Цепляясь за лёд

Зейн улыбнулся – той самой улыбкой, которая раньше меня бесила, а теперь стала единственным якорем.

– Потому что «золотая девочка» мне никогда не была нужна, – ответила он, в его голубых глазах блеснуло что-то пугающе искреннее. – Мне нужна была ты. Любая.

Я смотрела на него и заставляла себя верить в то, что это и есть моё спасение.

Холод подо мной казался вечным. Зейн не отпускал мою руку, его тепло ощущалось как нечто инородное на этом ледяном полотне. Он приподнялся на локте, нависая надо мной, свет дежурных ламп подчеркнул его острые скулы.

– Поехали отсюда, Эмма, – тихо сказал он. – Хватит кормить призраков. Этот каток… он тянет тебя назад.

Я сглотнула ком в горле. Он был прав. Каждый раз, приходя сюда, я пыталась найти ответы в тишине, но находила только тупую боль.

– Куда? – спросила я, глядя в его бесконечно голубые глаза.

– Куда угодно. Поужинаем, посмотрим дурацкий фильм. Просто… живи, Эмма. Позволь себе это.

Он помог мне подняться. Мои движения всё еще были немного неуверенными, память о травме порой отзывалась легким головокружением. Пока я переодевалась в раздевалке, я мельком взглянула в зеркало. Бледная, с потухшим взглядом – я едва узнавала в себе ту Эмму Розенберг, которая когда-то заставляла залы замирать.

Когда мы вышли на парковку, в лицо ударил холодный ночной воздух. Зейн достал ключи от машины, но на секунду замер. Его телефон завибрировал. Он быстро взглянул на экран, я заметила, как его челюсти сжались, а маска беззаботности на мгновение треснула.

– Всё в порядке? – спросила я, застегивая пальто.

– Да, – слишком быстро ответил он, убирая телефон в карман. – Просто спам. Идем.

Мы сели в машину, Зейн включил обогрев. В салоне запахло его дорогим парфюмом – смесью кедра и чего-то холодного. Мы ехали по ночным улицам Оттавы, мимо тех самых мест, которые я раньше любила. Город готовился к какому-то крупному спортивному событию: повсюду висели баннеры, мелькали афиши.

На одном из перекрестков мы остановились на красный. Мой взгляд упал на огромный экран над торговым центром. На нем крутили анонс предстоящего хоккейного матча «Оттава Мэйпл Фрост» против какой-то приглашенной европейской команды.

– Эмма, ты меня слышишь? – Зейн слегка коснулся моего колена, возвращая меня в реальность. – Я спрашиваю: паста или морепродукты? В «Ля Перль» сегодня отличный шеф-повар.

– Да, – машинально ответила я, не в силах сфокусироваться на меню, которое он уже успел прокрутить в голове. – Всё равно, Зейн. На твой вкус.

Я отвернулась к окну, чувствуя, как пальцы сами собой находят тонкую металлическую полоску на левом запястье. Это было движение, ставшее за этот год рефлексом. Мой браслет. Тонкая гравировка под пальцами казалась почти осязаемой, даже через ткань рукава: «Цепляясь за лед, мы танцуем жизнь вместе».

Я помнила, как выбирала их. Это было наше первое и последнее Рождество – счастливое, пропитанное запахом хвои и предвкушением побед. Я помнила, как Алекс смеялся, когда я застегивала на его широком запястье такой же браслет. Его гравировка гласила: «Цепляясь за лед, мы обретем высоту».

В ту ночь мы верили, что лед – это наша опора. Оказалось, это была лишь иллюзия, которая рассыпалась под моими коньками в финале произвольной программы.

Интересно, где сейчас его браслет? Выбросил ли он его в тот же день, когда улетел? Или отдал Мираэль как ненужный трофей своего прошлого? При мысли об этом по коже пробежал мороз.

Зейн припарковал машину у ресторана и заглушил мотор. В салоне стало оглушительно тихо. Он повернулся ко мне, его голубые глаза в полумраке казались почти прозрачными.

– Пойдем, – Зейн вышел из машины и обошел её, чтобы открыть мне дверь.

Я вышла на тротуар, пряча руку с браслетом в карман пальто.

Ресторан встретил нас приглушенным светом и негромким джазом. Зейн галантно помог мне снять пальто, я на секунду замешкалась, поправляя рукав свитера, чтобы он надежнее скрывал мой браслет. Я не хотела новых упреков. Не сегодня.

Мы сели за столик у окна. Зейн заказал вино и, сложив руки в замок, внимательно посмотрел на меня.

