всегда думал только о себе. Выбрал Свет, потому что это почётно. Потом отказался от нас, потому что мы мешали твоей красивой новой жизни. А сейчас сидишь здесь, строишь из себя скорбящего сына и ждёшь, что я тебя пожалею.

— Я не жду…

— Я тебя не прощу. И мама с папой тоже не простили бы.

Это была ложь. Мама простила бы, конечно, простила бы. Обняла, прижала к груди, назвала своим мальчиком — словно он не исчезал на долгие годы, не оставлял её ждать у окна. Но Амалия не взяла сказанного назад. Не смогла. Да и не захотела.

— Живи с этим, — прошипела она. — Пусть совесть сожрёт тебя заживо. Ты это заслужил.

Амалия отвернулась к окну прежде, чем он успел заметить дрогнувшие губы.

В карете стало тихо. Стефан отвернулся к своему окну и замер. Между ними вновь поднялась стена, которую он годами складывал из молчания и непрочитанных писем. Даже смерть родителей не смогла её разрушить. А может, теперь уже было слишком поздно. Они потеряли всё. И, сидя друг напротив друга на расстоянии вытянутой руки, всё равно не сумели найти друг друга.

***

Кассиан долго не решался войти. Он стоял в тени у поворота и, прислонившись плечом к холодной каменной стене, смотрел на дверь.

«Я найду их, — пообещал он Амалии. — Найду тех, кто это сделал. И тогда, может быть, ты снова посмотришь на меня».

Там, где прежде пульсировала нить, связывавшая его с Амалией, царила тишина. С тех пор как Брандт вернулась из Глиптории, нить молчала — словно кто-то перерезал её, оставив в груди незаживающий шрам.

Пальцы не слушались, будто даже тело сопротивлялось двум простым словам: «Помоги мне». Произнести их — значило признать, что в одиночку он не справился. Тьма внутри заворочалась, почуяв его слабость. Она всегда знала, как выследить, спрятать, уничтожить. И никогда — как спасти.

Кассиан постучал.

— Войдите, — донёсся голос Рин.

Кассиан толкнул дверь. Комната оказалась небольшой и почти аскетичной: стол, два стула, высокие полки с книгами. На подоконнике строгими рядами лежали прозрачные кристаллы. В холодном свете настольной лампы внутри них медленно вспыхивали и гасли бледные искры, похожие на пойманные звёзды.

Рин сидела за столом. Из полумрака на Кассиана смотрели её фиолетовые глаза. Внимательно. Изучающе. Будто она знала, что он придёт, задолго до того, как он сам решился сделать первый шаг.

— Рейнард, — произнесла Рин, откладывая перо. — Ты выглядишь хуже, чем при нашей прошлой встрече, а ведь уже тогда хвастаться было нечем. — Её взгляд задержался на тенях под его глазами. — Когда ты спал в последний раз?

— Мне не нужна оценка моей внешности. — Кассиан не сел, лишь прислонился к стене и скрестил руки на груди. — Мне нужна твоя помощь.

— Ты пришёл за помощью к менталисту? — Лёгкий изгиб брови выдал насмешку, мелькнувшую в глазах Рин. — Зная, что я увижу всё, что ты так старательно прячешь? Смело. Или чертовски глупо.

— Я пришёл, потому что ты способна заметить то, чего не вижу я. — Голос осел, выдавая волнение. Рейнарды не умели просить — они брали. Их учили добиваться своего, побеждать, выживать любой ценой. А слово «пожалуйста» в их доме, похоже, считалось признанием слабости. — Помоги мне найти тех, кто это сделал. Ты замечаешь следы магии, остатки чужих мыслей, ложь, которую убийцы оставляют в камнях и воздухе. Скажи, с чего начать. Дай мне нить. Любую.

— И ты поверишь менталисту? После всей дряни, которую о нас говорят? Будто мы без разрешения вскрываем чужие головы, таскаем чужие секреты по карманам и дёргаемся на нитях Совета?

