Цепляясь за лёд

Я сделала глоток. Вино было терпким, согревающим, оно мгновенно разогнало холод, скопившийся внутри за этот бесконечный год.

– Знаешь, – я посмотрела на Зейна поверх края бокала, – ровно год назад я думала, что в мой день рождения мир просто выключил свет. Я лежала в палате и слушала, как за окном взрываются петарды, и ненавидела каждый звук. А сейчас… сейчас мне кажется, что я впервые за долгое время по-настоящему проснулась.

– Потому что ты перестала ждать, когда кто-то вернет тебе твое прошлое, – Зейн откинулся на спинку кресла, не сводя с меня своего пронзительного взгляда. – Ты просто взяла свое будущее. Завтра утром, когда я привезу документы, ты поставишь свою подпись и официально станешь владелицей этой базы. С этой секунды никто не сможет прийти сюда без твоего разрешения. Ни старые знакомые, ни бывшие тренеры. Никто.

Я кивнула, наслаждаясь этой мыслью. Власть. Безопасность. Собственный мир, закрытый от всех, кто причинил мне боль.

– Я хочу перекрасить холл, – вдруг сказала я, чувствуя, как внутри разгорается азарт. – Убрать эти пыльные стенды с кубками десятилетней давности. Здесь всё будет по-другому. Мой каток. Мои правила.

Зейн довольно усмехнулся.

– Именно этого я и хотел, Эмма. Видеть этот огонь в твоих глазах. Ты можешь нанять кого угодно, можешь сделать здесь частный клуб или тренировочный центр для тех, кого выберешь сама. Ты больше не «бывшая фигуристка». Ты Эмма Розенберг, женщина, которая владеет льдом.

Мы сидели в самом сердце огромной арены, окруженные тысячами огней, я чувствовала себя так, словно мы находимся на крошечном острове посреди океана тьмы. Но эта тьма больше не пугала меня. Она была лишь фоном для моего величия.

Зейн накрыл мою руку своей. Его ладонь была горячей, и на этот раз я не стала отстраняться.

– С днем рождения, королева, – тихо произнес он. – Твой подарок только начинается.

Я закрыла глаза, вдыхая запах льда и вина. Прошлое окончательно превратилось в пепел. Те имена, те лица, те невыполненные обещания – всё это осталось по ту сторону этой ночи. Завтра я подпишу бумаги, и мой новый мир официально станет реальностью. Мир, где есть только я, лед и Зейн.

Глава 3

Утро началось не с привычного звонка будильника, а с ощущения абсолютной, кристальной ясности. Впервые за год я знала, зачем проснулась.

Моим первым пунктом назначения был старый городской каток. Тот самый, с облупившейся краской на стенах и вечно недовольным мистером Гроссом в кабинете. Этот жирный, вечно потный человек смотрел на меня как на подбитую птицу, которой он из милости позволил ковыряться в грязных коньках за копейки.

Я вошла в его кабинет без стука. Гросс сидел за столом, обложенный накладными, и жевал жирный пончик.

– Розенберг? Ты опоздала на десять минут, – прочавкал он, не поднимая глаз. – Штраф вычту из…

Я не дала ему договорить. Шагнув к столу, я с размаху швырнула на ворох его бумаг связку ключей от кассы и раздевалок. Следом полетел лист с моим заявлением. Металл ключей звонко лязгнул, заставив его вздрогнуть.

– Подавись своими штрафами, Гросс, – отрезала я, глядя ему прямо в глаза. Я видела, как его челюсть медленно отвисла. – Я увольняюсь. Прямо сейчас.

– Ты с ума сошла? – он наконец обрел дар речи, вытирая жирные пальцы о рубашку. – Да кто тебя еще возьмет с твоей историей? Ты же калека, Розенберг! Ты должна мне руки целовать за то, что я…

– Ты – никто, – спокойно перебила я его, это спокойствие было слаще любого крика. – А я теперь хозяйка собственного льда. Прощай.

