Когда мир остановился. Книга 1

Пауль опустился на стул.

— Почему я их не помню?

— После того как Нэнси не стало, ты...

— Нет.

Голос у Шона и в обычный день заполняет комнату. Сейчас он ударил в стены, и Пауль осёкся на полуслове.

— Не что со мной было, — сказал Шон тише. — Что вы сделали.

— Чарли нашла человека.

— Какого человека?

— Он сказал, что может попробовать. Не стереть, нет. Сделать так, чтобы до части воспоминаний было трудно дотянуться. Обещать ничего не обещал.

Шон смотрит на него поверх экрана, и в чёрной кромке вокруг фотографии отражаются его плечи.

— И вы согласились.

— Я был против.

— Я не об этом спросил.

— Потом согласился.

Шон встал так резко, что кресло на колёсиках откатилось и ударилось в стеллаж. С полки съехала стопка папок и легла набок.

— Ты знал. Про Нэнси, про Чарли. И знал, что я не знаю.

— Знал.

У окна Шон упёрся взглядом в штору. За ней стоит утро, которое дом ещё не пустил внутрь, и по краю ткани уже проступает бледная полоска.

— Пятнадцать лет.

— Да.

Шон обернулся.

— Ты сидел у меня на кухне. Ездил со мной к клиентам. Орал на меня, когда я лез в каждый проект сам. — Голос пошёл вниз и сел. — И всё это время знал, что у меня была дочь.

— Знал.

— А я нет.

На кухне по утреннему расписанию проснулась кофемашина. Сухой треск помола, шипение, потом запах, который дотянулся до кабинета через коридор. Ступня Пауля в носке упёрлась в пол, плечо подалось к двери. На этот звук он каждое утро в этом доме поднимался первым. Он остался сидеть.

Шон вернулся к столу, но не к креслу. Он упёрся ладонями в столешницу, и ноутбук с Нэнси оказался между ними, лицом к Паулю.

— Вы решили, какую часть моей жизни мне можно знать.

— Да.

— Кто вам дал на это право?

— Никто.

Ответ лёг сразу, без запинки, гладкий, как камень, который годами носили в кармане.

— Ты тогда был...

— Не надо. — Шон сильнее налёг на ладони. — Сейчас ты расскажешь, как мне было плохо, и выйдет, что вы были правы.

— Правы мы не были. Причина у нас была. Права не было.

Пальцы Шона на столешнице подобрались и снова легли плоско.

— Причина, — повторил он, будто пробовал слово на вес. — Ладно. Причину я выслушаю. Потом.

Одна его рука оторвалась от стола, и палец повис над двумя датами под фотографией, в сантиметре от стекла.

— Чья это была идея? Её?

— Её.

— Значит, это она...

— Нет.

В голосе Пауля впервые прорезалось что-то жёсткое, старое, из тех лет, когда весь его завод держался на нём одном.

— Она нашла этого человека и пришла с этим ко мне. Я сказал, что это не наше решение. Спорил с ней. Потом согласился. Не вешай всё на Чарли только потому, что её здесь нет, а я есть.

Над окном тихо загудел мотор, и шторы поползли вверх, как каждое утро. Дом начинает день, ни о чём не спрашивая. Серый уличный свет лёг на стол, на руки Шона, на экран, фотография побледнела, и Нэнси тонет в отсвете. Шон развернул ноутбук от окна, пока её лицо снова не проступило.

— Ты был там? Когда это делали?

— Был.

— Значит, участвовал. А потом молчал. Пятнадцать лет.

Теперь свет падает на Пауля целиком. На мятую рубашку, на тяжёлые руки, сцепленные между колен в тугой замок, и видно, как мелко подрагивает в нём большой палец.

— Да.

Шон отнял руки от стола. На светлом дереве остались два влажных отпечатка ладоней, и они медленно тают.

— Ты собирался мне сказать?

— Собирался. Не раз.

— И что?

