Цепляясь за лёд

Я зашла на широкую дугу назад-наружу. Мышцы звенели, как натянутые струны.

«Зачем мне калека?»

Эти слова стали толчком. Я резко перешла на ход вперед, на внутреннее ребро левого конька. Одинарный аксель. Самый простой прыжок, база, с которой начинается путь. Но для меня сейчас это был прыжок над пропастью.

Заход… стопор… резкий выброс правой ноги вверх. Я почувствовала, как лезвие цепляет лед, выталкивая мое тело в воздух. На долю секунды мир замер. Не было ни Алекса, ни боли, ни травмы – только пугающая, звенящая невесомость.

Группировка… Один оборот…

Я приземлилась. Лезвие правого конька вонзилось в лед на зубец, я жестко вышла на ребро назад-наружу, удерживая равновесие раскрытыми руками. Колени дрожали, голова отозвалась резким пульсирующим уколом в затылке, но я стояла. Я не упала.

Я затормозила посреди катка, хватая ртом холодный воздух. Музыка продолжала орать, но я её уже не слышала. Я смотрела на свои руки, на лед под ногами.

Я прыгнула. Я всё еще могу летать.

Слезы хлынули с новой силой, но теперь это были не только слезы горя. Это было очищение. Алекс думал, что уничтожил меня, но он только что совершил самую большую ошибку в своей жизни – он дал мне повод доказать, что он ошибается.

Я вытерла лицо рукавом свитера. На запястье всё еще ныл след от разорванного браслета.

– Ты увидишь меня на льду, Алекс, – прошептала я, глядя на выход. – Но ты меня не узнаешь.

Я поехала к пульту, чтобы сменить музыку на что-то более спокойное. Мой рассвет в «Авроре-Бирс» только что перестал быть просто красивым названием. Он стал моей реальностью.

Глава 5

Неделя прошла в каком-то лихорадочном оцепенении. Днем я была безупречной хозяйкой «Авроры-Бирс». Я улыбалась посетителям, подбирала коньки для «потерянных душ», заказывала лучшую корицу для кофе и следила, чтобы в холле всегда горел камин. Каток оживал, наполнялся смехом и тихим шорохом лезвий, но внутри меня росла ледяная стена. Алекс больше не появлялся, и я была за это благодарна – его тень и так преследовала меня на каждом углу.

Зейн вернулся из Берлина три дня назад. Он привез победу, букет моих любимых белых лилий и еще больше тепла. Вечерами он заезжал за мной, и мы отправлялись в тихие рестораны или просто гуляли по заснеженной Оттаве. Он рассказывал о соревнованиях, о том, как трибуны скандировали его имя, а я слушала, кивала и старалась, чтобы мой взгляд не казался слишком рассеянным. Зейн был моим спасением, моим щитом, но даже ему я не могла рассказать о том, что происходит в «Авроре», когда гаснет свет.

Потому что каждую ночь, когда Зейн уезжал к себе, а последний сотрудник покидал базу, я возвращалась на лед.

Ночная «Аврора-Бирс» видела настоящую Эмму Розенберг. Ту, что срывала голос в тишине и тренировалась до изнеможения, пока ноги не начинали подкашиваться от усталости. Я больше не жалела себя. Каждое слово Алекса – «калека», «игрушка», «пользовался» – стало моим топливом.

Я начала восстанавливать технику. Сначала это были простые тройки и перебежки, потом я перешла к более сложным вращениям. Закрутка в либеле, винт – я крутилась до тех пор, пока мир не превращался в размытое пятно, а тошнота не подступала к горлу. Моя голова всё еще отзывалась пульсирующей болью на резкие движения, но я игнорировала её.

На четвертую ночь я зашла на двойной сальхов.

Заход с внутреннего ребра, резкий мах, группировка. В воздухе я чувствовала себя так, словно разрываю цепи. Приземление было жестким, я едва удержалась на ногах, коснувшись льда рукой, но я встала.

На шестую ночь я уже пробовала флип.

Удар зубцом, толчок – и снова это пьянящее чувство полета. Я тренировалась до тех пор, пока пот не заливал глаза, а мышцы не начинали гореть огнем. Я была истощена, но в этом истощении была сила. Я возвращала себе свое тело, свой лед и свою гордость.

Зейн ничего не подозревал. Утром я маскировала синяки на коленях и бледность лица косметикой, а на его вопросы об усталости отвечала, что запуск катка отнимает много сил. Он верил. Он хотел верить, что я просто увлечена своим проектом для «потерянных душ».