Я вышла из здания, не оборачиваясь. На улице светило яркое зимнее солнце, я кожей чувствовала, как старая жизнь осыпается с меня грязной шелухой.

Через час я уже была на своей базе. Здесь вовсю кипела жизнь, но это была «моя» жизнь. Грохот дрелей, крики рабочих, запах свежей краски – всё это казалось мне лучшей симфонией в мире.

Я ходила по коридорам с планшетом в руках, нанимая бригаду за бригадой.

– Здесь всё снести, – указывала я на старые, пропахшие потом раздевалки. – Хочу панорамные зеркала, пол с подогревом и отделку в холодных серых тонах. В холле уберите этот пластик. Сделайте зону отдыха с кожаными диванами.

Бригадир, крепкий мужчина в каске, только кивал, записывая мои указания. Он не спрашивал про деньги. Он знал, что счета оплачивает Зейн.

Да, у меня в кармане не было ни цента, но это меня больше не пугало. Зейн сказал, что всё оплатит. «Это инвестиция в тебя, Эмма», – повторял он. И я принимала это. Если мир задолжал мне за сломанную мечту, то Зейн был тем, кто выплачивал этот долг.

Я стояла у борта катка, наблюдая, как рабочие монтируют новую систему освещения, когда услышала знакомые шаги. Звук дорогой обуви по бетонному полу.

Зейн шел ко мне через весь зал. В черном пальто, безупречный, он выглядел здесь как настоящий архитектор этой новой реальности. В руках он держал увесистую кожаную папку.

– Ты уже вовсю командуешь, – улыбнулся он, останавливаясь рядом. – Видел твоего бывшего босса. Говорят, его лицо по цвету сравнялось с томатным соком, когда ты ушла.

– Это было лучшее, что я делала за последний год, – я повернулась к нему, чувствуя, как на губах играет дерзкая улыбка. – Как дела с бумагами?

Зейн медленно открыл папку и достал несколько листов с печатями.

– Вот они. Договор купли-продажи и документы о праве собственности. С этой минуты здание «Аврора-Бирс» официально принадлежит Эмме Розенберг.

Я взяла ручку, которую он протянул, и, прижав листы к борту катка, поставила свою подпись. Быстро. Твердо. Без колебаний.

– Поздравляю, – Зейн забрал один экземпляр, а другой вложил мне в руки. – Теперь ты не просто фигуристка. Ты владелица империи, Эмма.

Я смотрела на свою подпись на официальном бланке. Ровно год назад я не могла вспомнить собственное имя, лежа под капельницами. А сегодня я владела местом, где рождаются легенды.

– Что дальше, королева? – тихо спросил Зейн, подходя ближе. – Каким будет твой первый указ?

Я посмотрела на рабочих, на лед, который скоро станет идеальным, и на Зейна – человека, который дал мне всё это.

– Дальше? – я вскинула подбородок. – Я не хочу делать из этого места очередную фабрику по производству чемпионов. Я не хочу видеть здесь профессиональных спортсменов с их секундомерами, диетами и пустыми глазами, в которых отражаются только медали.

Я отошла от борта и медленно пошла по периметру катка, разводя руками, словно обнимая это огромное пространство. Рабочие замерли, прислушиваясь к моим словам.

– «Аврора-Бирс» будет для всех. Слышишь? Для обычных людей. Для детей, которые боятся сделать первый шаг. Для стариков, которые хотят вспомнить молодость. Для тех, кто просто устал от серого города и хочет почувствовать, что он жив.

Я обернулась к Зейну. Он стоял, прислонившись к колонне, в его взгляде читалось легкое недоумение, смешанное с интересом.

– Ты хочешь открыть двери для толпы? – тихо спросил он. – После того как сама всю жизнь тренировалась за закрытыми дверями?