— Ты выкарабкался. Работал, построил компанию, собрал вокруг себя людей. Перестал разваливаться у меня на глазах. И каждый раз я говорил себе, что не сегодня.

Из горла у Шона вышел короткий сухой звук, похожий на смех, только без воздуха.

— Сначала вы вдвоём решили, что мне нельзя помнить. Потом ты один решил, что мне лучше не знать.

— Да.

— Опять за меня.

— Да.

Каждое его «да» ложится поверх предыдущего, кирпич на кирпич, без единого оправдания в швах, и зацепиться Шону не за что.

— Ты пятнадцать лет вбивал мне, что нельзя строить систему, которая держится на одном человеке.

Пауль разглядывает сцепленные руки.

— И сам стал этим человеком, — сказал он. — Всё лежало у меня одного. Я знаю, как это называется. Сам тебя учил.

Шон потянулся сдвинуть ноутбук в сторону и на краю увеличенного кадра снова увидел маленькую ладонь в своей.

— Она тебя знала?

— Я был ей дедом.

Ладонь Шона соскользнула со столешницы и задела крышку ноутбука. Экран качнулся, фотография дёрнулась вместе с ним. Шон поймал крышку двумя пальцами и держал, пока она не перестала дрожать.

— Ты был ей дедом, — сказал он, не поднимая головы. — Ты её знал. Ты с ней разговаривал.

— Да.

— И за пятнадцать лет ни разу не сказал при мне её имени.

— Ни разу.

Шон выпрямился.

— Чего ты от меня хочешь? Чтобы я понял? Простил?

— Нет.

— Тогда чего?

Руки Пауля расцепились и легли на колени ладонями вниз.

— Отвечать. На всё, что спросишь. Если захочешь знать всё.

— Я пятнадцать лет хочу того, о чём даже не знаю.

Последнее слово сломалось, ушло в хрип. Шон дождался следующего вдоха и заговорил ниже, ровнее, раскладывая каждое слово отдельно.

— Поэтому теперь ты ничего не решаешь за меня. Ни с чего начать, ни сколько сказать, ни что мне полезно слышать. С самого начала. Без короткой версии. И без той, где вы выглядите лучше.

— Такой у меня нет.

Кресло так и стоит у стеллажа, куда его отбросило. Колёсики протарахтели по полу за рукой Шона, и сиденье развернулось не к ноутбуку, а к Паулю. Шон сел так близко, что колени почти сошлись. Экран за его плечом мигнул и потускнел от бездействия. Шон не обернулся, и Нэнси погасла вместе с экраном.

Солнце уже поднялось над крышами напротив, и в кабинете по-утреннему светло.

— Начинай.

Пауль посмотрел ему в лицо.

— Чарли сказала мне, что ты убьёшь себя. Я ей не поверил. Потом увидел тебя. И поверил.

Глава 7

Пауль открыл своим ключом. Квартира с утра стоит закупоренная, и августовская духота встретила его уже в прихожей вместе с запахом подсохшего хлеба.

Чарли сидит в коридоре на полу, спиной к стене, напротив двери в спальню. Ноги вытянуты поперёк прохода, и Паулю пришлось через них переступить. Между ней и дверью стоит поднос. Суп в тарелке затянулся плёнкой, у ломтя хлеба загнулся край.

Пакет из кулинарии зашуршал и осел у стены. Пауль поднял с подноса стакан. Вода согрелась до комнатной, и изнутри по стенкам сидят мелкие пузырьки.

— Когда он ел?

— Позавчера. Полтарелки.

Чарли не подняла головы. Большой палец поворачивает кольцо на безымянном, и кожа под ним натёрта до красного.

Стакан звякнул о поднос. Пауль стукнул в дверь согнутым пальцем, и крашеное дерево отозвалось глухо.

— Шон. Это я.

Чарли подняла ладонь, не глядя на отца, и он замер с рукой у двери. Она слушает, наклонив голову к самому косяку. За дверью что-то тяжело сдвинулось, будто большое тело перекатилось по матрасу к стене, и снова стало тихо. Только тогда ладонь Чарли опустилась, и плечи у неё отпустило.