– Ты слишком много на себя берешь, Эмма, – сказал он вчера вечером, потирая мои озябшие пальцы в машине. – «Аврора» уже работает как часы. Тебе нужно больше отдыхать.

– Я в порядке, Зейн, – ответила я, глядя на свои руки. На запястье уже почти зажил след от браслета, но шрам в душе только затвердел. – Я просто хочу, чтобы всё было идеально.

Я не могла сказать ему, что готовлюсь к его главному врагу. Что я не просто «хозяйка катка», а женщина, которая собирается выйти из тени.

Зейн заглушил мотор, но не спешил открывать дверь.

– Эмма, – он повернулся ко мне, и я увидела в его глазах тот особый блеск, который появлялся у него перед самыми важными событиями. – Через два дня состоится большой благотворительный бал. Весь спортивный комитет, меценаты, пресса – все будут там. И я хочу, чтобы ты пошла со мной.

Я невольно сжала пальцы на коленях. Мышцы ног, забитые после ночного двойного флипа, тут же отозвались ноющей болью, напоминая о том, как дорого мне дается каждый шаг к восстановлению.

– Зейн, нет, – я покачала головой, отводя взгляд к окну, за которым мелькали огни города. – Это плохая идея. Я больше не из вашего круга. Ты – чемпион, лицо сборной, успех во плоти. А я… я теперь просто администратор катка. Тебе будет стыдно со мной. Все будут смотреть и шептаться: «Смотрите, это та самая Розенберг, которая проломила голову и теперь выдает коньки подросткам». Тебе не нужна такая спутница.

Зейн резко подался вперед и взял мое лицо в свои теплые ладони, заставляя смотреть прямо на него.

– Не смей так говорить, – в его голосе прозвучала неожиданная жесткость. – Мне никогда не будет стыдно за тебя. Ты – хозяйка «Авроры-Бирс». Ты женщина, которая построила то, чего не смог никто в этом городе. Для меня ты всегда на высоте, Эмма. С медалями или без.

– Зейн… – попыталась возразить я, но он мягко перебил меня.

– Это не обсуждается. Мы идем вместе. Через два дня я заеду за тобой в восемь. Платье, туфли – всё, что захочешь, просто скажи. Отказы не принимаются.

Я вздохнула, понимая, что спорить с ним бесполезно. Когда Зейн входил в режим «лидера», он не видел препятствий.

– Хорошо, – сдалась я. – Через два дня.

Он улыбнулся, притянул меня к себе и поцеловал в лоб. Это был жест такой защиты и нежности, что на мгновение мне захотелось рассказать ему всё: и про визит Алекса, и про разорванный браслет, и про то, как я каждую ночь падаю и встаю на пустом льду, доказывая самой себе, что я не калека. Но я промолчала. Мои ночные битвы принадлежали только мне.

Зейн завел машину и довез меня до моего дома. Моя маленькая съемная квартирка на окраине была далека от блеска «Авроры» или роскошных отелей, где привык бывать он. Здесь было тесно, пахло старым деревом и моим одиночеством, но это было единственное место, где я могла снять маску.

– До завтра, королева, – сказал он, когда я выходила из машины.

Я поднялась к себе, доползла до кровати и просто рухнула на нее, не раздеваясь. Ноги гудели, голова кружилась от усталости. Я закрыла глаза и представила этот бал. Яркий свет, сотни глаз, шепот за спиной…

Алекс назвал меня «сломанной игрушкой». Зейн называл «королевой». А я… я была где-то посередине, в темноте ночного катка, собирая себя по кусочкам. Тренировки были нужны мне не для того, чтобы вернуться на пьедестал или сорвать овации на матче. Нет. Они были нужны, чтобы, надев платье и встав на каблуки в тот вечер, я знала: я твердо стою на земле. Что под этим шелком – тело, которое снова подчиняется мне.

Два дня. У меня было еще две ночи, чтобы окончательно победить страх перед вращениями и выйти в свет с высоко поднятой головой.

Будильник прорезал тишину в пять утра, когда за окном еще синел густой канадский рассвет. Я открыла глаза и невольно поморщилась – тело отозвалось глухой болью в каждой мышце. Ссадина на бедре от вчерашнего неудачного приземления неприятно ныла, прилипнув к простыне, а затылок стягивало знакомым напряжением.

Я села на кровати, свесив ноги на холодный пол. Моя съемная квартирка казалась еще теснее в этом утреннем сумраке. На стуле висела спортивная сумка, из которой выглядывали лезвия коньков в мягких чехлах.