– Как прошел день на работе? – спросил он с мягкой улыбкой. – Опять воевала со старой кофемашиной в холле?

– Машина сдалась первой, – попыталась пошутить я, но голос прозвучал бесцветно. – Всё как обычно, Зейн. Сотни людей, шум, вечно путающиеся шнурки на прокатных коньках…

Работа на катке была моей личной пыткой и единственным лекарством одновременно. Бывшая «надежда сборной», теперь я сидела в тесном окошке кассы или выдавала коньки зачуханным подросткам. Каждый раз, когда я протягивала очередную пару ботинок, я видела их глаза – полные азарта и предвкушения. Они видели во льду радость. Я видела в нем врага, который отобрал у меня всё, но к которому я продолжала возвращаться каждую ночь.

– Тебе нужно уходить оттуда, Эмма, – серьезно сказал Зейн, подвигая ко мне бокал. – Это место тебя убивает. Ты не должна видеть лед каждый божий день после того, что случилось.

– Я не могу иначе, – тихо ответила я. – Если я уйду с катка, я окончательно потеряю связь с реальностью. А так… когда все уходят, и я гашу свет в кассе… там остается только тишина. Я просто катаюсь. Без прыжков, без надрыва. Иногда мне кажется, что в этой пустоте я всё еще та, прежняя.

Зейн нахмурился. Он не любил эти мои ночные сеансы одиночества.

– Ты не та прежняя, Эмма. Ты лучше. Ты сильнее, потому что выжила. Но ты продолжаешь цепляться за обломки.

Он начал рассказывать что-то о своих делах, о новых контрактах и планах на отпуск, а я кивала, изображая интерес. Я смотрела на Зейна, слушала его уверенный голос, но в голове крутилась только одна мысль. Мы не говорили о прошлом, это было негласным правилом, но сегодня, после той рекламы на экране, плотина внутри меня дала трещину.

– Как там Надежда? – спросила я, перебив его рассказ о новом спонсоре.

Зейн замолчал. Его бокал замер на полпути к губам. Надежда была не просто моим бывшим тренером – она была матерью Алекса и человеком, который когда-то заменил мне семью. После травмы она навещала меня всего пару раз. Её взгляд, полный боли и какого-то странного, необъяснимого разочарования, жег меня сильнее, чем воспоминания о падении. Потом она просто исчезла, полностью сосредоточившись на Зейне.

– У неё всё отлично, Эмма, – голос Зейна стал сухим, он поставил бокал на стол. – Она сейчас в Чехии, на сборах. Ты же знаешь, она всегда ставит результат превыше всего.

– Она спрашивала обо мне? Хоть раз за последние полгода? – я не узнала свой голос, он дрожал.

Зейн вздохнул, накрыв мою ладонь своей. Его кожа была теплой, но я невольно почувствовала холод.

– Эмма, зачем ты бередишь старые раны? Надежда гордится твоим мужеством, но она тренер. Ей больно видеть тебя вне льда. Она… она решила, что тебе будет легче двигаться дальше, если она не будет постоянно напоминать тебе о карьере, которой больше нет.

«Карьере, которой нет». Эти слова Зейна всегда били наотмашь. Он закончил Хилстроу, он стал звездой, он был живым воплощением успеха, которого лишилась я. И Надежда теперь была его тренером. Она отдавала ему всё то время и те силы, которые когда-то принадлежали мне.

– Она была мне как мать, Зейн, – прошептала я, глядя на свое отражение в темном вине. – А теперь такое чувство, будто я умерла для всех них в тот день на арене. Все, кто был связан с Алексом… они просто стерли меня.

– Я не стер, – твердо произнес Зейн, сжимая мои пальцы чуть сильнее. – Я остался. И Надежда… она просто не умеет справляться с неудачами, ты же знаешь её характер. Для неё лед – это жизнь. Если ты не на льду, она не знает, как с тобой говорить.

Я снова начала крутить браслет на запястье. Цепляясь за лед… Мы танцуем жизнь вместе.

Надежда, наверное, тоже так думала. А когда лед под моими ногами предательски треснул, она просто ушла за тем, кто продолжал стоять крепко. За Зейном. Или уехала к сыну, который даже не нашел в себе сил позвонить.

– Значит, она в Чехии… – я отвела взгляд к окну. – Значит, она рядом с ним.

– Не думай об этом, – Зейн подозвал официанта. – Давай сменим тему. Ты заслужила этот вечер, и я не позволю призракам прошлого его испортить.