— Ночью выходил на кухню, — сказала она. — Я услышала кран. Пока встала, он уже повернул ключ.

Пауль протянул ей руку. Чарли повисла на ней, другой ладонью ведя по стене, пока затёкшие колени не разогнулись.

— Врач?

— После больницы приезжал. Психиатр был два раза. Вчера Шон ему не открыл. Тот постоял вот здесь, где ты сейчас, оставил визитку и уехал.

Пауль отступил с этого места на полшага.

— Что он тебе сказал?

— Не оставлять одного. Если заговорит, что хочет умереть, если попробует уйти или совсем перестанет отвечать, звонить сразу. Не ждать.

Визитка торчит уголком из-за рамы зеркала в прихожей, на виду, рядом с телефоном.

— А он отвечает?

— Иногда. И каждый раз, как ответит, мы с тобой решаем подождать до вечера.

— Подождать до вечера не значит бросить.

— Я не говорю, что бросить. Я говорю, что мы это решаем. Каждый день. Только никто не называет это решением.

Ослабленный галстук Пауля поддался одному рывку и, скатанный в рулон, исчез в кармане пиджака, перекинутого через локоть. Ворот рубашки под ним успел промокнуть.

— Ты ему всё-таки позвонила.

— Он будет через десять минут.

— Нет.

Пауль ответил сразу, не дав ей вдохнуть. Чарли наконец посмотрела на него. Веки покраснели по краю и почти не моргают.

— Ты даже не знаешь, что он скажет.

— Знаю, что ты хочешь от него услышать.

— Я хочу услышать, что можно. И чего нельзя.

За дверью опять тихо, и Чарли повернула голову на эту тишину, как на звук.

— Это не наше решение, Чарли. Стирать человеку память нельзя, и для этого мне никто не нужен.

— Я не говорила «стирать».

— А как это называется?

— Не знаю. Пусть он и назовёт.

Поднос качнулся в руках Пауля, ложка съехала к борту тарелки. На кухне суп вместе с плёнкой тяжело шлёпнулся в раковину, и тарелка осталась лежать там же.

— Два месяца ждали, — сказал он с порога кухни. — Почему сегодня?

Пальцы Чарли опять нашли кольцо.

— Потому что вчера он не открыл врачу. Сегодня не открыл тебе. — Чарли сглотнула. — Я одну уже похоронила, пап.

Звонок в прихожей ударил так резко, что она вздрогнула всем телом. Но к двери пошла сразу.

На площадке стоит мужчина в чёрном костюме, слишком плотном для августа, и держит шляпу в опущенной руке. Короткие волосы на висках уже тронула первая седина. Через порог он не шагнул. Сначала он посмотрел на Чарли, потом мимо неё, в глубину коридора, на закрытую дверь. Туда он смотрит дольше, чем на людей.

— Билл Вальц.

Чарли отступила, пропуская его.

— Пауль Чарльз.

Ладонь у Вальца оказалась сухой, несмотря на костюм. Пауль сжал её крепче, чем требовалось. Вальц не ответил на нажим и руки не отнял.

В гостиной кресло первым делом проехало ножками по полу и развернулось к коридору, к двери спальни, и только тогда Чарли в него села. Вальц опустился на край дивана после неё, шляпа легла рядом на подушку. Пауль остался у окна, и пальцы сами нашли шпингалет.

— Не надо, — сказала Чарли. — Я тогда его не услышу.

Он убрал руку.

— Пока вы не решили, — сказал Вальц, — я уберу одно ожидание. Вырезать из памяти кусок я не умею. И не знаю никого, кто умеет.

— Тогда зачем вы здесь?

— Иногда можно сделать так, что человек реже попадает в одно и то же место. Если укрепить другую дорогу, внимание может пойти по ней. Бывает, это держится. Бывает, к вечеру всё возвращается.

Пауль отвернулся от окна.

