Цепляясь за лёд

– Почему ваш тренер Надежда Ньюман до сих пор хранит молчание о причинах вашего ухода? Это правда, что вы больше никогда не вернетесь в большой спорт?

Микрофоны тыкались мне чуть ли не в лицо. Я почувствовала, как внутри всё сжимается. Целый год тишины, год, когда пресса строила самые жуткие догадки о моем состоянии, а я не дала ни одного комментария, игнорируя звонки и письма. Надежда тоже держала оборону, не проронив ни слова о своей бывшей любимице, что только подогревало интерес.

– Мисс Розенберг, прокомментируйте слухи о вашем новом бизнесе! «Аврора-Бирс» – это правда ваша собственная база? Откуда такие средства?

Вопросы сыпались градом. Они хотели сенсации. Они хотели увидеть на моем лице слезы или признаки того самого «сломанного» состояния, о котором так любили писать таблоиды.

Зейн почувствовал, как я напряглась под его рукой. Он выпрямился, загораживая меня своим плечом, его лицо превратилось в непроницаемую маску льда – ту самую, которую видели его соперники перед стартом.

– Дамы и господа, – его голос, усиленный акустикой входа, заставил толпу на мгновение притихнуть. – Мисс Розенберг здесь сегодня как почетная гостья и владелица крупнейшего частного ледового проекта города. Мы здесь не для того, чтобы обсуждать старые травмы.

– Эмма, всего один вопрос! – выкрикнула молодая журналистка из первого ряда. – Вы вините систему в том, что произошло на чемпионате?

Я остановилась. На мгновение мне захотелось сорваться, закричать им, что я больше не та девочка, которую они могут судить по баллам. Я посмотрела прямо в объектив ближайшей камеры. Свет вспышки отразился в моих глазах, подчеркивая их холодный блеск.

– Моя жизнь – это не интервью, – спокойно и четко произнесла я, удивляясь собственной твердости. – А «Аврора-Бирс» скажет за меня всё, что нужно.

Я не стала ждать их реакции. Увлекая Зейна за собой, я зашагала вверх по лестнице. Репортеры продолжали что-то выкрикивать в спину, но охрана уже перекрыла им путь.

Когда мы наконец оказались в просторном холле, отрезанные от уличного безумия тяжелыми дверями, я выдохнула.

– Ты отлично справилась, – прошептал Зейн мне на ухо, поправляя мою шубку. – Они боятся тебя, Эмма. Потому что ты больше не подчиняешься их правилам.

Я кивнула, стараясь унять дрожь в пальцах. Мы вошли в бальный зал, где под огромными хрустальными люстрами уже кружили пары. В воздухе стоял аромат дорогих духов и шампанского.

Но стоило нам сделать несколько шагов вглубь зала, как музыка в моих ушах словно стихла. Прямо напротив нас, у центрального стола, стояла группа людей в строгих костюмах. И в самом центре я увидела её.

Надежда. Мой бывший тренер. Она стояла с бокалом в руке и о чем-то строго беседовала с чиновниками из федерации. Она обернулась на шум нашего появления, и наши взгляды встретились.

Я чувствовала, как взгляд Надежды буквально пригвождает меня к месту. В нем не было привычной ледяной дисциплины, скорее – тяжелое, густое недоумение. Зейн слегка усилил нажим ладони на моей талии, давая понять, что он рядом, но я мягко высвободилась.

– Я должна, Зейн, – тихо произнесла я и направилась прямо к ней.

Шелк платья шуршал по паркету, привлекая внимание всех присутствующих. Чиновники из федерации, стоявшие рядом с Надеждой, замолкли, расступаясь. Я остановилась в метре от женщины, которая видела мой самый страшный триумф и мое самое глубокое падение.

– Здравствуй, Эмма, – голос Надежды был сухим, но в глубине глаз промелькнуло что-то похожее на раскаяние. – Выглядишь… впечатляюще. Я слышала, ты открыла «Аврору-Бирс».