Зейн начал рассказывать о предстоящем ледовом шоу в Монреале, в котором он должен был участвовать как приглашенная звезда. Я старалась слушать, кивала в нужных местах и ковыряла вилкой свою пасту. Аппетит пропал окончательно, но я заставляла себя есть, чтобы не выглядеть жалко.

Однако в какой-то момент я почувствовала на себе его взгляд. Не тот привычный, дружеский или сочувствующий, к которому я привыкла за этот год. Этот взгляд был тяжелым, липким и каким-то… собственническим. Зейн не просто смотрел на меня, он изучал моё лицо так, словно видел в нем не человека, а драгоценный трофей, который наконец-то принадлежит ему.

Я хмыкнула и, отложив приборы, подняла на него глаза.

– Что такое, Зейн? У меня соус на щеке? – я попыталась перевести всё в шутку, но в груди неприятно кольнуло.

Он не улыбнулся в ответ. Его голубые глаза потемнели, в них отражалось пламя свечи, стоявшей на нашем столике. Он медленно протянул руку и накрыл мою ладонь, но на этот раз не по-дружески. Его пальцы мягко погладили мою кожу, заставляя меня вздрогнуть.

– Ты сегодня особенно красивая, Эмма, – тихо произнес он, в его голосе появилась хрипотца. – Я смотрел на тебя и думал… Мы потеряли столько времени. Ты всё пытаешься зацепиться за прошлое, которое тебя предало, и не замечаешь того, кто готов ради тебя на всё.

Я замерла, не зная, что ответить. Это признание висело в воздухе весь год, но сейчас, когда он озвучил его, мне стало не по себе. В его взгляде было что-то пугающе искреннее, но за этой искренностью я чувствовала холодную уверенность человека, который долго ждал своего часа.

– Зейн, мы же договаривались… – начала я, пытаясь мягко высвободить руку.

– Мы ни о чем не договаривались, – перебил он, подавшись вперед. – Я просто ждал, пока ты залечишь раны. Но год прошел. Посмотри на меня. Я здесь. Я успешный, я преданный, и я люблю тебя гораздо сильнее, чем этот хоккеист когда-либо мог.

Я хотела возразить, хотела сказать, что любовь не измеряется успехом на льду, но что-то внутри меня сковало язык. Я хотела защитить ту память, что еще теплилась в сердце, но глядя на Зейна – на человека, который подавал мне стакан воды в больнице и слушал мой бред после наркоза, – я почувствовала себя неблагодарной. Разве я имею право защищать призрака перед тем, кто действительно был рядом?

Зейн, заметив мое замешательство, вдруг резко переменился в лице. Напряжение, только что искрившее между нами, исчезло, сменившись его привычной, непроницаемой маской.

– Ладно, забудь, что я сказал, – он откинулся на спинку стула и выпустил мою ладонь. – Кажется, я немного перегнул палку. Прости. Атмосфера этого города сегодня действует мне на нервы. Ты поела? – спросил он, его голос снова стал ровным и деловым.

– Да, – солгала я, отодвигая почти полную тарелку. Горло перехватило так, что я не смогла бы проглотить больше ни кусочка.

– Тогда пошли. У меня для тебя кое-что есть, – он поднялся и протянул мне руку, жестом призывая следовать за ним. – Маленький сюрприз. Тебе нужно переключиться.

Я послушно встала. Мы начали пробираться к выходу. Сердце колотилось где-то в районе горла. Я шла, опустив голову, глядя только на свои ботинки и край длинного пальто.

Мы вышли на морозный воздух ночной улицы. Звук закрывающейся двери ресторана отсек шум голосов, но у меня в ушах всё еще звенел этот шепот. Мы быстро дошли до его машины, Зейн завел двигатель так резко, что шины взвизгнули на подмерзшем асфальте.

– Что это за сюрприз? – спросила я, пытаясь унять дрожь в руках, когда мы отъехали на безопасное расстояние.

Зейн молчал несколько минут, сосредоточенно ведя машину по темным переулкам. На его лице играли тени от уличных фонарей, делая его взгляд почти демоническим.

– Помнишь, ты говорила, что тебе не хватает той высоты, которую ты потеряла? – он мельком взглянул на меня. – Я достал ключи от старой тренировочной базы на окраине. Там сейчас никого нет. Только ты, я и лед. Но не тот лед, на котором ты продаешь билеты, Эмма. А настоящий. Твой. Я хочу, чтобы сегодня ты снова почувствовала себя королевой.

