Цепляясь за лёд

– Не трогай меня, – выдохнула я, хватаясь за край стойки, чтобы мир перестал так неистово кружиться. – Что тебе вообще от меня нужно, Алекс?

Он лишь приподнял бровь, делая глоток своего виски.

– Ничего особенного. Просто забавно наблюдать, как ты пытаешься играть в высшую лигу, – он обвел рукой зал. – Думаешь, если надела дорогое платье и стоишь рядом с кем-то вроде него, то всё прошлое аннулировалось?

– У тебя своя жизнь, Алекс, у меня – своя, – я посмотрела ему прямо в глаза, стараясь, чтобы голос не дрожал от подступающей тошноты. – Мы закончили ещё тогда, на парковке. Зачем ты подходишь? Зачем напоминаешь про те сугробы? Тебе доставляет удовольствие видеть меня слабой?

– Мне доставляет удовольствие правда, Эмма, – он наклонился ближе, обдав меня запахом табака. – А правда в том, что ты беззащитна. Ты всегда ищешь того, кто будет решать за тебя, в какой момент тебе пора домой.

Он уже открыл рот, чтобы добавить что-то ещё, как вдруг его улыбка завяла.

Тень, высокая и властная, накрыла нас обоих. Зейн слегка повернул голову, наконец удостоив Алекса коротким, ледяным взглядом.

– Кажется, тебя кто-то звал у выхода, – бросил он равнодушно. – Не задерживайся.

Алекс не шелохнулся. Напротив, он медленно выпрямился, в его глазах вспыхнул опасный огонек – смесь уязвленной гордости и застарелой обиды. Он посмотрел на Зейна, затем снова на меня, на его губах заиграла злая, ломаная усмешка.

– Не задерживаться? – переспросил Алекс, глядя прямо в лицо Зейну. – А ты, я вижу, быстро освоился в роли её телохранителя.

Он снова перевел взгляд на меня, в его голосе зазвучал металл.

– Я вот всё никак понять не могу, Эмма, на каком моменте у тебя появился другой? – он сделал шаг в мою сторону, игнорируя предупреждающее молчание Зейна. – Когда ты грохнулась на том чёртовом льду в феврале? Когда попала в больницу с проломленной головой? Или, когда я только покинул границы Канады в декабре, уехав в академию?

Я почувствовала, как по спине пробежал холод. Образы того февраля – ослепительно белый снег, резкая боль и долгие дни в стерильной тишине палаты – нахлынули на меня, усиливая тошноту.

– Я примчался к тебе, как только узнал, – продолжал Алекс, его голос становился всё более резким. – Бросил всё. Но в больнице мне сказали, что у тебя уже кто-то есть. Что к тебе «другого» пускать нельзя. Мы ведь были еще вместе, Эмма! Кто это был? Он? – Алекс кивнул на Зейна.

Я открыла рот, чтобы сказать, что в больнице я была совсем одна, что никто ко мне не приходил, кроме врачей, но слова застряли в горле. Головокружение стало невыносимым, я пошатнулась.

В этот момент Зейн сократил расстояние между нами до нуля. Он на секунду обернулся к Алексу, его взгляд был холоднее льда на той самой февральской дороге.

– Она не «другого» нашла, Алекс. Она нашла себя. А теперь исчезни, пока я не заставил тебя пожалеть о каждом слове, сказанном ей сегодня.

– У меня… у меня никого не было, Алекс, – выдавила я, пытаясь перекричать гул в собственной голове. – Я была там совсем одна. Каждый чертов день.

Но Зейн уже не слушал. Его ладонь на моей талии превратилась в стальной обруч, который не просто поддерживал, а направлял меня прочь. Он вел меня через толпу так решительно, что люди невольно расступались.

Холодный ночной воздух ударил в лицо, как пощечина, когда мы вышли из тяжелых стеклянных дверей отеля. Головокружение усилилось, но шок от слов Алекса действовал как ледяной душ.