– Здравствуйте, Надежда, – я держала спину так ровно, словно в позвоночнике был стальной стержень. – Я пришла не обсуждать аренду льда. Я пришла показать, что я жива.

Надежда медленно опустила взгляд на свой бокал, а затем снова посмотрела на меня.

– Мне искренне жаль, что всё закончилось тем падением, Эмма. Я знала, что ты шла на риск. Но я не думала, что ты вычеркнешь нас всех из жизни так… бесповоротно.

– Это было необходимо для выживания, – отрезала я.

Надежда вздохнула, и вдруг её лицо стало более напряженным. Она сделала полшага ближе и понизила голос, так, чтобы нас не слышали лишние уши.

– Раз уж ты здесь, Эмма… тебе стоит знать. Здесь сегодня не только я. Я видела твою мать в другом крыле зала.

Эти слова подействовали на меня сильнее, чем любое падение на лед. Воздух в легких мгновенно заледенел. Тина Розенберг. Великий тренер, женщина, которая не признавала вторых мест и слабых ног. Моя мать, которая бросила меня в тот момент, когда я вывернула ногу на чемпионате штата. Она просто посмотрела на меня, лежащую на льду, и вместо помощи выбрала Кимберли Кейн – рыжую девчонку, чьи связки были крепче моих.

– Она приехала из Штатов? – мой голос едва заметно дрогнул, но я тут же взяла себя в руки.

– Она приехала вместе с Кимберли, – добавила Надежда, сочувственно глядя на меня. – Кейн сейчас фаворитка сезона. Тина привезла её сюда на серию показательных выступлений.

Прошлое настигало меня со всех сторон. Сначала побег из США в Канаду с разбитым сердцем и травмированной ногой, потом Надежда, академия, Алекс… и, наконец, тот проклятый региональный чемпионат, где я расшибла череп, пытаясь доказать всему миру, что я лучше, чем думает мать.

– Спасибо за предупреждение, – сказала я, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. – Но Тина Розенберг для меня – такая же чужая, как и этот зал.

Я развернулась и пошла к Зейну, который наблюдал за нами издалека. В голове пульсировала только одна мысль: она здесь. Женщина, которая променяла дочь на перспективную ученицу, стоит где-то в этом здании.

– Эмма? Ты побледнела, – Зейн мгновенно оказался рядом, подхватывая меня под локоть. – О чем вы говорили?

– Моя мать здесь, – выдохнула я, глядя в его обеспокоенные глаза. – И её новая «звезда» тоже.

Я вспомнила Кимберли Кейн – её фальшивую улыбку и то, как мать обнимала её после проката, пока я сидела в раздевалке с ледяным компрессом на ноге.

– Ты хочешь уйти? – серьезно спросил Зейн. – Скажи только слово, и мы уедем. Прямо сейчас.

Я посмотрела на свои руки. На запястье всё еще виднелся тонкий шрам – память о разорванном браслете Алекса. Но на пальцах была сталь от ночных тренировок в «Авроре».

– Нет, – я вскинула подбородок, поправляя вырез платья. – Я не убегу во второй раз. Я хочу, чтобы она увидела меня. Пусть смотрит на ту, кого она посчитала «отработанным материалом».

Я сделала долгую паузу, чувствуя, как в горле пересохло от гремучей смеси страха и адреналина. Стены роскошного зала внезапно стали давить, а запах дорогих духов начал казаться удушающим.

– Но мне надо выпить, – добавила я, мой голос прозвучал суше, чем я ожидала.

Зейн кивнул, понимая всё без лишних слов. Он приобнял меня за талию, направляя к длинному бару из темного дерева, где в хрустале звенел лед – звук, который в обычные дни меня успокаивал, но сейчас заставлял нервно вздрагивать.

– Два крепких коктейля, – бросил он бармену, не выпуская моей руки.