Я посмотрела на свои руки. «Цепляясь за лед, мы обретем высоту».

– Зейн, я не прыгаю… ты же знаешь. Доктор сказал…

– Тебе и не нужно прыгать для меня, – отрезал он. – Тебе нужно просто вспомнить, кто ты есть. И забыть о тех, кто этого не стоит.

Я смотрела в боковое стекло на мелькающие огни города, внутри меня поднялась холодная волна горечи. Еще десять минут назад в ресторане он убеждал меня, что лед меня убивает, что мне нужно уволиться с катка и перестать «цепляться за обломки». А теперь он везет меня на закрытую базу, чтобы я снова почувствовала себя «королевой».

Я издала короткий, сухой смешок и повернулась к нему, не скрывая сарказма.

– Как удобно ты переобуваешься, Зейн, – ядовито бросила я, вскинув бровь. – То лед – это мое проклятие, от которого мне нужно бежать, то вдруг «мой настоящий лед», на котором я должна что-то там вспомнить. Ты уж определись: я должна забыть, кто я такая, или играть в королеву по твоему расписанию, когда тебе захочется устроить красивый жест?

Зейн на мгновение сильнее сжал руль, его челюсть напряглась, но он не сорвался.

– Это другое, Эмма, – глухо ответил он. – На той общественной коробке, где ты работаешь, ты просто тень. А там… там ты будешь собой. Без толпы и жалостливых взглядов.

– О, спасибо за заботу, – я откинулась на сиденье, продолжая крутить браслет. – Но мне казалось, ты весь вечер доказывал, что «собой» я могу быть только рядом с тобой, а не на коньках. Или тебе просто нравится контролировать даже мои приступы ностальгии?

– Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, – отчеканил он, сворачивая на темную дорогу, ведущую к окраине.

– Счастье не включается по щелчку выключателя на арене, – отрезала я.

Я понимала, что злюсь на него несправедливо. Он старался. Он был рядом. Но эта его манера решать за меня, что мне чувствовать и когда мне «вспоминать высоту», душила.

Зейн пытался заменить мне весь мир, но правда была в том, что в этом новом мире я чувствовала себя фарфоровой куклой, которую он бережно хранит в футляре, боясь, что я снова разобьюсь.

Мы подъехали к массивному зданию старой базы. Здесь было темно, только тусклый свет фонаря у входа выхватывал из темноты падающие снежинки. Зейн заглушил мотор и достал связку ключей.

– Мы приехали, – сказал он уже мягче, игнорируя мою колкость. – Просто попробуй, Эмма. Ради меня.

Я посмотрела на темные окна арены. Внутри всё сжалось. Год назад я выходила на такой же лед, полная надежд, а вернулась с него в карете скорой помощи.

– Ради тебя? – тихо переспросила я, выходя из машины. – Или чтобы ты убедился, что я окончательно принадлежу твоему сценарию?

Зейн ничего не ответил, лишь молча открыл тяжелую дверь. В лицо пахнуло тем самым запахом, который я знала с пяти лет: холодом, влагой и застывшим временем.

Глава 2

Мы вошли внутрь, и тяжелая дверь с глухим стуком отсекла нас от внешнего мира. Здесь, в глубине старой базы, тишина была иной – густой, почти осязаемой. Я замерла в темноте холла, вдыхая знакомый аромат канифоли и машинного масла от ледовых комбайнов.

Зейн не спешил зажигать основной свет. Я слышала его дыхание за спиной, а затем – щелчок выключателя. Но зажегся не резкий люминесцентный свет трибун.

Вдоль всего борта, по всему периметру катка, вспыхнули тысячи крошечных теплых огней. Золотистые гирлянды, развешанные на защитных стеклах, отражались в идеально гладком, свеж залитом льду, превращая его в зеркальное озеро, полное звезд. Но это было не всё. Под потолком заработал проектор, и на белоснежную поверхность льда начали падать огромные, медленно вращающиеся проекции созвездий. Казалось, всё пространство превратилось в открытый космос.

В центре круга, прямо на льду, стоял небольшой столик, накрытый белой скатертью, и два кресла, укутанных в пушистые меховые пледы.

– Зейн… – выдохнула я, чувствуя, как по спине пробежал холод. – Что это?

Он подошел ближе и встал так, чтобы я видела его профиль в золотистом сиянии огней. Его лицо было спокойным, почти торжественным.

– Сегодня особенная ночь, Эмма. Я знаю, как ты ненавидишь этот день. Знаю, что для тебя дата в календаре стала синонимом конца. Но я хочу, чтобы с этой минуты она стала началом.