– Подожди, Зейн, стой! – я попыталась высвободиться, когда мы подошли к черному автомобилю. – Что он сказал? Ты слышал? Он сказал, что прилетал… что его не пустили.

Зейн открыл пассажирскую дверь, не выпуская моей руки. Его лицо в свете неоновых вывесок казалось высеченным из камня.

– Он много чего сказал, Эмма. Тебе нужно сесть в машину. Ты едва стоишь на ногах.

– Нет! – я уперлась ладонями в дверцу, глядя на него снизу вверх. Глаза щипало то ли от ветра, то ли от подступающих слез. – Он сказал, что в больнице был «кто-то другой». Но там не было никого! Мой телефон разрывался от тишины, Зейн. Я думала, он просто забыл меня, как только уехал в свою академию. Я лежала в той палате и смотрела в потолок, чувствуя себя самой ненужной вещью в мире… А теперь он говорит…

Голос сорвался. Я вспомнила те бесконечные февральские вечера, запах антисептиков и давящее одиночество.

– Что это было, Зейн? – прошептала я, чувствуя, как реальность окончательно расползается по швам. – Почему он думал, что у меня кто-то есть? Кто мог запретить ему войти?

Зейн молчал несколько секунд, внимательно изучая моё лицо. Его взгляд больше не был ледяным, в нем появилось что-то темное, глубокое и пугающе честное.

– Ты была в тяжелом состоянии, Эмма, – тихо произнес он, делая шаг ко мне и почти прижимая к машине. – Тебе нужен был покой, а не его истерики и чувство вины, которое он бы на тебя вывалил.

Мое сердце пропустило удар. Я затаила дыхание.

– Откуда… откуда ты знаешь, что мне было нужно?

Зейн протянул руку и аккуратно убрал выбившуюся прядь с моего лба, туда, где под волосами скрывался едва заметный шрам – память о том самом падении.

– Я же сказал тебе там, внутри, – его голос стал низким, вибрирующим. – Я ждал, когда ты споткнешься достаточно сильно. Я не просто ждал, Эмма. Я был там. В коридоре, за дверью, в списках посещений. Пока он обиженно топтался в аэропорту, я следил, чтобы твои врачи были лучшими в городе.

Я почувствовала, как земля окончательно уходит из-под ног.

– Это был ты? – мой шепот сорвался на выдох. – Весь этот год… Всё это время… Это был ты?

Я замерла, и на мгновение мне показалось, что время остановилось. Но уже через секунду шок сменился обжигающей, острой яростью. Тошнота отступила, вытесненная адреналином. Я резко оттолкнула его руку от своего лица и сделала шаг назад, едва не споткнувшись о бордюр.

– Это был ты? – мой голос прозвучал хрипло, почти неузнаваемо. – Ты всё это время знал?

– Эмма, послушай… – Зейн попытался подойти ближе, но я выставила руку вперед, пресекая любую попытку сближения.

– Нет, это ты послушай! – я почти кричала, игнорируя редких прохожих. – Я лежала в той палате три недели. Три недели я смотрела в стену и спрашивала себя, что со мной не так. Почему человек, которому я отдала всё, даже не пришел узнать, жива ли я! Я заново училась ходить, заново училась улыбаться, чувствуя себя выброшенным мусором. А всё это время ты стоял за дверью и играл в Бога?

– Он уничтожил бы тебя тогда, – в голосе Зейна прорезались властные нотки, его челюсть сжалась. – Ты была на грани срыва. Ты бы простила его, впустила обратно, и он сломал бы тебя окончательно. Я просто убрал лишний шум.

– Ты не «убрал шум», Зейн! – я почувствовала, как по щекам потекли злые, горячие слезы. – Ты украл у меня право выбора. Ты смотрел, как я страдаю от одиночества, зная, что один твой звонок или одно слово могли всё изменить. Ты позволил мне верить в ложь!

Я горько усмехнулась, качая головой.