Я облокотилась на холодную стойку, стараясь унять внутреннюю дрожь. В голове вспышками проносились воспоминания: лицо матери, искаженное разочарованием, когда я не смогла встать после падения в США. Её голос, холодный, как арктический ветер: «В этом спорте нет места тем, кто ломается, Эмма. Кимберли готова работать, а ты – теперь просто балласт».

– Ты не должна ничего ей доказывать, если не хочешь, – тихо сказал Зейн, протягивая мне бокал. – Для меня ты уже победила всё это дерьмо.

Я сделала большой глоток. Обжигающая жидкость прокатилась по горлу, немного притупляя острые края паники.

– Дело не в ней, Зейн, – я посмотрела на свое отражение в зеркальной стене бара. – Дело во мне. Я сбежала из Штатов, как побитая собака. Сменила страну лишь бы она не видела моих результатов. А потом… потом я снова разбилась, уже здесь. Если я сейчас развернусь и уйду, я навсегда останусь той сломанной девочкой, которую она оставила на льду.

Я допила коктейль и со стуком поставила бокал на стойку. Внутри разлилось обманчивое тепло, сменившееся ледяной решимостью.

– Где они? – спросила я, поправляя вырез своего темно-синего платья.

Зейн проследил за моим взглядом. В дальнем конце зала, у камина, стояла группа людей. Высокая стройная женщина в строгом черном платье с идеальной осанкой – Тина Розенберг. Она выглядела так, будто время над ней не властно: всё тот же пронзительный взгляд, всё та же властная аура. Рядом с ней стояла Кимберли Кейн. Её рыжие волосы горели в свете люстр, а лицо сияло той самой самоуверенностью, которая бывает только у тех, кто никогда не знал настоящего краха.

– Идем, – сказала я, перехватывая ладонь Зейна. – Пора познакомиться с «легендой».

Мы пошли через зал. Я чувствовала, как подол платья летит за мной, как взгляды гостей приковываются к нашей паре. Мы были красивыми, успешными и сильными.

Тина что-то говорила собеседнику, когда мы подошли. Она почувствовала мое приближение – профессиональное чутье тренера на сильного соперника. Она медленно обернулась, и я увидела, как её глаза расширились. На долю секунды её идеальная маска дрогнула.

– Эмма? – её голос прозвучал почти шепотом, но в нем не было нежности. Только крайнее удивление.

– Здравствуй, мама, – я улыбнулась ей самой холодной из своих улыбок. – Давно не виделись. Кажется, с того самого дня, как ты выгнала меня с катка и забыла попрощаться?

Тина Розенберг заметно вздрогнула при слове «мама». Её идеальное лицо пошло пятнами, а губы превратились в тонкую линию. Кимберли Кейн, стоявшая рядом, окинула меня оценивающим взглядом, в её глазах мелькнула тень узнавания, смешанная с пренебрежением.

– О, это та самая Эмма? – Кимберли приподняла бровь, кокетливо поправляя локон. – Слышала, в Канаде у тебя дела пошли еще «ярче», чем у нас. Тот инцидент с головой… это, должно быть, было ужасно. Как ты вообще стоишь на каблуках?

– Как видишь, Кимберли, стою гораздо устойчивее, чем ты на своем последнем каскаде в Бостоне, – я смерила её взглядом, от которого у любого другого задрожали бы колени. – Говорят, недокруты становятся твоей визитной карточкой?

– Эмма, – ледяным тоном произнесла мать, выпрямляясь. – Мы в приличном обществе. Зови меня Тина, как и подобает профессионалам. И не стоит проецировать свои обиды на Кимберли. Она – будущее фигурного катания, в отличие от… некоторых.

– В отличие от «балласта», верно, мамочка? – я специально выделила это слово, видя, как у неё задергался глаз. – Кстати, познакомься, это Зейн. Мой партнер. И, в отличие от тебя, он знает цену верности, а не только контрактам.

Кимберли приторно улыбнулась, жадно разглядывая Зейна.

– Зейн, я столько о вас слышала. Жаль, что вам приходится тратить время на… реабилитацию бывших звезд. Эмма, дорогая, я видела видео того твоего падения. Кровь на льду – это так неэстетично. Ты хоть помнишь, как тебя зовут, или память отшибло вместе с прыжками?