— Выборочно?

— Не знаю.

— Надолго?

— Не знаю.

Чарли подалась вперёд в кресле, но смолчала.

— У него была тяжёлая травма головы. Вам это помогает или мешает?

— Делает всё менее предсказуемым. Не больше. И это не вместо врачей. Если станет опасно, звоните в скорую, а не мне. Если ему нужен психиатр, я его не заменю.

— Но шанс есть, — сказала Чарли.

— Шанс на что?

Чарли не ответила.

— На то, что какое-то время он будет иначе подходить к части воспоминаний, — сказал Вальц. — Возможно. На то, что я уберу у него из головы дочь и вас, а всё остальное оставлю как было, нет.

Пауль отошёл от окна и сел напротив, близко. Локти упёрлись в колени, и лицо Вальца оказалось на расстоянии вытянутой руки.

— Что вы скажете Шону?

— Правду о том, на что он может согласиться сегодня. Короткая сессия, минут двадцать. Снять напряжение, увести мысли с одного круга. Если повезёт, уснёт. Остановить меня он может в любую секунду.

— А про остальное?

Вальц перевёл взгляд на Чарли. Ответила она.

— Он не согласится нас забыть.

— Значит, на двадцать минут он согласится, — сказал Пауль, — а про остальное его никто не спросит.

— Да, — сказал Вальц. — Согласие отдохнуть не даёт мне права делать так, чтобы ему стало труднее помнить семью. Если вы пойдёте дальше, вы пойдёте без его согласия. Я хочу, чтобы это прозвучало сейчас, а не потом.

— Я понимаю, — сказала Чарли.

Пауль повернулся к дочери всем телом.

— Ты сама взяла с него слово, что он никогда не будет решать за тебя, что тебе знать.

— Взяла. — Она не отвела глаз. — Думаешь, я забыла? Я сижу под этой дверью и только об этом и думаю.

Из спальни донёсся кашель, глухой, сорванный, долгий. Чарли оказалась на ногах прежде, чем он кончился. Пауль только повернул голову. Вальц смотрел не на дверь, а на Чарли. Кашель стих. Она постояла и села обратно, на самый край.

— Я не могу доказать тебе, что он что-то с собой сделает, — сказала она. — Ни сегодня, ни завтра. Я вижу, как он уходит из этой квартиры комната за комнатой. В июне ещё сидел на балконе. В июле перестал заходить на кухню, пока там я. Теперь у него одна комната и ключ. Я выбираю между тем, что мы с ним сделаем, и тем, что он может сделать с собой. Третьего я не вижу.

— Если получится, — сказал Пауль, — когда ты ему скажешь?

— Не знаю. Сначала пусть будет кому говорить.

— Ошибиться мы можем в обе стороны. Одну ошибку потом можно будет попробовать исправить. Другую нет. — Он помолчал. — Правыми нас это не сделает.

Он повернулся к Вальцу.

— Скажет вам уйти, вы уходите.

— Сразу.

— Станет хуже, вы останавливаетесь. Не я, не она. Вы сами.

— Да.

За стеной у соседей пустили воду, и в трубах коротко загудело. Чарли метнулась взглядом к спальне. Гул ушёл вниз по стояку, к чужим этажам, и она обмякла.

— Никакой другой жизни вместо этой, — сказал Пауль. — Ничего, чего с ним не было.

— Только то, что у него есть.

— И сегодняшнее его «да» вы не назовёте согласием на остальное. Ни ему, ни нам.

— Не назову.

Пауль встал. Колени хрустнули, и он переждал, пока отпустит. Из гостиной видна дверь спальни, и он смотрел на неё, когда заговорил снова.

— Если мы это сделаем, это будет и моё решение. Не её одной.

Чарли закрыла глаза.

— Я буду в комнате, — сказал Пауль Вальцу.

— Лучше у двери. Пусть видит, что выход открыт.

На этот раз Пауль не стучал.

— Шон. Открой на минуту. Я привёл человека. Он ничего тебе не обещает. Скажешь ему уйти, он уйдёт.