– Именно поэтому! – почти воскликнула я. – В большом спорте лед – это поле битвы. А в «Авроре-Бирс» лед будет лекарем. Сюда будут приходить «потерянные души» – такие же, какой была я весь этот год. Те, кому некуда идти, кому плохо, кому одиноко. Я хочу, чтобы здесь они обретали крылья. Чтобы, вставая на коньки, они забывали о своих проблемах и просто чувствовали полет.

Я подошла к нему вплотную и положила руку ему на грудь, чувствуя ритм его сердца под дорогим сукном пальто.

– Я дам им надежду, Зейн. Мы создадим место, где не будет судей. Где никто не поставит оценку за падение. Если человек упал – мы поможем ему встать. Если он плачет – мы дадим ему время выплакаться в тишине под музыку, а не под крики тренера.

Зейн на мгновение нахмурился, обдумывая мои слова. Его мир всегда состоял из побед и поражений, из четких графиков и высоких достижений. Моя идея была полной противоположностью всего, во что он верил. Но затем его лицо смягчилось.

– Это будет самый убыточный и самый странный проект в истории Оттавы, – усмехнулся он, накрывая мою руку своей. – И самый прекрасный. Если ты хочешь дарить надежду каждому встречному – пусть будет так. Я оплачу лучшие мягкие маты, самый теплый свет и музыку, которая заставит их сердца оттаять.

– Мы сделаем здесь кофейню с запахом корицы прямо у льда, – начала планировать я, и азарт захлестнул меня с головой. – Никаких жестких пластиковых сидений – только мягкие диваны. И прокат коньков… Зейн, там должны быть самые лучшие коньки. Мягкие, удобные, чтобы люди не чувствовали боли. Чтобы они чувствовали только лед.

Я посмотрела на рабочих.

– Слышали? – крикнула я им. – Мы строим не арену! Мы строим «Аврору-Бирс»! Место, где каждый сможет стать счастливым хотя бы на час.

Зейн притянул меня к себе и поцеловал в макушку.

– Ты сумасшедшая, Розенберг. Но, кажется, именно эта сумасшедшая Эмма мне нравится больше всего.

Я закрыла глаза, прислонившись к нему. В голове уже роились сотни идей. Я видела, как в эти двери входят люди с понурыми плечами, а выходят – с улыбкой. Я знала, что смогу им помочь, потому что сама прошла через этот ад.

Мое прошлое больше не имело власти надо мной. Оно стало лишь фундаментом, на котором я возводила этот храм новой жизни.

Глава 4

Шли недели, и «Аврора-Бирс» менялась на глазах, словно сбрасывая с себя старую, колючую кожу. Я проводила на базе по двенадцать часов в сутки, и это была самая приятная усталость в моей жизни.

Я сама выбирала цвет стен – мягкий, обволакивающий оттенок топленого молока вместо холодного спортивного синего. Я следила за тем, чтобы в холле установили камин, пусть даже электрический, но создающий тот самый уют, которого так не хватает людям, приходящим с мороза.

Зейн стал моим самым верным помощником. Он часто приезжал ко мне сразу после своих изнурительных тренировок в Хилстроу. Измотанный, с мокрыми от пота волосами и запахом льда, который теперь исходил от него, он не уезжал домой отдыхать. Он снимал свой дорогой пиджак, закатывал рукава рубашки и брался за работу.

Однажды вечером я застала его в зоне будущего кафе. Он сидел на полу, окруженный коробками, и терпеливо собирал те самые мягкие кресла, которые я заказала для «потерянных душ».

– Зейн, ты же сегодня четыре часа провел на льду, – я подошла к нему и положила руку на плечо. – Тебе нужно восстанавливаться, а не возиться с мебелью.

Он поднял на меня глаза, в них не было усталости – только странное, спокойное удовлетворение.