Я сделала шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. Алкоголь и ярость создали внутри меня взрывоопасный коктейль.

– Знаешь, Ким, память у меня отличная. Я помню, как ты подбирала мои обноски в раздевалке, когда Тина решила, что твоя посредственность будет более покладистой, чем мой талант. Ты – просто суррогат. Дешевая замена, которую мамаша купила, когда не смогла справиться с дочерью.

– Эмма, замолчи! – прошипела Тина. – Ты ведешь себя как истеричка. Посмотри на себя!

– Нет, посмотри ТЫ на меня! – я перешла на шипение, едва сдерживаясь, чтобы не плеснуть ей коктейлем в лицо. – Ты бросила меня в раздевалке с вывернутой ногой! Ты продала меня за золотую медаль этой рыжей выскочки! И как тебе спится, Тина? Совесть не жмет так же сильно, как твои старые коньки?

Я почувствовала, как рука Зейна железной хваткой легла мне на плечо. Он мягко, но непреклонно потянул меня назад, загораживая собой.

– Эмма, достаточно, – тихо, но властно сказал он мне на ухо, а затем перевел взгляд на Тину. – Мисс Розенберг, я бы посоветовал вам выбирать выражения. Вы разговариваете не с ученицей, а с владелицей «Авроры-Бирс». И если вы планируете тренировать в этом городе, я бы на вашем месте был вежливее с женщиной, которая контролирует лучший лед в провинции.

Тина замерла. Информация о том, что я теперь не просто «бывшая», а её потенциальный босс в плане аренды площадок, явно не входила в её планы.

– Владелица? – Кимберли прыснула, хотя в глазах мелькнула паника. – На чьи деньги, Эмма? Решила сменить лед на… спонсорские кровати?

Я рванулась вперед, но Зейн удержал меня, буквально пригвоздив к себе.

– Кимберли, – его голос прозвучал как удар хлыста. – Еще одно слово, и я позабочусь о том, чтобы твой следующий прокат в Канаде прошел на замерзшей луже за городом.

Я тяжело дышала, чувствуя, как внутри всё клокочет.

– Наслаждайся вечером, Тина, – бросила я матери, глядя ей прямо в зрачки. – И помни: в «Аврору-Бирс» вход тебе и твоей кукле заказан. Ты всегда ценила только результат? Что ж, посмотри на мой. Я построила империю на обломках, которые ты оставила.

Я чувствовала, как по венам течет не кровь, а расплавленное железо. Лицо горело, а ладони, сжимавшие край сумочки, побелели. Тина смотрела на меня с такой смесью брезгливости и шока, будто я была призраком, восставшим из могилы только ради того, чтобы испортить ей триумф.

Зейн продолжал держать меня за плечо, его пальцы ощутимо впивались в кожу через тонкую ткань шубки, которую я так и не сняла до конца. Он чувствовал, что я на грани.

– Пойдем, Эмма. Мы всё сказали, – тихо произнес он, пытаясь развернуть меня к выходу из этого ядовитого круга.

– Нет, – я резко сбросила его руку и посмотрела на него сухими, лихорадочно блестящими глазами. – Я никуда не пойду. Мне нужно еще выпить. Много.

– Эмма, тебе достаточно, – Зейн нахмурился, в его голосе прорезались нотки, которыми он обычно отдавал команды на льду.

– Достаточно?! – я почти рассмеялась, этот звук заставил Кимберли Кейн нервно вздрогнуть. – Мне было достаточно, когда я лежала в коме, а моя мать подбирала музыку для программы этой рыжей посредственности! А сейчас я хочу пить. Бармен!

Я развернулась, игнорируя протестующий жест Зейна, и почти добежала до барной стойки. Схватила первый попавшийся бокал с прозрачной жидкостью – это оказался чистый джин – и выпила его залпом, даже не поморщившись. Горло обожгло, но эта боль была хотя бы предсказуемой.