За дверью долго молчали. Потом прошлёпали босые шаги, и ключ повернулся изнутри. Дверь открылась наполовину. Шон остался за ней и ручку не отпустил.

Он по-прежнему занимает собой весь проём, плечами почти от косяка до косяка. Только футболку эти плечи теперь держат, как вешалка. Ткань, которая весной тянулась на груди, висит складкой, и в вырезе остро выступают ключицы. Щетина отросла в неровную бороду. Из комнаты пахнуло застоявшимся воздухом и несвежим бельём. Взгляд скользнул по Вальцу и вернулся к Паулю.

— Кто?

Даже осипший, голос низкий, только веса в нём нет.

— Билл Вальц. — Вальц не сдвинулся с места. — Меня позвала Чарли. Она говорит, вы почти не спите и всё время возвращаетесь к одному и тому же.

Шон нашёл глазами Чарли в конце коридора. Она не подошла.

— И что вы с этим делаете?

— Могу попробовать помочь вам минут двадцать подержать голову в другом месте. Может быть, уснёте. Может быть, не выйдет.

— Гипноз.

— Да.

Шон перехватил ручку, и Пауль увидел его руки. Такие же большие, только костяшки выступают острее.

— В голове копаться будете?

— Буду спрашивать. Смотреть, куда у вас уходит внимание. Вынуть оттуда я ничего не могу. Не хотите, я уйду сейчас же.

Пауль слышит за спиной частое дыхание Чарли. Оно оборвалось.

— Ты ему веришь? — спросил Шон.

— Нет. Но он пока не пообещал тебе ничего, чего не может.

— Утешил.

В углу рта у Шона мелькнуло что-то прежнее и пропало. Пальцы на ручке разжались.

— Двадцать минут.

— Можно и меньше, — сказал Вальц. — Скажете, и закончим.

Шон отступил вглубь и оставил дверь открытой.

Вальц вошёл первым. Пауль встал на пороге, привалившись плечом к косяку. Чарли осталась в конце коридора, там, откуда Шон не мог её видеть.

В спальне сумрачно от задёрнутых штор. Воздух стоит такой, что окно здесь, похоже, не открывали неделю. Одна половина кровати смята к стене, простыня скрутилась жгутом. Другая, ближняя к двери, почти гладкая, и на тумбочке с той стороны корешком вверх лежит раскрытая книга Чарли.

Стул от письменного стола переехал в руках Вальца не к изножью, а сбоку от кровати, туда, откуда Шону не придётся смотреть ему в лицо. Вальц сел, ладони легли на колени и больше не двигались.

— Глаза можно не закрывать.

Шон опустился на край матраса, на своей половине.

— Где вы сейчас?

— Дома.

— В какой комнате?

— В спальне.

Вальц спрашивает негромко и после каждого ответа ждёт, пока слово уляжется.

— Кто здесь, кроме вас?

Шон посмотрел на дверь.

— Вы. Пауль.

Пауль не обернулся. За спиной, в коридоре, по обоям коротко прошуршала ладонь и замерла. Вальц не стал поправлять.

— Пол под ногами чувствуете?

Шон пошевелил пальцами босых ног на ковре.

— Тёплый.

— Хорошо. Захотите закончить, скажите. — Вальц подождал, пока пальцы на ковре успокоятся. — Теперь возьмите что-нибудь с работы. До весны. Одну задачу, которую вы довели до конца.

— Зачем?

— Посмотреть, сможете ли вы пройти одну дорожку до конца и никуда не свернуть.

Шон провёл ладонями по джинсам, от колен к бёдрам, и оставил их там.

— Упаковочный цех, — сказал он. — Клиент ставил людей в конец линии, туда, где копились коробки. Добавлял и добавлял.

— Что вы сделали?

— Пошёл смотреть, где начинается. Начиналось у термоусадки. Одна машина на две линии.