— Я верю не менталисту. — Кассиан оттолкнулся от стены. — Я верю тебе, потому что ты подруга Амалии.

— Почему не попросишь Ищеек? В Менталисе полно тех, кто занимается этим профессионально.

— Потому что они часть системы. А системе не нужна правда — ей нужен порядок. Удобная вражда между Светом и Тьмой, пока настоящие убийцы растворяются среди тех, кому положено их искать.

Рин молчала так долго, что Кассиан уже решил: она откажет. Она не станет ввязываться, побоится, решит, что чужая смерть не стоит риска. Но Рин вернулась к столу и сняла с полки шкатулку из тёмного дерева, поставила её на стол. Щёлкнул замок, крышка поднялась. На бархате лежал прозрачный кристалл размером с кулак.

— Кристалл памяти. Такие используют, чтобы восстанавливать события. Обычные считывают только поверхность: тени, звуки, обрывки заклинаний. А этот… — Она поднесла камень к лампе. Внутри вспыхнуло серебряное зерно, будто крошечная звезда пыталась разорвать каменную клетку. — Этот проникает глубже. Он видит шрамы, которые магия оставляет на ткани реальности. Эмоции, пережившие своих хозяев. Отпечатки душ. Лучшее изобретение рода Акияма.

— Он покажет убийцу?

— Не покажет. — Рин покачала головой с терпением наставницы, которой достался до одури упрямый ученик. — Кристаллы не рисуют картинки. Это не театр теней. Они дают нити. Убийцы не идиоты: они сотрут заклинания, заставят камни заткнуться, вычистят каждый проклятый след. Но магия всё равно наследит. Вопрос лишь в том, умеешь ли ты читать её отпечатки.

Рин протянула ему кристалл.

— Я не умею, — признался Кассиан.

— Зато умею я, но мне нужен доступ к местам убийств. К дому в Глиптории, где погибли родители Амалии. И к коридору в нашем крыле, где убили студента Света. Кристалл должен оказаться там, где всё произошло, иначе увидит только пустоту.

— Ты предлагаешь поехать в Лапидию?

Кассиан всмотрелся в неё, не веря услышанному. Рин — невозмутимая, разумная до раздражения Рин, которая предпочитала наблюдать из безопасного угла, — сама собиралась войти туда, где неделю назад безжалостно убили семью.

— Я предлагаю найти правду. Ради Амалии и ради себя. Я задолбалась смотреть, как расплачиваются невиновные, а убийцы изображают благодетелей и прячут окровавленные руки за красивыми словами. Акияма — воины-менталисты. Не шпионы Совета и не ручные твари, которых спускают с цепи, когда нужно вскрыть чужую голову. Мы не шарим в мыслях ради забавы или выгоды.

Рин расправила плечи. Сейчас в ней проступило фамильное сходство с женщинами на старых портретах, чьи спокойные лица обещали неприятности всякому, кто решит принять их молчание за покорность.

— Наш долг — защищать истину. Мы поклялись в этом задолго до появления Академии. Тогда Разум не был факультетом. Он был дисциплиной, верой и оружием против безумия. Акияма не преклонялись перед королями и не торговали собой ради благосклонности лордов. Они служили правде. Я поставлю на кон место в Академии, имя рода и, если потребуется, собственную жизнь. — Она впилась в Кассиана взглядом. — А ты, Рейнард? Готов узнать правду, если она окажется хуже любой лжи?

— Да. Ради неё — готов. Даже если Амалия никогда не узнает, даже если продолжит ненавидеть меня до конца своих дней.

— Завтра, на рассвете у руин за восточной стеной. Никому ни слова.

Кассиан молча кивнул. Благодарность застряла где-то между рёбрами вместе с тревогой. Он взялся за резную дверную ручку, и врезанные в металл символы вспыхнули под его пальцами.

— И не вздумай меня подвести, Рейнард.

Он замер.

— Я вижу твою ауру, — продолжила Рин. — Солжёшь — узнаю. Предашь — почувствую.