Я невольно коснулась пальцами затылка. Ровно год назад. Тот же холод, тот же лед, а потом – темнота и вспышка невыносимой боли. Весь мир праздновал, а мой мир – умирал под аплодисменты зрителей, которые еще не поняли, что произошло.

– С днем рождения, Эмма, – тихо произнес Зейн.

Я сглотнула. Это поздравление прозвучало как выстрел.

– Ты решил отпраздновать день моего падения? – мой голос дрогнул от подступающей горечи. – Устроил ужин на могиле моей карьеры?

– Нет, – он повернулся ко мне и взял меня за плечи, заставляя смотреть в глаза. – Я решил вернуть тебе твой дом. Чтобы тебе не приходилось прятаться по ночам на общественных катках. Чтобы никто не смел смотреть на тебя с жалостью или указывать, сколько времени тебе проводить на льду.

Он замолчал на секунду, а затем вытащил из кармана пальто связку ключей с тяжелым металлическим брелоком.

– Я купил эту базу, Эмма. Всё это здание, этот лед, эти трибуны. Теперь это твоя территория. Твой личный замок. Здесь ты можешь быть кем угодно – королевой, призраком или просто девушкой, которая любит скользить в тишине. Это мой подарок тебе.

Я смотрела на ключи в его руке, у меня закружилась голова. Огромный спортивный комплекс, профессиональный лед, база, за которую когда-то боролись клубы… Он просто купил её. Как покупают букет цветов или дорогую безделушку.

– Ты… ты сумасшедший, – прошептала я, отступая на шаг. – Зейн, это безумие. Зачем?

– Потому что я могу это сделать для тебя, – в его голосе прорезалась та самая сталь, которую я видела у него только на соревнованиях. – Потому что я хочу, чтобы ты знала: я единственный, кто верит в твое будущее так же сильно, как ты когда-то верила в свое золото. Тебе больше не нужно работать в кассе. Тебе вообще больше ничего не нужно делать, кроме того, что ты захочешь сама.

Я обвела взглядом сияющий каток. Золотистые огни гирлянд, созвездия под ногами… Это было невероятно красиво и одновременно пугающе. Этот подарок не был просто жестом любви. Это был фундамент новой реальности, которую он построил вокруг меня. Крепость, из которой мне теперь не было смысла уходить.

– Подойди к нему, Эмма, – он мягко подтолкнул меня к борту. – Твой лед ждет тебя. Без прошлого. Без Алекса. Без Надежды. Только ты и я.

Я подошла к самому краю и коснулась ладонью холодного борта. Вибрация льда, казалось, передалась моим пальцам. В этом месте действительно не было никого, кроме нас. Тишина была абсолютной, если не считать тихого гудения холодильных установок.

Но в этой тишине я вдруг отчетливо услышала другой звук – призрачный шепот того самого дня. Стук клюшки о борт, смех Алекса в раздевалке, строгий голос Надежды…

– Ты хочешь, чтобы я здесь снова начала прыгать? – спросила я, не оборачиваясь.

– Я хочу, чтобы ты здесь была счастлива, – ответил Зейн, подходя вплотную и обнимая меня за талию. – И, если твое счастье – в прыжках, мы вернем их. Если в тишине – мы закроем двери для всех навсегда.

Он наклонился к моему уху, его дыхание опалило кожу.

– Теперь ты в безопасности. Больше никто не причинит тебе боли. Я позаботился об этом.

Я закрыла глаза, пытаясь осознать масштаб его «заботы». Он купил мне целый мир, чтобы я не замечала, как сузился мой горизонт до размеров этой ледовой коробки. Ключи в его руке казались мне теперь ключами не от дома, а от самой роскошной клетки в мире.

Я медленно обернулась в его руках. В золотистом свете гирлянд Зейн выглядел как человек, который только что совершил невозможное – и сделал это с легкостью, на которую способен только он.

– Ты серьезно? – мой голос все еще звучал хрипло. – Ты просто… купил её?

– Эта база была выставлена на торги месяц назад. Я подумал, что это лучший способ стереть всё плохое, что с ней связано, – Зейн разжал мою ладонь и вложил в неё тяжелую связку ключей. Металл был холодным, но в этом холоде была какая-то новая, пугающая твердость. – Завтра я завезу тебе все документы на здание. Подпишешь их, и формально всё будет закончено. Ты теперь собственник, Эмма. Полноправная хозяйка этого места.