Голос выровнялся и опустился, в нём проступила прежняя тяжесть. Этот цех Пауль помнит. Горячий воздух от туннеля и Шона, который полчаса простоял у машины молча и только смотрел.

— Кто был с вами? — спросил Вальц.

— Пауль.

Шон сказал это, не глядя на дверь.

— Что он делал?

— Мешал. — Шон чуть повёл плечом. — Заставлял объяснять, почему я прав. Три раза подряд. Потом сказал, что начальник цеха такой отчёт читать не станет.

— И?

— Отчёт забрала Чарли.

Пауль невольно оглянулся. Чарли стоит, прижав руку с кольцом к груди.

— Что она сделала?

— Вычеркнула полстраницы. Сказала, у человека на линии нет времени переводить меня на человеческий. — Шон замолчал. Пальцы на бёдрах впились в джинсы. — Она тогда уже носила Нэнси. Живот упирался в край стола, и она писала боком.

Пауль оторвал плечо от косяка.

Вальц заговорил мягче, но не быстрее.

— Вернёмся раньше. До отчёта. Вы в цеху, у машины. Что вы слышите?

— Шипит. — Шон помедлил. — Плёнка трещит, когда садится на коробку.

Правая рука поднялась сама, и подушечки пальцев пошли по воздуху вдоль невидимого шва, туда и обратно, приглаживая плёнку, которой здесь нет.

— Пауль рядом?

— Рядом. Молчит.

— Что вы ему говорите?

— Что чинят не там.

Рука так и осталась на весу.

— Хорошо, — сказал Вальц. — Побудьте там.

Большой палец Шона медленно прошёл по основанию указательного, по мягкому месту у ладони.

— Потом она держалась вот здесь.

Вальц перестал спрашивать. Шон смотрит на ладонь. Пальцы правой руки сомкнулись. В кулаке ничего нет.

— Шон, — сказал Вальц. — Посмотрите на меня.

Шон не поднял головы.

— Мы заканчиваем.

— Если бы я держал…

— Шон. Сегодня восьмое августа. Вы дома, в спальне.

Дыхание у Шона сбилось и пошло рывками сквозь зубы. Пауль шагнул в комнату. Вальц, не оборачиваясь, поднял ладонь, и Пауль остановился посреди шага.

— Ноги на полу, Шон.

— Она выскользнула.

Кулак разжался и тут же сжался снова.

— Я слышу. Смотрите на пол.

— Машина…

— Здесь нет машины. Здесь ковёр и кровать.

Кулак ещё держит пустоту. Потом Шон моргнул, и ещё раз. Пятки упёрлись в пол и сбили ковёр складкой. Взгляд прошёл по комнате и остановился на Вальце.

— Всё, — сказал Вальц. — На сегодня всё.

Шон провёл ладонью по лицу, сверху вниз, и ладонь осталась мокрой.

— Ничего вы не сделали.

— Сделал достаточно, чтобы остановиться.

— Я её всё равно вижу.

— Знаю. Поэтому дальше сегодня не пойдём.

Шон закрыл глаза.

— Воды.

Пауль вышел, не дожидаясь второй просьбы. На кухне он открыл кран и держал пальцы под струёй, пока вода из тёплой не стала холодной. Стакан Шон принял обеими руками. Половина ушла за несколько глотков, тяжело, с остановками, а остаток он держит в ладонях и не отдаёт.

Вальц вышел первым. Чарли отступила к стене, пропуская его. Смотрит она ему в лицо, а не в комнату. Пауль притворил дверь спальни, оставив щель в ладонь.

— Ну? — спросила Чарли.

Вальц ответил только в гостиной, встав так, чтобы видеть щель в двери.

— Он смог уйти в работу. И несколько минут я его там удерживал.

— Значит, получается.

— Значит, иногда направление сдвигается. Больше я пока ничего не знаю.

Пауль сел на диван.

— Семья никуда не делась.

— Никуда.

— Вы увели его в цех, а он оттуда вернулся к ним.

— Дважды. Разными дорогами.