– Ты только что сказал мне там, у бара, что я «веду этот танец». Что я «танцую свою музыку». Какая же это ложь! Ты сам написал сценарий, сам расставил декорации и сам решил, когда мне «споткнуться», чтобы ты мог меня поймать. Ты ничем не лучше Алекса. Он считал меня игрушкой, а ты – своим проектом. Своей спасенной птичкой, которую нужно держать в золотой клетке!

– Это не так, – отрезал он, в его глазах вспыхнуло что-то похожее на боль, но я была слишком зла, чтобы сочувствовать.

– Именно так! Ты наслаждался своей ролью благородного спасителя, пока я гнила изнутри от мысли, что меня предали все, кто был мне дорог.

Я развернулась, собираясь уйти прочь в темноту, плевать куда – лишь бы подальше от его тяжелого взгляда и этой машины.

– Эмма, сядь в машину, – его голос стал холодным и приказным. – Ты пьяна, ты в вечернем платье посреди ночного города. Мы не закончили разговор.

Я обернулась, сверкнув глазами.

– Мы закончили его еще в феврале, Зейн. Просто я узнала об этом только сейчас. Не подходи ко мне. Я доеду на такси, – я выставила руки перед собой, но Зейн даже не замедлил шаг.

В его движениях больше не было той мягкой обходительности, которой он окружил меня весь вечер. Сейчас это был человек, привыкший брать то, что он считает своим, и подчинять обстоятельства своей воле. В один шаг он преодолел расстояние между нами.

– Я не собираюсь обсуждать твою безопасность посреди улицы, Эмма, – его голос был тихим, но в нем вибрировала такая сталь, что у меня по спине пробежал холодок.

Я попыталась развернуться и убежать, но запуталась в подоле длинного платья. В ту же секунду его рука железным захватом сомкнулась на моем предплечье.

– Пусти! – я дернулась, но это было всё равно что пытаться сдвинуть скалу. – Ты не имеешь права! Ты такой же, как он! Слышишь? Такой же!

Зейн ничего не ответил. Его лицо было непроницаемой маской. Он просто подхватил меня под талию, практически отрывая от земли. Несмотря на то, что я отбивалась и пыталась упереться руками в его грудь, он одним рывком прижал меня к себе, лишая возможности двигаться.

– Садись. В машину. Живо, – отчеканил он, распахивая пассажирскую дверь.

– Ненавижу тебя! – выкрикнула я прямо ему в лицо, но он лишь молча втиснул меня на сиденье.

Я попыталась выскочить с другой стороны, но замок щелкнул раньше, чем мои пальцы коснулись ручки. Зейн обошел машину и сел за руль. В салоне воцарилась тяжелая, удушливая тишина, нарушаемая только моим прерывистым дыханием.

Он завел мотор, и машина плавно сорвалась с места.

– Ты не имеешь права меня удерживать, – прошипела я, вжимаясь в дверцу и глядя в окно на пролетающие огни ночного города. Слезы всё еще застилали глаза, но теперь это были слезы бессилия. – Ты думаешь, что если ты богаче и сильнее, то можешь просто… вычеркивать людей из моей жизни? Решать, кто мне враг, а кто друг?

Зейн крепче сжал руль, так что его костяшки побелели. Мы выехали на шоссе, и скорость начала расти.

– Алекс не был тебе другом, Эмма, – бросил он, не оборачиваясь. – И он никогда не был тебе парой. Он был твоей медленной смертью. Я просто ускорил процесс выздоровления.

– Ты не доктор, Зейн! – я сорвалась на крик. – Ты просто эгоист! Тебе было удобно, чтобы я была одна. Чтобы я была слабой и зависела от твоего внимания. Ты не спасал меня, ты приручал меня!

Машина резко затормозила у обочины, где не было фонарей – только темнота и шум ветра. Зейн заглушил двигатель и медленно повернулся ко мне. Его глаза в полумраке казались двумя черными омутами.