Я смотрела на ключи, не веря своим глазам. Год назад я была никем. Просто девочкой, которая умела хорошо прыгать, пока лед не решил иначе. Потом я стала «пациенткой», «бывшей надеждой», «кассиршей в окошке». А теперь…

– И что мне с этим делать? – я подняла на него взгляд. – Я не могу просто… владеть катком.

– Ты можешь делать всё, что захочешь, – улыбнулся Зейн, и на этот раз его улыбка была теплой, почти гордой. – Хочешь – сделай здесь самую престижную школу фигурного катания в Канаде. Найми лучших тренеров, отбирай детей, которые будут смотреть на тебя как на бога. Хочешь – открывай его для посетителей, делай здесь массовые катания, праздники, «прочую ерунду», как ты любишь говорить. А хочешь – оставь всё как есть и катайся здесь одна до рассвета. Это твоя свобода, Эмма. Твоя новая жизнь.

Я сжала ключи в кулаке так сильно, что грани врезались в кожу. Боль была реальной, отрезвляющей. Она вытесняла те призрачные звуки прошлого, которые еще мгновение назад преследовали меня в тишине. Смех в раздевалках, чужие голоса, старые обиды – всё это вдруг стало мелким и незначительным по сравнению с этой огромной, сияющей ареной, которая теперь принадлежала мне.

Зейн был прав. Хватит кормить призраков. Тех людей, которые исчезли, больше не существовало. Тот мир, где я была вечно обязанной тренерам и партнерам, рухнул.

– Я больше не хочу быть тенью, Зейн, – твердо сказала я, и сама удивилась силе собственного голоса. – Я не вернусь в ту кассу. Больше никаких чужих коньков и чужих взглядов.

– Вот это моя Эмма, – он коснулся моей щеки кончиками пальцев. – Ты заслуживаешь того, чтобы мир вращался вокруг тебя, а не ты – вокруг него.

Я отстранилась и сделала шаг к борту. Сбросив пальто прямо на скамейку, я начала зашнуровывать свои коньки. Те самые, профессиональные, которые пылились в сумке и которые я доставала только по ночам. Но сейчас всё было иначе. Я не пряталась. Я выходила на свой лед.

Когда лезвия впервые коснулись поверхности, я почувствовала, как по телу прошла знакомая дрожь. Но это была не дрожь страха. Это был азарт.

Я скользила по кругу, и золотистые огни гирлянд сливались в сплошную сияющую ленту. Я видела Зейна – он стоял у борта, сложив руки на груди, и не сводил с меня глаз. В его взгляде больше не было жалости. Только триумф.

Я закладывала вираж за виражом, чувствуя, как холодный воздух обжигает легкие. Прошлое осталось там, за тяжелыми дверями этой базы. Надежда, спорт высших достижений, разочарования – всё это сгорело в свете этих праздничных огней.

Я была Эммой Розенберг. И у меня была своя крепость.

– Спасибо, Зейн, – прошептала я, пролетая мимо него.

Он ничего не ответил, лишь слегка склонил голову. В эту минуту я была готова поверить, что он мой единственный союзник в этом мире. Единственный, кто не просто остался рядом, а выстроил для меня новый мир на руинах старого.

Я сделала глубокий вдох и прибавила скорость. Фантомные боли в затылке утихли. В голове была звенящая, кристальная пустота. Теперь я сама буду решать, кто имеет право входить в эти двери, а кто навсегда останется в прошлом.

Я сделала последний круг и, плавно затормозив, направилась к центру катка, где в сиянии проекций стоял наш столик. Снежная пыль из-под моих коньков осела на лед, искрясь в свете гирлянд. Зейн уже ждал меня. Он грациозно разливал по бокалам густое, почти черное вино, которое в этом освещении казалось жидким рубином.

Он отодвинул для меня кресло, я опустилась в него, всё еще тяжело дыша после скорости. Ноги в коньках приятно ныли, и это была та самая забытая «спортивная» усталость, а не та свинцовая тяжесть, с которой я каждый вечер возвращалась с работы в кассе.

– Давай отпразднуем, Эмма, – сказал Зейн, протягивая мне бокал. Его голос был полон скрытого торжества. – За твою новую жизнь. За это место, которое больше никогда не увидит твоих слез – только твой триумф.

Я подняла бокал, глядя, как блики золотистых огней танцуют на поверхности вина.

– За хозяйку этой арены, – добавил он, едва заметно коснувшись своим бокалом моего. Тонкий звон хрусталя разнесся под сводами пустого зала, многократно отразившись от стен.