– Помогать тебе строить твою мечту – это и есть мое восстановление, Эмма, – тихо ответил он, затягивая очередной болт. – В Хилстроу я машина. А здесь… здесь я чувствую, что мы делаем что-то настоящее. Что-то, что не измеряется баллами судей.

Я присела рядом с ним прямо на запыленный пол. Воздух в «Авроре-Бирс» уже начал меняться. К запаху свежей древесины и краски примешивался аромат корицы – я уже привезла первые образцы чая и кофе для нашей кофейни.

– Смотри, – я протянула ему коробку с новыми коньками для проката. – Они приехали сегодня.

Зейн взял один ботинок в руки. Это были не те жесткие, как тиски, профессиональные коньки, к которым мы привыкли. Эти были мягкими, с меховой подкладкой и нежным лезвием.

– Знаешь, о чем я думаю? – я посмотрела на пустой каток, который в полутьме казался огромным спящим зверем. – О том, что через пару недель здесь будут смеяться люди. Настоящие люди, Зейн. Не те, кто боится ошибиться, а те, кто будет радоваться каждой секунде на льду. Я хочу, чтобы они чувствовали: здесь их дом.

– Ты уже даришь им надежду, Эмма, – Зейн отложил инструменты и взял мою ладонь в свою. – Даже тем, что просто не сдалась. Ты назвала это место «Авророй», и это правильно. Это рассвет. Твой рассвет.

Я прислонилась головой к его плечу. Мы сидели в тишине строящейся империи, и я понимала, что этот год боли был нужен мне, чтобы прийти к этой точке. Теперь я не была «сломанной куклой». Я была архитектором спасения.

Рабочие закончили монтировать освещение, и внезапно весь зал залило мягким, золотисто-розовым светом – я специально просила настроить лампы так, чтобы они напоминали закатное солнце в горах.

– Красиво, – выдохнула я.

– Почти так же, как ты, когда улыбаешься, – ответил Зейн.

Я знала, что впереди еще много работы. Нужно было обучить персонал, разработать программу для тех, кто боится льда, договориться с социальными центрами. Но сейчас, сидя на полу в обнимку с Зейном, я чувствовала: «Аврора-Бирс» уже живет. Она дышит вместе со мной.

И это был лучший подарок, который я когда-либо получала. Мы строили место, где каждый упавший обретет крылья. И я была готова стать первой, кто покажет им, как это делается.

Две недели пролетели как в лихорадочном сне. Я до последней минуты выверяла каждый дюйм: проверяла мягкость диванов, вдыхала аромат свежемолотого кофе с корицей и лично следила за тем, чтобы лед был не жестким и «колючим», как для прыжков, а податливым и гладким, словно шелк.

Наступил день открытия. Тот самый момент, когда «Аврора-Бирс» должна была вдохнуть полной грудью. Но я была на этом празднике без своего главного союзника. Зейн улетел на важные соревнования в Берлин – его график был неумолим.

«Я с тобой в каждой мысли, Эмма. Просто открой эти двери. Ты уже победила», – гласило его короткое сообщение, пришедшее утром.

Я стояла в центре холла, одетая в мягкий кашемировый свитер цвета слоновой кости и удобные брюки. Никаких обтягивающих костюмов для выступлений, никакой фальши. Перед входом уже начала собираться небольшая очередь – я дала скромное объявление в местных газетах, приглашая всех, кто «ищет покой на льду».

Когда я сама открыла тяжелые стеклянные двери, в лицо ударил свежий воздух Оттавы.

– Добро пожаловать в «Аврору-Бирс», – сказала я, мой голос не дрогнул.

Люди заходили нерешительно. Это не были шумные фанаты фигурного катания. Это была пожилая пара, державшаяся за руки; молодая женщина с протезом ноги, которая смотрела на лед с какой-то затаенной болью; паренек в поношенной куртке, который прятал взгляд. Мои «потерянные души».