Кассиан кивнул и вышел в полутёмный коридор.

— Я верну тебя, — Кассиан стиснул зубы и повторил — уже так, словно бросал вызов самой магии: — Слышишь, Амалия? Я верну тебя. Пусть мне придётся спуститься туда, откуда не возвращаются, поднять мёртвых магов или отдать духам всё, что у меня осталось. Пусть после этого ты не захочешь даже смотреть на меня. Только будь жива, Рыжая.

Глава 22

Амалия лежала на кровати и смотрела в потолок. Кулон Лориана покоился в ямке между ключицами и приятно согревал кожу. Брандт ненавидела себя — за то, что не могла вытравить его из мыслей, как ни старалась. Ненавидела за то, что тело предательски помнило каждое его прикосновение: как его пальцы скользили по спине, рождая мурашки, будто по коже пробегал ледяной ветер; как жёстко, требовательно сжимали бёдра, беря как нечто своё. Губы до сих пор хранили вкус его поцелуев — сухих, настойчивых, с горьковатым оттенком мятного чая, который теперь вызывал в ней не уют, а глухую тоску. А голос Лориана — тихий, чуть хрипловатый — не умолкал в голове. Он звучал так отчётливо, словно он склонился к самому её уху и шептал её имя, стирая весь остальной мир за окнами, превращая его в серую, бессмысленную пелену.

Родители лежали в земле всего две недели. Пятнадцать дней, которые вместили в себя целую вечность тишины и пустоты. А она… она думала о его руках. О том, как они умели быть одновременно грубыми и бережными — и как это сводило её с ума.

Дура. Больная, глупая дура. Они лежат в могилах, а ты вспоминаешь, как он касался тебя…

Мать посмотрела бы на неё с ужасом — в этом Амалия не сомневалась. Отец не стал бы тратить слова: просто молча отвернулся бы, и он был бы прав.

Тепло под кулоном шевельнулось и медленно разлилось по телу, словно старалось обнять её изнутри. Это тепло коснулось застарелой печали — и та отступила, будто сжалась в тёмный комок гдето в глубине и спряталась. Чем сильнее Амалия цеплялась за память о родителях, тем ярче вспоминала губы Лориана. Чем отчаяннее пыталась вызвать слёзы, тем жарче становилась кровь. Амалия убедила себя, что дело вовсе не в кулоне — просто она наконец выплакалась, и теперь в груди стало чуть тише.

Амалия судорожно вдохнула и стиснула бёдра, пытаясь унять внезапную дрожь. Ей стало жарко. Неуместно, мучительно жарко. Она откинула одеяло, но это не помогло. Тепло уже было внутри. Оно стекало по позвоночнику, собиралось внизу живота, превращая скорбь в голод.

— Нет..

Иди к нему.

Амалия зажмурилась.

Он поможет.

Перед глазами возник Лориан: расстёгнутый ворот рубашки, тёмные волосы, внимательный взгляд, от которого всегда перехватывало дыхание. Она почти почувствовала его ладонь на затылке, большой палец на своей нижней губе.

Он защитит.

Лориан знал, что сказать. Лориан сумел бы притупить боль. Лориан обнял бы её, позволил бы спрятать лицо у него на груди, а потом…

Амалия прижала ладонь к кулону. Металл обжёг пальцы, но боль показалась сладкой, желанной. Подарок выжигал из неё печаль — воспоминание за воспоминанием — и заполнял пустоту одной-единственной потребностью. Лорианом.

За эти три дня, пока Амалия часами лежала, уставившись в потолок, проваливалась в тяжёлый сон и резко просыпалась от крика, застрявшего в горле, осколки истины медленно складывались в единую картину. Книга из запретного отдела. Пропитанные древними чернилами страницы. Чёрный круг с глазом, который смотрел на неё, не мигая. Орден Ищущих, тысячелетиями охотившийся за Сосудом. И смерть родителей. Если убийцы пришли за артефактами и монетами, почему не забрали ничего ценного? Ответ был настолько очевиден, что Амалия прежде не позволяла себе его увидеть. Они пришли не за ним. Они искали её, но Амалии не оказалось дома. Она была в Академии, и вместо неё убийцы нашли родителей. Возможно, пытали их, требуя сказать, где скрывается дочь. Возможно, убили, когда поняли, что те ничего не расскажут. Или оставили тела как предупреждение — знак, что рано или поздно доберутся и до неё.