– Хочешь знать правду? – его голос стал опасно вкрадчивым. – Хочешь знать, почему я не пустил его в ту палату? Потому что он не имел права дышать с тобой одним воздухом после того, что сделал, – отрезал Зейн, его голос в тесноте салона прозвучал как удар. – Ты думаешь, он прилетел из Чехии как герой? Он прилетел заметать следы.

Я замерла, глядя на него сквозь пелену слез. Память услужливо подбросила обрывок видеозвонка из Праги. Я тогда еще спросила: «Кто это там с тобой?», услышав женский смех, а Алекс резко бросил: «Эмма, я занят, мне пора», и экран погас.

– Он был там с Мираэль, – Зейн произнес это имя так, будто выплюнул яд. – Они переспали в ту же ночь, когда ты ждала его звонка, чтобы пожелать удачи перед выходом.

– Откуда ты… – я запнулась, вспоминая те злосчастные фотографии, показал мне Зейн прямо перед моим выступлением на национальных. Я тогда не верила, думала что это фотошоп, что это ложь… А потом вышла на лед с пустой головой и…

– Это был не фотошоп, Эмма. – признался он, не отводя взгляда. – Каждое из них было настоящим. Я хотел, чтобы ты увидела его истинное лицо до того, как совершишь ошибку всей своей жизни.

– Из-за тебя, – мой голос сорвался на шепот. – Из-за тех фоток я не смогла собраться. Я видела их перед глазами, когда заходила на прыжок. Из-за тебя я упала, Зейн. Ты сломал мою карьеру, мою голову, мою жизнь!

Зейн резко подался вперед, сокращая расстояние между нами до минимума. В его глазах больше не было льда – только выжигающее чувство вины.

– Думаешь, я этого не знаю? – прорычал он. – Я ненавижу себя за тот день. Это единственное, о чем я раскаиваюсь – что выбрал не то время. Я хотел спасти тебя от него, а в итоге чуть не убил собственными руками. Ты думаешь, я в больнице сидел просто так? Я умирал в том коридоре каждый раз, когда врачи выходили из твоей реанимации.

Он тяжело выдохнул, его плечи опустились.

– Ты нравилась мне всегда, Эмма. Еще тогда, в Бернаби, когда ты – маленькая, упрямая девчонка – вышла на лед перед Надеждой и показывала всё, на что способна, лишь бы тебя взяли в команду. Я стоял у бортика и не мог отвести глаз. Даже на тех чертовых репетициях вальса, когда я держал тебя за талию и ненавидел себя за то, что ты принадлежишь не мне, а этому ничтожеству.

Я слушала его, и мир, который я знала, окончательно рушился. Человек, который был моей опорой весь этот год, оказался тем, кто столкнул меня в пропасть. Но он же был и тем, кто поймал меня на самом дне.

– Ты манипулировал мной, – прошептала я, чувствуя, как злость борется с каким-то странным, болезненным узнаванием. – С самого начала.

– Я оберегал тебя, – поправил он. – И если бы мне пришлось снова выбирать – пустить его к тебе в палату, чтобы он снова запудрил тебе мозги своей ложью, или остаться виноватым в твоих глазах… я бы снова вышвырнул его вон.

После этих слов в машине воцарилась тяжелая, почти осязаемая тишина. Зейн резко переключил передачу, и автомобиль сорвался с места. Больше он не произнес ни слова. Он вел машину уверенно, но я видела, как напряжена его челюсть и как крепко он сжимает руль, словно пытаясь подавить в себе остатки той бури, что только что вырвалась наружу.

Городские огни сливались в бесконечные цветные полосы за окном. Моя ярость никуда не исчезла, но она начала странным образом трансформироваться во что-то вязкое и тягучее. Слова Зейна о Бернаби, о репетициях вальса, о его присутствии в больничном коридоре… всё это крутилось в голове, перемешиваясь с образом Алекса и Мираэль.