– Вставай, Эмма, – прошептала я сама себе. – Сломанные игрушки не владеют империями.

Я заставила себя подняться. Сборы были короткими и механическими: крепкий черный кофе без сахара, чтобы разогнать туман в голове, тугой хвост на затылке и плотный слой тонального крема под глазами – скрыть следы бессонной ночи. Я натянула термобелье, поверх – объемное худи, и вышла в холодный подъезд.

До «Авроры-Бирс» я доехала быстро, пока город еще стоял в пробках. Когда я приложила свой ключ к замку и вошла внутрь, каток встретил меня той самой особенной тишиной и запахом – смесью холода, корицы из кофейни и чистого льда. Это был мой мир. Единственное место, где я больше не была жертвой обстоятельств.

Я прошла в свой кабинет, бросила сумку на диван и на мгновение задержалась у зеркала. Завтра бал. Зейн ждет, что я появлюсь там под руку с ним, сияющая и уверенная. Он не знает, что за этой уверенностью стоят часы боли и борьбы с собственной тенью.

– Никто не увидит в тебе калеку, – сказала я своему отражению, коснувшись шрама, скрытого под волосами. – Даже ты сама.

Я вышла в холл. Первые сотрудники должны были прийти через час, а это значило, что у меня было шестьдесят минут наедине со льдом. Я не собиралась делать сложные связки. Сегодня моей целью было вращение «заклон». После травмы мой вестибулярный аппарат давал сбои, и любая попытка прогнуться назад вызывала приступ паники. Но если я хотела надеть вечернее платье с открытой спиной и гордо держать голову на балу, я должна была приручить этот страх.

Я вышла на лед. Он был идеально гладким, свежим, еще не тронутым коньками посетителей. Сделав пару прогревочных кругов, я почувствовала, как мышцы постепенно разогреваются, а страх уходит на задний план, уступая место холодному расчету.

Я зашла на вращение.

Внутреннее ребро, мах, группировка… Мир начал вращаться. Я медленно отвела голову назад, прогибая спину. Перед глазами на мгновение все поплыло, вспыхнула белая точка – та самая, что была последним, что я видела перед падением на чемпионате.

– Нет, – выдохнула я сквозь стиснутые зубы. – Только не сейчас.

Я удержала позицию. Один оборот, второй, третий… Центрифуга собственного тела больше не пугала меня. Я вышла из вращения четко, на сильном ребре, и остановилась. Тяжело дыша, я посмотрела на пустые трибуны.

Я сделаю это. Для Зейна, который верит в меня. И для себя – чтобы стереть из памяти лицо Алекса и его ядовитые слова.

Через полчаса в дверях показались первые рабочие и администратор кофейни. Я тут же надела свою маску «хозяйки арены», спокойной и деловитой.

– Доброе утро, – крикнула я им, направляясь к бортику. – Проверьте давление в системе охлаждения и заварите кофе покрепче. У нас будет длинный день.

Я уходила в раздевалку, чувствуя, как дрожат колени, но спина была прямой. До бала оставалось совсем немного, и я собиралась использовать каждую минуту, чтобы никто, абсолютно никто не посмел подумать, что Эмма Розенберг когда-то была сломлена.

День пролетел в бесконечной круговерти дел: я проверяла отчеты, координировала установку новых световых фильтров и лично следила за тем, чтобы лед очищали вовремя. «Аврора-Бирс» постепенно наполнялась людьми. К полудню на катке было многолюдно: смех, неуверенный скрежет коньков и приглушенная музыка создавали ту самую атмосферу, о которой я мечтала.

Я стояла у входа в кофейню, наблюдая за залом, когда мое внимание привлекла девушка. Она сидела в самом дальнем углу, в тени мягкого освещения, и укачивала на руках небольшой сверток. Что-то в наклоне ее головы, в том, как она кусала губы, глядя на лед, показалось мне до боли знакомым.

Я подошла ближе, и сердце пропустило удар.

– Ариана? – тихо позвала я.

Девушка вздрогнула и подняла глаза. Это была она. Моя бывшая соседка по комнате в академии. Когда-то мы делили одну тумбочку и секреты, а потом… потом начались странные ссоры, холодность, недомолвки, смысла которых я тогда не понимала. Она исчезла в один день, оставив меня в полном недоумении, и только спустя месяцы я узнала правду: Ариана забеременела от Грэма, защитника нашей хоккейной команды и лучшего друга Алекса.