– Еще один, – я постучала ногтями по дереву.

Зейн настиг меня через секунду. Он бесцеремонно отодвинул бармена и перехватил мою руку, когда я уже тянулась за вторым бокалом.

– Прекрати немедленно, – прошипел он мне в самое ухо. – Ты владелица империи, помнишь? Не давай им повода завтра смаковать в газетах, как «сломленная Розенберг» напилась на балу до беспамятства.

– А пусть пишут! – я обернулась к нему, и мой голос сорвался. – Ты видел её лицо, Зейн? Она даже не спросила, как моя голова! Она спросила, почему я зову её мамой! Знаешь, почему я тренировалась ночами до потери сознания? Чтобы сегодня не упасть перед ней. Но сейчас мне кажется, что, если я не выпью еще, я просто задохнусь в этом зале.

Я видела, как Тина и Кимберли всё еще стоят там, в центре зала, и смотрят на нас. Тина что-то шептала Кимберли на ухо, и та ядовито улыбалась, кивая в нашу сторону.

– Они смотрят на нас, – я кивнула головой в их сторону, чувствуя, как алкоголь начинает туманить сознание, превращая ярость в какую-то безумную, танцующую отвагу. – Давай, Зейн. Попроси их включить музыку погромче. Я хочу показать этой «легенде», что её дочь всё еще может стоять на ногах, даже если весь мир вокруг вращается.

Зейн не отпускал мою руку. Его взгляд стал темным, тяжелым.

– Ты не будешь пить. И ты не будешь устраивать сцену, – он придвинулся ближе, блокируя меня своим телом от любопытных глаз. – Если ты хочешь доказать ей что-то, мы сделаем это красиво. Пойдем танцевать.

– Танцевать? На таких каблуках? – я фыркнула, чувствуя, как внутри всё ходит ходуном. – Я скорее упаду прямо ей под ноги.

– Не упадешь. Я тебя держу, – отрезал он.

– Тогда держи крепче, – бросила я, чувствуя, как алкоголь окончательно размывает границы страха.

Я резким движением сбросила белую шубу прямо на руки изумленному бармену, не заботясь о том, что будет с ней дальше. Темно-синий шелк платья скользнул по телу, обнажая плечи и глубокий вырез на спине. Я видела, как Кимберли Кейн прищурилась, а Тина Розенберг поджала губы, когда мы с Зейном вышли в самый центр зала.

Оркестр как раз сменил ритм на тягучее, глубокое танго. Это было слишком символично, почти издевательски.

Зейн властно притянул меня к себе. Одна его рука легла мне на талию, пальцы уверенно впились в ткань платья, вторая сжала мою ладонь. Между нами не осталось и миллиметра воздуха.

– Смотри на меня, Эмма, – приказал он вполголоса. – Не на них. Только на меня.

Мы начали двигаться. Первый шаг был рискованным – шпильки скользнули по лакированному паркету, и на мгновение голова закружилась, возвращая фантомную боль от ночных вращений. Но рука Зейна была стальной. Он вел меня так, словно мы были на льду, просчитывая каждое движение, каждый поворот.

– Ты видишь? – прошептала я, когда мы проносились мимо столика матери. – Она смотрит. Она ждет, что я споткнусь. Она всегда этого ждала.

– Пусть ждет вечно, – отозвался Зейн.

Он резко развернул меня, заставляя платье взметнуться, обнажая мои ноги. Это не был просто танец – это была демонстрация силы. Я чувствовала на себе взгляд Тины: профессиональный, оценивающий, холодный. Она видела мою осанку, видела, что координация, которую она считала уничтоженной, вернулась.

Я специально отклонилась назад в глубоком прогибе – в том самом «заклоне», который мучил меня на тренировках. На секунду мир перевернулся, хрустальные люстры превратились в россыпь искр, но Зейн держал меня, как самую дорогую драгоценность. Я выпрямилась, оказавшись лицом к лицу с матерью, и улыбнулась ей – не как дочь, а как выжившая.