Я наблюдала за ними из-за стойки проката. Я видела, как они замирали, почувствовав тепло камина и запах выпечки. Никто не кричал на них, никто не требовал скорости. Когда первая девочка, лет десяти, боязливо коснулась бортика, я вышла к ней.

– Хочешь попробовать? – мягко спросила я. – Здесь не больно падать.

– А если я не смогу? – прошептала она.

– Тогда мы просто посидим на льду и посмотрим на «звезды», – я указала на потолок, где все так же мерцали проекции созвездий.

Через час каток ожил. Это было не похоже на тренировку – это было похоже на медленный, тихий танец. Люди скользили, держась за бортики или друг за друга. В воздухе плыла тихая музыка, перекрывая звук лезвий. Я видела, как расслабляются плечи той женщины с протезом, как она впервые за долгое время позволила себе просто катиться.

Я чувствовала себя невероятно сильной. Зейна не было рядом физически, но всё вокруг – от мягкого золотистого света до этих улыбающихся людей – было напоминанием о его вере в меня.

Вечером, когда поток посетителей схлынул и в зале остались лишь сотрудники, наводящие порядок, я вышла на середину льда одна. Я достала телефон и набрала номер Зейна, надеясь, что он уже закончил свое выступление.

– Эмма? – его голос прозвучал сквозь шум аэропорта или раздевалки, немного устало, но взволнованно. – Как всё прошло?

– Мы открылись, Зейн, – я прикрыла глаза, слушая эхо своего голоса в пустом зале. – Люди пришли. И они… они не хотели уходить. Одна женщина сказала мне, что это первое место за год, где она не чувствовала себя лишней.

– Я знал, что так будет, – в его голосе послышалась улыбка. – Как ты себя чувствуешь, владелица империи?

– Я чувствую, что у меня наконец-то нет фантомных болей, – честно ответила я. – Спасибо тебе. За всё. Возвращайся скорее.

Я повесила трубку и посмотрела на вывеску над входом, сияющую неоном: «Аврора-Бирс». Мой рассвет действительно наступил. И в этом новом мире я больше не была жертвой падения. Я была той, кто научился ходить по льду заново – и повел за собой остальных.

Тишина после разговора с Зейном была нарушена резким, бесцеремонным звуком открывшейся входной двери. Я не обернулась – думала, кто-то из персонала забыл запереть замок на ночь. Но шаги, которые раздались следом, заставили меня похолодеть. Это не были мягкие шаги рабочих или неуверенное шарканье посетителей. Это была походка человека, который привык, что лед под ним прогибается.

Тяжелые, ритмичные шаги. Знакомые до боли.

Я медленно развернулась, всё еще стоя в центре своего золотистого круга света. У входа на трибуны замер высокий мужчина в темной спортивной куртке с эмблемой чешского клуба. В полумраке его фигура казалась огромной, заслоняющей собой выход.

Алекс.

Капитан «Пражских Львов», человек, который год назад улетел, не оглянувшись, когда я лежала в коме. В моей памяти он остался тем, кто выбрал Мираэль и свою блестящую карьеру в Европе, оставив меня собирать осколки черепа и жизни. Между нами изначально искрило от неприязни и недопонимания, но сейчас это чувство вспыхнуло с новой, ядовитой силой.

Он сделал несколько шагов к бортику. Его лицо, резкое и сосредоточенное, застыло, когда он увидел меня. В его глазах отразились гирлянды «Авроры», но взгляд оставался ледяным.

– Слышал, в Оттаве открыли топовый каток с лучшим покрытием в городе, – его голос, низкий и с легкой хрипотцой, ударил по нервам. – Искал базу для тренировок перед матчем. Но не ожидал увидеть здесь тебя, Эмма.

Он окинул взглядом обновленный зал, задержавшись на уютных диванах и кофейне, а затем снова посмотрел на меня – в моем кашемировом свитере, свободную и спокойную.