Когда мы свернули во двор моей старой, пошарпанной пятиэтажки, контраст между роскошным салоном его автомобиля и моей реальностью стал слишком очевидным.

Машина плавно остановилась прямо у подъезда. Зейн не заглушил двигатель.

– Приехали, – коротко бросил он.

Его голос был сухим и отстраненным. Он смотрел прямо перед собой на лобовое стекло, даже не повернув головы в мою сторону. Тот нежный и внимательный Зейн, который держал меня у барной стойки, исчез. Теперь рядом со мной сидел холодный, закрытый человек, который только что признался в том, что разрушил мой мир, чтобы построить его заново на своих условиях.

Я положила руку на дверную ручку, но пальцы не слушались. Мой мозг кричал: «Выходи! Беги от него!», но тело словно приросло к сиденью. Почему-то именно сейчас, когда я должна была захлопнуть дверь и навсегда вычеркнуть его из жизни, я чувствовала пугающую пустоту при мысли о том, что стоит мне выйти – и этот странный, болезненный, но такой надежный кокон вокруг меня исчезнет.

– Но если я тебе нравилась… если ты так за меня боялся, то объясни мне другое. Почему в академии ты был со мной холоднее льда? Почему ты помогал Мираэль превращать мою жизнь в ад?

Зейн наконец повернул голову, и я увидела, как в его глазах вспыхнуло загнанное, почти болезненное выражение.

– Помнишь тот день соревнований между академиями? – я подалась вперед, почти выкрикивая эти слова ему в лицо. – Когда мои лезвия начали шататься прямо во время программы? Я чуть не сломала щиколотку тогда. Это ведь был ты! Ты помогал Мираэль откручивать болты на моих коньках, потому что она ненавидела меня за Алекса. Ты был её верным псом, Зейн! Ты делал всё, чтобы я проиграла, чтобы я ушла из спорта, чтобы мне было больно.

Я сорвалась на шепот, прижимая ладонь к груди.

– Как это уживается в твоей голове? Как ты мог одной рукой ломать мои коньки и мою карьеру, а другой – сжимать мою ладонь в реанимации и клясться, что не отпустишь? Если я тебе нравилась тогда, в Бернаби, если ты смотрел на меня на вальсе… зачем ты помогал ей уничтожать меня?

Зейн молчал, его пальцы на руле побелели так сильно, что казалось, кожа вот-вот лопнет. Он тяжело сглотнул, и я увидела, как на его шее забилась жилка.

– Потому что я был трусом, Эмма! – Его голос сорвался, внезапно заполнив тесное пространство машины. – Самым настоящим, жалким трусом.

Зейн наконец отпустил руль и резко повернулся ко мне. Его лицо, обычно безупречно спокойное, сейчас исказилось от какой-то первобытной боли.

– Ты думаешь, я хотел этого? Мираэль знала о моих чувствах к тебе еще до того, как я сам себе в них признался. И она использовала это как поводок. Она обещала, что если я буду «помогать» ей по мелочи, она не тронет тебя всерьез. Она манипулировала мной так же, как Алекс тобой. Я думал… – он горько усмехнулся, – я был настолько самонадеян, что думал, будто контролирую ситуацию. Что те разболтанные лезвия – это малая цена за то, чтобы она не устроила тебе что-то пострашнее.

Он на мгновение закрыл глаза, словно пытаясь вычеркнуть из памяти те дни.

– А насчет Алекса… я ненавидел то, как ты на него смотришь. И я позволял ей ломать твою веру в себя, надеясь, что ты наконец сломаешься достаточно, чтобы уйти от него. К кому угодно. Даже в никуда. Лишь бы подальше от этого яда. Но я не рассчитал.

Зейн протянул руку, словно хотел коснуться моего лица, но в последний момент отстранился, понимая, что сейчас он не имеет на это права.