Амалия резко села. В голове образовалась звенящая пустота, подобная той, что наступает после сильного удара: мир на мгновение замирает, а затем возвращается с оглушительной ясностью.

Я должна была рассказать ему раньше. Ещё в Солардисе, как только нашла книгу. Лориан бы понял. Он профессор, рунный маг, он старше и опытнее. Он знал бы, что делать. Защитил бы меня или хотя бы сказал, с чего начать. А я молчала, трусила. Убеждала себя, что это просто страшилки из старой книжки. Какая же я дура… Они пришли за мной, а нашли маму и папу. Теперь они мертвы из-за меня, потому что я вовремя не открыла чёртов рот.

Она поднялась. Ноги не слушались после трёх дней в постели, колени дрожали, пока она натягивала чёрное платье. Амалия не снимала его с возвращения — не могла заставить себя выбрать что-нибудь другое. Чёрная ткань стала второй кожей, бронёй, саваном, который она носила вместо родителей. Амалия выскользнула в коридор и побежала к нему. К единственному, кому ещё могла доверять.

Лориан сидел за массивным столом, в том же неизменном образе, который Амалия запечатлела в памяти до того, как её мир обратился в руины: тёмная рубашка с небрежно расстёгнутым воротом, волосы, стянутые в низкий хвост, и холодный блеск серьги в левом ухе. Когда он поднял голову, в его взгляде не отразилось ни тени ожидаемого потрясения или хотя бы мимолётной радости. Он не поинтересовался её самочувствием и не сделал попытки сократить разделявшее их расстояние, лишая её надежды услышать слова сочувствия или признания в том, как мучительно долго тянулось ожидание в её отсутствие.

Закрыв за собой дверь, Амалия прижалась к ней спиной, ощущая, как ледяной холод древесины просачивается сквозь тонкую ткань платья, в то время как её собственные колени подгибались от слабости, а сердце, неистово бьющееся где-то в самом горле, мешало сделать глубокий вдох.

— Я скучала, — выдохнула она, мгновенно проклиная себя за эту откровенность, ведь после трёх бесконечных дней, проведённых в оцепенении, и после того, как земля приняла тела её родителей, признание в собственной уязвимости перед этим человеком казалось ей верхом малодушия.

Лориан изучал её долго и пронзительно, словно читал летопись её страданий по каждой новой морщинке на осунувшемся лице и по тёмным теням под глазами, свидетельствующим о бессонных ночах. Его взгляд скользнул вниз по траурному шёлку платья к дрожащим пальцам, судорожно комкавшим подол юбки, прежде чем он медленно поднялся со своего места. Подойдя вплотную, он замер лишь в шаге от неё — так близко, что Амалия невольно окуталась исходящим от него жаром и тем самым, до боли знакомым ароматом старых фолиантов и терпких трав.

— Я тоже, — отозвался он едва различимым шепотом, и эти два коротких слова, заключившие в себе не то искренность, не то искусную имитацию чувств, окончательно лишили её возможности дышать, заставляя окончательно раствориться в удушливой атмосфере этого кабинета.

Амалии до мучительного хотелось сделать всего один шаг, прижаться лицом к его груди и хотя бы на несколько мгновений перестать чувствовать — вдохнуть знакомый запах, позволив себе поверить, будто ничего не случилось, родители по-прежнему живы, а чёрный глаз не является ей во снах, наблюдая из непроглядной тьмы. Однако Амалия пришла сюда вовсе не ради утешения, и эта мысль отрезвила её прежде, чем она успела поддаться слабости.