Она выглядела уставшей, но в ее глазах больше не было той колючей враждебности.

– Эмма… – она слабо улыбнулась. – Я слышала, ты открыла это место. Говорили, оно особенное.

– Дай мне минуту, – я быстро распорядилась, чтобы нам принесли две большие чашки латте с корицей, и присела напротив.

Из свертка донеслось тихое сопение. Я заглянула внутрь – крошечная девочка с пушистыми ресницами спала, совершенно не обращая внимания на гул катка.

– Ей пять месяцев, – Ариана перехватила мой взгляд и нежно поправила одеяльце. – Назвала Лили.

– Она чудесная, – искренне сказала я, чувствуя, как внутри тает старая обида. – Ариана, почему ты тогда просто ушла? Мы ведь… мы ведь ладили, пока всё не покатилось к чертям.

Ариана вздохнула, обхватив ладонями горячую чашку.

– Стыд, Эмма. И страх. Грэм… он не хотел этого ребенка. Сказал, что карьера важнее, что он не готов. А я не могла сделать иначе. Я смотрела на тебя, на твой успех, на то, как ты летала на льду, и мне казалось, что я тяну тебя на дно своими проблемами. Проще было сбежать и исчезнуть.

Я слушала её, в голове всплывали картинки из прошлого. Грэм, Алекс, бесконечные тренировки… Весь тот мир, который казался незыблемым, а на деле оказался карточным домиком.

– Грэм знает? – спросила я, хотя знала ответ.

– Нет. Мы не общаемся. Он играет где-то в Европе, кажется. Я справляюсь сама. Работаю удаленно, с Лили помогает мама. Но сегодня… сегодня мне просто нестерпимо захотелось запаха льда. Я пришла в «Аврору», потому что знала: здесь меня не осудят.

Мы просидели так около часа. Я рассказывала ей о своем падении, о Зейне, о том, как строила этот каток буквально из пепла своей жизни. Ариана слушала, и я видела, как в её глазах появляется та самая искра надежды, ради которой я и создавала «Аврору-Бирс».

– Знаешь, – я коснулась её руки. – Когда Лили подрастет, я сама поставлю её на коньки. Здесь.

Ариана шмыгнула носом и улыбнулась сквозь слезы.

– Спасибо, Эмма. Я всегда знала, что за твоим холодным образом на льду скрывается огромное сердце.

Когда она уходила, я проводила её до дверей. Встреча с ней стала для меня еще одним подтверждением того, что я на правильном пути. Жизнь ломает всех, но некоторые, как Ариана, находят в себе силы нести этот свет дальше.

Я вернулась в свой кабинет, глядя на часы. До бала оставалось меньше полутора суток. Разговор с Арианой напомнил мне о Грэме, об Алексе и обо всем том предательстве, через которое нам пришлось пройти. Но теперь у меня была миссия. Я была не просто «потерпевшей». Я была защитницей таких, как Ариана.

И на этот бал я пойду не как тень былой славы, а как женщина, которая знает истинную цену каждого шага по льду.

Глава 6

Когда последний сотрудник ушел и тяжелые двери «Авроры-Бирс» закрылись на засов, я снова осталась наедине со своим льдом. Встреча с Арианой всколыхнула во мне столько горечи и злости на ту «элиту», к которой принадлежали Грэм и Алекс, что я не могла просто уехать домой.

Я тренировалась яростно. Ноги гудели, затылок пульсировал, но я заходила на прыжок за прыжком. Двойной лутц, двойной аксель… Я падала, обжигая кожу о холодный лед, вставала и снова шла на заход. Я не чувствовала усталости, только жгучее желание вытравить из себя остатки той немощной Эммы, которую Алекс бросил в коме.

Я не помнила, как доползла до кабинета. Кажется, я просто хотела снять коньки и перевести дух на кожаном диване, но как только голова коснулась подушки, сознание провалилось в черную бездну.

Проснулась я от мерного, приглушенного звука шагов. Сердце испуганно екнуло – первая мысль была об Алексе. Я резко села, щурясь от яркого утреннего света, бьющего в панорамное окно кабинета. Тело отозвалось такой резкой болью, что я невольно охнула.

– Тише, тише, королева. Это всего лишь я.

В дверях стоял Зейн. Он был в безупречном пальто, с запахом утреннего мороза и дорогого одеколона. В руках он держал стакан кофе и огромный чехол для одежды. Его взгляд прошелся по моему помятому виду, по спортивным штанам и брошенным у дивана конькам.