– Ты выглядишь… иначе, – бросил он, и в этом «иначе» я услышала скрытый упрек. Наверное, он ожидал увидеть меня в инвалидном кресле или, как минимум, в кассе захудалого катка.

– Это закрытая территория, Алекс, – я выпрямилась, чувствуя, как внутри закипает ледяная ярость. – «Аврора-Бирс» не принимает хоккейные команды. Особенно те, чьи капитаны заходят без приглашения.

Алекс усмехнулся – той самой дерзкой, раздражающей улыбкой, которую я ненавидела. Он облокотился на бортик, и я невольно заметила, что его запястье скрыто рукавом куртки. Есть ли там еще тот браслет? Впрочем, это не имело значения. Для меня его больше не существовало.

– Значит, «владелица империи»? – он прищурился. – Быстро же ты нашла себе нового покровителя. Весь город гудит о том, что Зейн вложил в этот каток целое состояние. Видимо, он лучше умеет утешать, чем я думал.

– Не смей произносить его имя, – отрезала я, сокращая дистанцию и подъезжая к бортику. – Зейн был рядом, когда от тебя не было даже звонка. Он построил этот мир для меня, пока ты строил карьеру в Чехии с Мираэль.

Лицо Алекса на мгновение дернулось, челюсти сжались, но он тут же вернул себе маску безразличия.

– У каждого из нас своя жизнь, Эмма. Ты сделала свой выбор, я – свой. Я приехал сюда играть в хоккей, а не копаться в старом мусоре.

– Вот и отлично, – я указала рукой на дверь. – Можешь идти тренироваться в любое другое место. «Аврора-Бирс» – для тех, кому нужна надежда, а не для тех, кто её разрушает. Здесь не место профессионалам. И тебе здесь не место.

Алекс не шелохнулся. Мы стояли друг против друга, разделенные лишь тонким пластиковым бортом и годом невысказанных обид. Неприязнь между нами была такой густой, что, казалось, её можно было потрогать руками. Для него я была предательницей, променявшей всё на комфорт от Зейна. Для меня он был тем, кто бросил в самый темный час.

– Я уйду, – тихо произнес он, в его глазах блеснуло что-то пугающе знакомое. – Но Оттава тесная, Эмма. Мы еще увидимся на льду.

Он развернулся и пошел к выходу, не оборачиваясь. Дверь за ним захлопнулась, и зал снова погрузился в тишину, но золотистый свет «Авроры» больше не казался мне таким теплым. Воздух пропитался холодом, который принес с собой человек из моего «до».

Я сжала руку на запястье, где под свитером скрывался мой браслет. Руки дрожали.

Я резко развернулась и рванула к трибунам. Дыхание сбивалось, пальцы тряслись, пока я судорожно распутывала шнурки. Сбросив коньки прямо на пол, я натянула кроссовки, даже не завязывая их, и бросилась к выходу. Злость, копившаяся целый год, требовала выхода. Я не могла дать ему просто так уйти, оставив за собой последнее слово и этот удушающий запах льда и табака.

Мартовская ночь встретила меня непривычным теплом и запахом влажного асфальта. Алекс уже почти дошел до своей машины на полупустой парковке.

– Стой! – закричала я, срываясь на бег. – Стой, трус!

Он медленно обернулся. Свет уличного фонаря разрезал его лицо пополам, делая взгляд еще более жестким.

– Чего тебе еще, Эмма? Решила прочитать лекцию о том, как правильно дарить надежду?

– Ты смеешь обвинять меня? – я подлетела к нему, задыхаясь от ярости. – Ты уехал! Ты исчез! Ты не прислал ни одной смс, когда я заново училась ходить! А теперь ты приходишь на мой каток и смеешь открывать свой рот про Зейна?

Алекс сделал шаг навстречу, нависая надо мной. Его присутствие подавляло, как и раньше, когда наша неприязнь только начинала перерастать в нечто большее. Но сейчас любви не было – была только выжженная земля.