Чарли сидит лицом к щели в двери спальни.

— Через меня, — сказала она.

— Через вас. Потом через его же руку. — Вальц помолчал. — С семьёй у него связано почти всё.

— А если продолжать?

— Можно чаще укреплять дороги, где семьи нет. Работу. То, что было рядом с семьёй, но не про неё. И не заходить туда, куда мы сегодня зашли. Возможно, к части воспоминаний ему станет труднее добираться. Насколько и надолго, не знаю.

Из спальни коротко звякнуло стекло о дерево. Шон поставил стакан на тумбочку.

— И он их забудет? — спросила Чарли.

— Нет, — сказал Пауль раньше Вальца и повернулся к нему. — Правильно?

— Правильно. Они останутся. Попасть к ним станет труднее. Если вообще что-то получится.

Чарли подтянула ноги в кресло и обхватила колени.

— Что их возвращает?

— Всё, что с ними слишком тесно связано. Место. Вещь. Запах. То, что руки делают сами. Человек.

На слове «человек» Чарли накрыла левую руку правой, и кольцо ушло под пальцы.

— Она, — сказал Пауль.

Вальц повернулся к Чарли.

— Судя по тому, что я сегодня видел, вы для него одна из самых сильных живых зацепок, — сказал он. — Но после одного раза я не скажу «точно».

Из спальни, через щель, донёсся голос, низкий и осипший.

— Чарли?

Пауль не заметил, когда она встала. Она уже у двери, и пальцы лежат на ручке. Кольцо тихо стукнуло о металл.

— Ты здесь? — спросил Шон.

Чарли нажала на ручку. Дверь слегка подалась, щель стала шире, и в ней показался гладкий край кровати, с её стороны.

Кольцо снова коснулось металла. Чарли остановилась.

Ручка медленно поднялась под её ладонью и встала на место.

— Я здесь, — сказала она в щель.

И осталась в коридоре.

Шон сидит на кухне и ест.

Чарли остановилась в дверях и дальше не пошла. Яичница на тарелке наполовину съедена, вилка ходит медленно, с долгими остановками, но ходит. Футболка на нём чистая и висит на плечах свободнее, чем весной. Волосы ещё влажные после душа. В июле он перестал заходить на кухню, если там была она. Чарли стоит в двух шагах. Он сидит, и вилка снова опускается к тарелке.

Пауль сидит напротив, с телефоном у самых глаз, и делает вид, что читает.

— Пауль, — сказал Шон, не поднимая головы. — Среда же. Тебе на завод не надо?

— Надо.

— А сидишь.

— Там есть люди. Им за это платят.

Вилка остановилась. Шон смотрит на Пауля, и в лице у него проступает что-то медленное, узнающее.

— Это ты мне говорил. Когда я лез во всё сам.

— Говорил.

— Хоть что-то, значит, запомнил.

Пауль опустил телефон на стол экраном вниз. Пальцы остались лежать на корпусе.

Шон повернулся за солонкой и только тогда увидел Чарли в дверях. Рука с солонкой замерла на полпути.

— Чарли.

Она держится за косяк. Под пальцами краска облупилась, ещё прошлой зимой.

— Привет, — сказала она.

Шон смотрит на неё, и видно, как он подбирает её по частям, неторопливо, как подбирают нужный ключ на большой связке.

— Ты мне когда-то отчёты правила, — сказал он. — Для того цеха, у упаковщиков. Полстраницы вычеркнула.

— Вычеркнула.

— Правильно сделала. Их там никто бы не дочитал.

Он посолил яичницу. Чарли знает, что было дальше в том отчёте и за тем столом. Она писала тогда боком, потому что живот упирался в край. Шон отложил солонку и снова взялся за вилку. До живота и края стола он так и не дошёл.

Ладонь сама легла Чарли на живот, плоский почти три года. Чарли убрала её и сунула в карман.

— И спасибо, — сказал Шон. — Что ты тут эти дни. Пауль один бы со мной не справился.