– Ты снова здесь ночевала? – его голос звучал мягко, но в нем проскальзывало беспокойство. – Эмма, я же просил тебя не доводить себя до изнеможения. «Аврора» никуда не денется.

– Я просто… заработалась, – я попыталась пригладить растрепанные волосы, чувствуя себя максимально неловко. – Заснула прямо в одежде. Который час?

– Десять утра. И сегодня тот самый день, – он подошел ближе и повесил чехол на крючок шкафа. – Я заехал проверить, жива ли ты, и привез тебе то, в чем ты сегодня заставишь всех замолчать.

Я посмотрела на чехол. Внутри было платье, которое должно было стать моими доспехами на сегодняшнем балу.

– Зейн, я выгляжу ужасно, – я потерла лицо ладонями, чувствуя под пальцами синяк на скуле от ночного падения. – Какие балы? Мне нужно еще столько всего сделать здесь, на катке…

– Сегодня на катке справятся без тебя, – Зейн присел на край дивана и взял мою руку. – Ты сделала невероятное, Эмма. Ты дала надежду стольким людям за эти дни. Теперь пришло время забрать свое. Вечером за тобой приедет стилист, а в восемь я жду тебя у машины.

Он наклонился и коснулся губами моего лба.

– Поспи еще пару часов, если сможешь. Ты должна сиять, Эмма. Не ради них – ради нас.

Когда он ушел, в кабинете еще долго пахло его парфюмом. Я перевела взгляд на платье в чехле. Сегодня я выйду в свет. Без браслета Алекса, без страха в глазах. Я выйду под руку с человеком, который поднял меня с колен.

Я встала, превозмогая боль в мышцах, и подошла к зеркалу. Синяк на бедре скроет ткань, усталость спрячет макияж, а сталь в моем взгляде… её больше не нужно было прятать. Она стала моей частью.

Я заставила себя выйти в холл. Тело двигалось как заржавевший механизм, но стоило мне увидеть сотрудников, как я привычно выпрямила спину. Дала последние указания по поводу вечерней заливки льда, напомнила администратору проверить запасы корицы и лично проконтролировала, чтобы в зоне отдыха для «потерянных душ» всегда была свежая пресса. Только убедившись, что «Аврора-Бирс» работает как безупречный механизм, я вызвала такси.

Дома я была уже в полузабытьи. Съемная квартирка встретила меня тишиной. Я первым делом зашла в ванную и включила горячую воду, высыпав туда целую горсть морской соли – единственное, что могло хоть немного унять ноющую боль в мышцах после ночных прыжков.

Сбросив одежду, я осторожно вошла в воду. Жар охватил кожу, заставляя суставы наконец-то расслабиться. Я откинула голову на мягкий бортик ванной и закрыла глаза всего на минуту…

Мне снился лед. Я снова заходила на тот роковой прыжок, но на этот раз вместо трибун вокруг были золотистые огни «Авроры», а вместо Алекса в конце дорожки стоял Зейн. Я летела, воздух был теплым, как мартовская ночь.

Громкий, настойчивый стук в дверь вырвал меня из сна. Я вздрогнула, едва не соскользнув под воду. Вода уже остыла, кожа на пальцах сморщилась.

– Эмма! Эмма Розенберг? Это из студии «Гранд-Люкс», нас прислал мистер Зейн! – раздался за дверью бодрый женский голос.

Я судорожно вылезла из ванны, завернулась в пушистый халат и, едва протерев глаза, пошла открывать. На пороге стояли двое: невысокая женщина с огромным кейсом косметики и молодой парень с набором профессиональных инструментов для волос.

– Мы как раз вовремя! У нас ровно три часа, чтобы превратить вас в сенсацию вечера, – заявила стилист, по-хозяйски заходя внутрь.

Они действовали быстро и слаженно. Пока мне накладывали восстанавливающую маску на лицо, чтобы скрыть бледность и отеки от недосыпа, парень начал колдовать над моими волосами. Я сидела в кресле, глядя в зеркало, и не узнавала себя.

Сначала исчезли темные круги под глазами. Затем мастерски наложенный тон скрыл ту самую мелкую ссадину на скуле. Мои глаза, ставшие после травмы более серьезными и глубокими, подчеркнули тонкими стрелками и мерцающими тенями цвета графита.

– У вас потрясающая костная структура, – заметила визажист, подчеркивая мои скулы. – И этот взгляд… в нем столько силы. Сегодня мужчины будут сворачивать шеи.