– Когда ты упала в тот день на льду… когда я увидел тебя там, неподвижную, я понял, что своими руками сделал то, от чего пытался тебя «защитить». Вся та помощь Мираэль, всё мое молчание – это я толкнул тебя на тот лед. Те фотографии… я показал их в надежде, что ты остановишься. А ты вышла и разбилась.

Он тяжело опустил голову на руки, лежащие на руле.

– В больнице я сидел с тобой не потому, что хотел быть героем. Я сидел там, потому что чувствовал себя твоим убийцей. Я держал твою руку и молил, чтобы ты открыла глаза, хотя знал: когда ты их откроешь, ты увидишь в них человека, который тебя предал.

Я слушала его, и внутри меня всё выгорало. Это была не просто история любви или ненависти. Это была история двух людей, которые уничтожали друг друга, называя это спасением.

– Ты думаешь, те яблоки и те разговоры в палате что-то меняют? – прошептала я, чувствуя, как по щекам текут холодные слезы. – Ты был там, когда я была слабой. Ты был добр ко мне, когда я ничего не могла сделать. Но сейчас я стою на ногах, Зейн. И я не знаю, кто ты для меня: тот, кто держал мои волосы над сугробом – метафорически – или тот, кто подпилил мои коньки.

– Эмма, – он поднял на меня взгляд, в котором была мольба. – Я всё это время пытался искупить. Каждый день этого года.

– Искупить или доделать то, что начала Мираэль? Сделать меня окончательно своей?

Я смотрела на его профиль, на его руки на руле, и понимала, что ненавижу его за правду так же сильно, как люблю за ту ложь, в которой прожила этот год.

– Выходи, Эмма, – проговорил он, и на этот раз в его голосе промелькнула надломленность. – Ты хотела свою жизнь? Вот она. Иди.

Я нажала на ручку, дверь открылась, впуская в салон запах сырого асфальта и дешевого табака от чьего-то балкона. Я сделала шаг на улицу, но в последний момент обернулась. Я замерла, одной ногой стоя на холодном асфальте, а другой всё еще цепляясь за тепло его машины. В голове набатом били его слова о лезвиях, о Мираэль, о той ночи в реанимации.

– Знаешь, что самое страшное, Зейн? – мой голос прозвучал удивительно тихо на фоне шума ветра. – Я ведь действительно верила, что в той больнице мне привиделся ангел. Кто-то, кто выбрал меня просто так, без условий. А это был ты – человек, который сначала подставил мне подножку, а потом плакал над моими разбитыми коленями.

Он не пошевелился, только сильнее вцепился в руль, глядя в пустоту перед собой.

– Ты сказал, что я «веду этот танец», – я горько усмехнулась, вытирая слезы тыльной стороной ладони. – Но ты не дал мне даже музыки. Ты просто выключил свет и ждал, пока я в темноте сама наткнусь на тебя.

Я уже почти закрыла дверь, но рука сама остановилась. Я посмотрела на его напряженную спину, на дорогие запонки, которые тускло блестели в свете салонного фонаря.

– Завтра утром, когда я проснусь, я буду ненавидеть тебя за то, что ты сделал в академии, – прошептала я. – Но сегодня… сегодня мне всё еще кажется, что твоя рука в реанимации – это единственное настоящее, что у меня было за весь этот проклятый год.

Зейн резко повернул голову, в его глазах вспыхнула какая-то дикая, отчаянная надежда, смешанная с болью. Он хотел что-то сказать, его губы разомкнулись, но я не дала ему шанса.

Я захлопнула дверь. Глухой звук удара металла о металл прозвучал как точка в конце длинной и грязной главы.

Я не оборачивалась. Я шла к своему обшарпанному подъезду, чувствуя, как каблуки стучат по трещинам в асфальте. В ушах всё еще стоял гул его мотора. Я ждала, что он сорвется с места и уедет, исчезнет, оставит меня в моей «своей жизни», которую он так любезно мне вернул.