– Она в бешенстве, – выдохнула я, когда музыка достигла пика. – Она видит, что Кимберли никогда не сможет так двигаться. В Кимберли нет этой злости. В ней нет жизни.

– В ней нет тебя, Эмма, – Зейн остановился вместе с последним аккордом.

Зал взорвался аплодисментами. Мы стояли в центре, тяжело дыша, и я видела, как Тина Розенберг резко развернулась и пошла к выходу, потянув за собой Кимберли. Это была маленькая, но оглушительная победа.

Но как только они скрылись за дверями, танцующая отвага внутри меня начала испаряться, оставляя лишь дикую усталость и липкий холод.

Шатаясь на высоких шпильках, я практически дотащила себя обратно к бару. Мои пальцы снова сомкнулись вокруг холодного стекла бокала.

– Еще один, – приказала я бармену, игнорируя тяжелый взгляд Зейна.

Я повернулась к нему, прислонившись спиной к стойке. Алкоголь приятно шумел в голове, размывая контуры реальности, но память работала пугающе четко.

– Зейн, – я прищурилась, глядя на него сквозь край бокала, – а ты помнишь ту репетицию в академии? Год назад. Когда Надежда заставила нас всех танцевать вальс?

Зейн усмехнулся, его плечи немного расслабились, хотя он всё еще пристально следил за каждым моим движением.

– Помню. Мы тогда едва не поубивали друг друга.

– Именно, – я ехидно хмыкнула, отпивая глоток. – Сначала я была с Алексом. Я так старательно оттаптывала ему ноги, что он готов был взорваться прямо на паркете. Потом Надежда, в порыве ярости, переставила нас, и я досталась тебе. Боже, как же всё шло со скрипом… Мы были как два несмазанных механизма. Ты был слишком правильным, а я слишком колючей.

Я замолчала, и перед глазами всплыла та же сцена, но в другом свете. Вальс не задался, и Надежда снова поменяла пары. Я вернулась к Алексу. Тогда заиграло танго – любимое, дерзкое, агрессивное. И именно в тот момент, когда его рука так же властно, как сегодня рука Зейна, легла мне на талию, внутри что-то щелкнуло. Тот танец с Алексом год назад стал моей погибелью – именно тогда я поняла, что влюбляюсь в него. Влюбляюсь в его холод, в его силу, в его ложь, которую принимала за страсть.

Сегодняшнее танго было не менее жарким. Оно выжигало кислород в легких, но я не могла понять – что это было? Месть? Благодарность Зейну? Или просто попытка перекрыть ту старую боль новым, более сильным пожаром?

– Что стало с нами сейчас, Зейн? – я посмотрела ему прямо в глаза, голос стал тише. – Год назад мы не могли сделать и трех шагов в вальсе, не наступив друг другу на ноги. А сегодня… сегодня мы устроили шоу, от которого у моей матери случился микроинсульт. Как так вышло, что «со скрипом» превратилось в это?

Зейн забрал бокал из моих рук и поставил его на стойку. Он подошел так близко, что я почувствовала тепло его дыхания на своих губах.

– Год назад ты смотрела не на того человека, Эмма, – его голос был пугающе серьезным. – А я ждал, когда ты наконец споткнешься об него настолько сильно, чтобы заметить того, кто готов тебя ловить.

В голове снова вспыхнул образ Алекса на парковке, его слова про «сломанную игрушку» и серебряный браслет, звенящий на асфальте. Контраст был невыносимым.

– Мне всё еще кажется, что мир вращается слишком быстро, – прошептала я, чувствуя, как хмель смешивается с внезапным приступом тошноты и слабости. – И я не знаю, кто из нас двоих сейчас ведет этот танец.

Я видела, как в глазах Зейна отражаются огни люстр, но его взгляд был прикован только ко мне. Он не просто держал меня – он стал моей единственной точкой опоры в этом внезапно накренившемся мире.