Я промолчала, вспоминая слова Алекса о «сломанной игрушке». Интересно, узнал бы он меня сейчас?

Когда с макияжем и прической было покончено – волосы уложили в элегантную, чуть небрежную высокую прическу, открывающую шею и тот самый шрам, который теперь казался не клеймом, а знаком отличия, – пришло время платья.

Я подошла к чехлу, который оставил Зейн. Медленно расстегнула молнию.

Ткань скользнула в мои руки. Это был тяжелый темно-синий шелк, цвета полуночного неба над катком. Глубокое декольте, открытая спина и разрез до середины бедра – дерзко, властно и безупречно. Платье не скрывало мою фигуру фигуристки, оно подчеркивало каждый стальной мускул, который я вернула себе ценой ночных тренировок.

Я надела его, застегнула тонкие ремешки на туфлях на высокой шпильке и посмотрела в зеркало.

На меня смотрела не кассирша с окраины и не испуганная девочка из больничной палаты. Это была хозяйка «Авроры-Бирс». Сильная. Опасная. Возрожденная.

Раздался телефонный звонок.

– Я внизу, Эмма. Выходи, – голос Зейна в трубке был низким и торжественным.

Я глубоко вдохнула, поправила невидимую корону, накинула белую короткую шубку и вышла из квартиры. Моя битва с прошлым переходила на новый уровень.

Я вышла из подъезда, придерживая подол темно-синего шелкового платья. Ночной воздух Оттавы был прохладным, но под белой шубкой я чувствовала жар собственного тела – адреналин уже начал свою работу.

Зейн стоял у открытой дверцы черного лимузина. Увидев меня, он замер. Его взгляд медленно, почти ощутимо прошелся от моих туфель на шпильке, по разрезу платья, до самой прически. В какой-то момент его брови сошлись на переносице, а губы сжались в узкую линию – он словно сморщился, рассматривая меня слишком пристально.

– Что, не нравлюсь? – я фыркнула, остановившись в паре шагов от него и вызывающе вскинула подбородок. – Слишком «хозяйка катка» и слишком мало «нежной фигуристки»?

Я уже была готова развернуться и уйти обратно в свою тесную конуру, решив, что этот образ – слишком резкий для его идеального мира. Но в следующую секунду выражение его лица изменилось. Тень недовольства исчезла, сменившись чем-то средним между шоком и первобытным восхищением. Его зрачки расширились, он сделал шаг навстречу, сокращая расстояние между нами до минимума.

– Напротив, Эмма, – его голос стал на октаву ниже, вибрируя где-то у меня под кожей. – Ты выглядишь так, что мне хочется развернуть машину и увезти тебя подальше от этого бала, чтобы тебя не видел никто, кроме меня.

Он протянул руку и осторожно коснулся кончиками пальцев моей скулы, там, где стилист скрыл следы моей усталости.

– Я просто… я не ожидал, что ты так быстро научишься носить эту силу. Ты не просто красивая женщина, Эмма. Ты чертовски опасна в этом платье. Ты это понимаешь?

– Я учусь у лучших, – я позволила себе легкую, почти дерзкую улыбку, глядя ему прямо в глаза.

Зейн усмехнулся, в его взгляде вспыхнуло торжество. Он бережно взял меня за руку и помог сесть в салон автомобиля, который внутри благоухал кожей и дорогим шампанским.

– Сегодня все будут смотреть только на тебя, – сказал он, устраиваясь рядом и не выпуская моей ладони. – И я хочу, чтобы ты помнила: в этом зале нет ни одного человека, который был бы достойнее тебя.

Машина плавно тронулась. Я смотрела в окно на мелькающие огни города, чувствуя, как внутри натягивается струна. Зейн вез меня в самое логово тех, кто списал меня со счетов. Он вез меня туда как свою королеву, а я знала, что под этим шелком скрывается тело, которое снова умеет прыгать.

Когда лимузин остановился у главного входа в отель «Шато-Лорье», я на секунду зажмурилась от резкого света прожекторов. Как только дверь открылась, шум толпы и щелчки затворов обрушились на нас, как лавина.

Зейн вышел первым, подал мне руку и уверенно притянул к себе, собственнически обняв за талию. Но стоило моей ноге коснуться дорожки, как репортеры, словно почуявшие кровь хищники, рванули к нам, сметая ограждения.

– Эмма! Эмма Розенберг! Посмотрите в камеру!

– Эмма, это ваше первое появление на публике после той страшной травмы! Как вы себя чувствуете?