Но когда я зашла в лифт и нажала кнопку своего этажа, я посмотрела в заляпанное зеркало и увидела в окно подъезда, что его машина всё еще стоит там. С включенными фарами. Он не уезжал. Он сидел там, в темноте, и смотрел на мои окна, продолжая свой бесконечный караул, который начался еще в Бернаби.

Глава 7

Лифт со скрипом замер на моем этаже. Я вышла в тускло освещенный коридор, дрожащими пальцами нащупывая ключи в сумочке. Металл бился о металл, руки не слушались, а перед глазами всё еще стоял его измученный взгляд.

Я едва успела вставить ключ в замок и провернуть его, как внизу, в подъезде, с грохотом захлопнулась входная дверь. Тяжелые, быстрые шаги эхом разнеслись по лестничным пролетам. Он не стал ждать лифта.

Я зашла в квартиру, не зажигая свет, и попыталась закрыть дверь, но не успела. Сильная ладонь уперлась в косяк, не давая замку защелкнуться.

– Эмма, – его голос был прерывистым от бега и эмоций.

Зейн толкнул дверь и вошел, заполняя собой крошечную прихожую. В полумраке он казался еще выше, еще опаснее, но та стена холода, которую он выстраивал в машине, окончательно рухнула.

– Уходи, Зейн, – я попятилась назад, пока не уперлась спиной в стену. – Ты всё сказал. Ты признался во всём. Что ты еще хочешь услышать? Что я прощаю тебя за подпиленные лезвия? Не прощаю.

– Я не за прощением пришел, – он сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию до минимума. – Я пришел сказать, что не отпущу тебя к этой «своей жизни», если в ней ты будешь думать, что всё это было лишь манипуляцией.

Он резко схватил мои руки и прижал их к стене по обе стороны от моей головы. Его лицо было в сантиметре от моего.

– Да, я помогал Мираэль, потому что был идиотом и боялся её связей. Да, я показал тебе те фото, зная, что это тебя добьет. Но когда ты упала… Эмма, когда я увидел тебя на том льду, я понял, что, если ты не откроешь глаза, я сам не захочу дышать.

– Ты просто замаливал грехи! – выкрикнула я, пытаясь вырваться, но он держал крепко, не причиняя боли, но и не давая шанса сбежать.

– Сначала – да! – рявкнул он в ответ. – Сначала это была вина. Но ты помнишь, о чем мы говорили в палате, когда ты начала приходить в себя? Ты рассказывала мне, что хочешь увидеть море в Бернаби еще раз. Ты смеялась над моими дурацкими попытками почистить тебе апельсин одной рукой. В те моменты мне было плевать на искупление. Я просто хотел, чтобы этот смех никогда не прекращался.

Он опустил голову, коснувшись своим лбом моего.

– Я не могу изменить то, что я сделал в академии. Я не могу стереть тот день на льду. Но я не позволю тебе уйти, думая, что этот год был ложью. Я любил тебя в Бернаби, когда ты была никем, и я люблю тебя сейчас, когда ты считаешь меня монстром.

Его дыхание обжигало мои губы. Я чувствовала, как моя ярость медленно тает, превращаясь в какую-то отчаянную, ломаную нежность.

– Зачем ты здесь, Зейн? – прошептала я, закрывая глаза. – Ты ведь знаешь, что между нами теперь всегда будет стоять тот лед и те лезвия.

– Знаю, – ответил он, и я почувствовала, как его руки переместились с моих запястий на мои щеки. – Но я буду стоять рядом, пока этот лед не растает. Даже если на это уйдет вся жизнь.

Я стояла, зажатая между его телом и холодной стеной, и чувствовала, как весь мой гнев превращается в изнуряющую усталость. В прихожей пахло дождем, его дорогим парфюмом и чем-то еще – предчувствием неизбежного финала.

– Ты сказал, что не отпустишь, – прошептала я, глядя на то, как судорожно вздымается его грудь. – Но ты уже сделал это в тот день, когда решил, что имеешь право распоряжаться моей болью.