– А зачем мне было звонить? – вдруг выплюнул он, в его голосе прорезалась такая ненависть, что я отшатнулась. – Чтобы послушать, как ты рыдаешь? Или как ты уже тогда принимала помощь от Зейна? Знаешь, Эмма, я ведь никогда тебя не любил.

Эти слова ударили сильнее, чем тот лед год назад. Мир на мгновение замер.

– Что? – прошептала я.

– Ты была удобным проектом, – он прищурился, его губы искривились в презрительной усмешке. – Золотая девочка фигурного катания. С тобой было престижно рядом стоять. Я просто решил попользоваться твоим блеском, пока он не погас. А когда ты расшибла голову и превратилась в обузу, я просто выкинул сломанную игрушку. Зачем мне калека, которая больше не принесет медалей? Мираэль хотя бы твердо стоит на ногах.

Я чувствовала, как внутри меня что-то окончательно лопается. Вся та нежность, все те ночи на льду, наши браслеты – всё это было ложью?

– Ты чудовище, – мой голос сорвался на крик.

Я судорожно схватилась за левое запястье. Тонкая серебряная цепочка браслета впилась в кожу. Я рванула её так сильно, что замок с хрустом сломался.

– На! – я с размаху швырнула браслет ему в лицо. – Забирай свою фальшивку! «Танцуем жизнь вместе»? Пошел ты к черту, Алекс!

Браслет ударился о его скулу и с тихим звоном упал на асфальт. Алекс даже не моргнул. Он просто посмотрел вниз на серебряную змейку, лежащую в луже света, а потом снова на меня.

– Надеюсь, Зейн купит тебе браслет подороже, – бросил он, развернулся, сел в машину и с визгом шин рванул с парковки.

Я осталась стоять одна посреди теплой мартовской ночи. Мое запястье горело, на нем осталась красная полоса от разорванной цепочки. Я смотрела вслед его габаритным огням, и меня трясло. Больше не было призраков. Больше не было сомнений.

Он никогда меня не любил.

Я развернулась и пошла обратно к сияющей вывеске «Аврора-Бирс». Теперь я знала точно: в этом мире у меня нет никого, кроме этого катка и Зейна. И я сделаю всё, чтобы Алекс Ньюман пожалел о каждом своем слове.

Я вошла внутрь, заперла тяжелые двери на все засовы и прислонилась к ним лбом. В пустом холле гулко билось мое сердце – раненое, обожженное его словами. «Сломанная игрушка». «Никогда не любил». Каждое слово Алекса эхом отдавалось в ушах, превращаясь в невыносимый гул.

Я не включила основной свет, оставив только золотистые гирлянды и неоновую вывеску, которая теперь бросала на лед кроваво-красные тени. Трясущимися руками я снова натянула коньки, затягивая шнурки так туго, что онемели пальцы. Мне нужна была эта физическая боль, чтобы заглушить ту, что рвала меня изнутри.

Я подошла к пульту и выкрутила громкость на максимум. Тяжелый, надрывный рок заполнил пространство «Авроры-Бирс», отражаясь от стен и вибрируя в моих костях. Я вылетела на лед, едва коснувшись его лезвиями.

Первые круги были хаотичными. Я неслась на бешеной скорости, закладывая глубокие ребра, так что искры летели из-под стали. Слезы застилали глаза, стекали по щекам и разбивались о поверхность льда, застывая крошечными кристаллами.

– Пользовался мной?! – закричала я в пустоту, срывая голос. – Калека?!

Я пошла на перебежки назад, набирая ход. Ярость внутри жгла сильнее, чем страх. Год. Целый год я боялась даже подумать о прыжке. Врачи говорили о риске, Зейн мягко уводил меня от этой темы, а мое тело предательски сжималось при мысли о моменте отрыва. Но сейчас мне было плевать. Если я сломаюсь окончательно – пусть это случится здесь, в моей крепости.