– Ты ведешь, Эмма, – тихо ответил он, его голос прозвучал как признание. – Всегда вела ты. Просто раньше ты пыталась подстроиться под чужой ритм, который тебе не подходил. А сегодня ты танцевала свою музыку.

– Ну что, поедем домой? – Зейн тихо коснулся моего плеча, заглядывая в глаза.

– Да, – выдохнула я, чувствуя, как стены зала начинают медленно плыть. – Пожалуйста.

– Подожди меня здесь минуту, я отойду в уборную, и сразу уходим. Никуда не уходи.

Зейн скрылся в толпе, и я, покачиваясь, повернулась к барной стойке.

– Стакан воды с лимоном, пожалуйста, – попросила я бармена, надеясь, что кислинка поможет мне не свалиться с каблуков прямо здесь.

Холодное стекло коснулось ладони. И тут сбоку возникла тень.

– И всё-таки ты совсем не умеешь пить, Эмма, – раздался знакомый голос.

Я замерла. Алекс стоял совсем рядом, небрежно рассматривая меня. В его голосе не было яда или злости, только та самая снисходительная, чуть ленивая усмешка, которую я знала слишком хорошо.

Перед глазами тут же вспыхнул эпизод годовой давности: шумная вечеринка в загородном доме, запах перегара и дешевых сигарет. Помню, как я сидела на корточках на заднем крыльце, содрогаясь от тошноты прямо в сугроб, а Алекс – непривычно молчаливый – стоял сзади и крепко держал мои волосы, чтобы я не испачкалась. Тогда в этом жесте мне виделась любовь. Сейчас – лишь горькое напоминание о моей слабости.

Я сделала судорожный глоток, чувствуя, как кислый сок обжигает рецепторы. Алекс подошел ближе, и я почувствовала его парфюм – тот же самый, что и год назад. Тяжелый, дорогой, вызывающий у меня теперь только фантомную боль в висках.

– Неужели тот парень оставил тебя одну? – он кивнул в сторону, куда ушел Зейн, и усмехнулся. – Опрометчиво. В таком состоянии ты долго не продержишься.

– Я в порядке, Алекс, – я постаралась, чтобы мой голос звучал твердо, но он предательски дрогнул на последнем слоге. – Просто вода.

– Ну да, конечно, – он забрал у меня из рук стакан, принюхался и с легким презрением вернул обратно. – Помню я твоё «в порядке». На той вечеринке у Майкла ты тоже так говорила. А через десять минут я вытирал тебе лицо снегом и думал, зачем я вообще на это подписался.

Я почувствовала, как к лицу прилила краска. Стыд обжег не хуже лимонного сока.

– Ты тогда помог мне, – тихо сказала я, глядя в свой стакан. – Я была благодарна.

– Помог? Эмма, я просто не хотел, чтобы ты испортила мне салон машины, – он хмыкнул, сокращая дистанцию так, что я оказалась зажата между ним и барной стойкой. – Ты всегда была такой… неустойчивой. Как хрустальная ваза, которая вот-вот разлетится. И сейчас ты делаешь то же самое. Пытаешься казаться сильной рядом с этим парнем, но мы оба знаем: стоит ему отвернуться, и ты снова споткнешься.

Он протянул руку, словно собираясь поправить прядь моих волос – жест, который когда-то казался мне верхом нежности, а теперь вызывал желание отшатнуться.

– Ты не изменилась, – продолжал он вкрадчиво. – Всё та же девочка, которой нужен кто-то, чтобы держать её за волосы, пока она падает.

Я открыла рот, чтобы сказать ему, что он ошибается, что я больше не та сломанная игрушка, но тошнота и головокружение сковали меня. Я просто смотрела на него, и в этот момент мир вокруг действительно начал крениться. Алекс победно улыбнулся, уверенный, что его слова попали в цель. Его рука зависла в воздухе, и на мгновение в глазах Алекса промелькнуло раздражение, но он тут же скрыл его за маской привычного равнодушия.