Когда мир остановился. Книга 1

Через два дня между чашками чая лежит развёрнутая бумажная салфетка с синим штампом мастерской, а на ней два кольца. Шон принёс их в нагрудном кармане куртки и выложил на стол, как выкладывают сдачу. Чай ещё парит. Синяк на скуле успел пожелтеть по краям.

Кольца одинаковые, гладкие, матовые. Одно заметно шире другого.

— Всё-таки кузнец, — сказала Чарли.

— Ювелир. Сказал, мерить надо по костяшке, а не по пальцу. Иначе не налезет.

Чарли подцепила меньшее кольцо ногтем и подбросила на ладони, как монету.

— А мой размер откуда?

— Ниткой. Ты спала.

— Это незаконно.

— Мне можно. Я без государства.

Шон берёт её руку. Кольцо идёт по пальцу легко и садится у основания, ровно там, где лежала нитка. Чарли разводит пальцы, сводит, поворачивает руку к лампе.

— Сидит.

— Ещё можешь передумать.

— Насчёт кольца?

— Насчёт всего.

Чарли опустила руку на стол.

— Ты серьёзно?

— Да.

— Тогда давай свою.

Широкое кольцо на первой фаланге идёт свободно, потом упирается в костяшку и встаёт. Чарли крутит его, давит большим пальцем, крутит снова. Шон терпит. Кольцо переваливает через бугор рывком и садится на место, плотно, у самого основания.

— Снимать будешь с мылом, — сказала Чарли.

— Не собираюсь.

Она не отпускает его руку. Большой палец лежит на костяшке над кольцом, на свежей розовой коже, затянувшейся после понедельника.

— Сколько раз она ломалась?

— Два. Давно.

За стеной у соседей забубнил телевизор, кто-то прибавил звук и тут же убавил.

— Позавчера ты сказал, что если с тобой что-нибудь случится, я тебе по бумагам никто.

— Сказал.

— Бумаги мы напишем. А с этим что?

Палец легко нажал на костяшку.

— С этим всё нормально. Это синяки.

— В вашем зале есть старик. Седой, в синем свитере, сидит у двери с секундомером.

— Ну.

Старика Шон знает. Тридцать лет на ринге. Секундомер висит на шнурке, и он нажимает на кнопку каждые три минуты, даже когда в зале никто не работает.

— Он со мной знакомится каждый раз, когда я прихожу, — сказала Чарли. — Каждый раз спрашивает, как меня зовут, и каждый раз страшно рад.

Шон крутит кольцо большим пальцем, и оно не поддаётся.

— Я не хочу, чтобы наш ребёнок знакомился с тобой каждый раз.

Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, и по трубам прошла дрожь.

— Раньше это было твоё дело, — говорит Чарли. — В основном твоё. Я всё равно сидела в зале и считала раунды. А через три месяца, если ты выпадешь на неделю, на год или совсем, это будет не только твоя неделя.

— Ты хочешь, чтобы я ушёл из бокса.

— Я этого не сказала.

— Звучит именно так.

Чарли отпустила его руку. Ладони легли ей на живот, обе, и пальцы на нём вдруг дрогнули.

— Толкается, — сказала она тем же голосом. — Тоже слушает. Я сказала, сколько это стоит мне. А что с этим делать, решаешь ты.

— А сама ты чего хочешь?

— Чтобы ты был. Целиком. Каждый вечер, вот на этой кухне. Это я хочу. Это не приказ.

— А если я решу неправильно?

Ладони у Чарли на животе лежат спокойно.

— Тогда это будет твоё неправильно. Не моё.

Шон отвернулся к окну. Снег идёт всё так же, наискось, через фонарь. Кольцо на пальце сидит плотно, и костяшка над ним выпирает ещё сильнее.

Ближе к ночи на полу гостиной лежит развёрнутая газета, страница объявлений о работе. Шон стоит над ней на коленях и обводит. Охрана в ночной клуб, рост от метра восьмидесяти пяти. Инструктор в спортивный клуб. Грузчики на склад, ночная смена. Охрана в банк, опыт приветствуется. Ручка тонет в кулаке, и рамки выходят кривыми.

Чарли лежит на диване, ноги на подлокотнике, книга на животе. Страница та же, что десять минут назад.

Шон дотянулся до телефона и набрал номер клуба. Мужчина на том конце спросил рост, вес и судимость, выслушал и сказал, что выходить можно в пятницу. Имя записал в самом конце, по буквам, с ошибкой.

Шон положил трубку и зачеркнул первое объявление. Потом второе. Над третьим ручка зависла.

— Им всем нужно одно и то же, — говорит Чарли с дивана. — Твои плечи.

— Плечи у меня есть.

— А что ещё он спросил?

— Судимость.

Чарли закрыла книгу на пальце.

— Плечи и чистая биография. Везде тот же ринг, только без канатов.

— Другого я не умею.

Чарли поднимается с дивана в два приёма, сначала садится, потом встаёт. Из книги она вынимает закладку. Тот самый лист в клетку, сложенный вдвое. Лист ложится на газету, поверх объявлений, и закрывает их почти целиком.

— Позавчерашний, — сказала она. — Папа рассказал историю и забыл. Ты три часа искал, где двое не сказали друг другу одного слова. На Рождество он ругал поставщика, и ты спросил, в какой день ещё можно было всё спасти. Про кладовщика, который таскал со склада, ты спросил не кто он, а почему таскать было удобно. А когда папа сказал, что на нём держится весь завод, ты ответил, что тогда это плохой завод. Он тебе это неделю припоминал.

Ноготь снова стучит под той же строкой. «Мастер знал в среду».

— Все ищут, кто виноват, — говорит Чарли. — А ты ищешь место, где одна ошибка перестаёт быть одной.

— Это не работа. Это я просто лезу.

— Я не сказала работа.

— А что?

Шон сидит на пятках над газетой, и колени упираются в её край.

— Привычка, — сказала Чарли. — Может, полезная. Я не знаю. И ты не знаешь.

— Тогда надо проверить. Нужна задача, где ответа не знаешь ни ты, ни я. Настоящая. И человек, который не станет подыгрывать.

— Папа подыгрывать не станет.

Шон ведёт пальцем по стрелкам, от фамилий к слову «Вернули».

— Работу я у него просить не буду.

— А ты и не проси работу.

— Задачу.

Шон сложил газету объявлениями внутрь. Лист в клетку он оставил сверху.

Назавтра Пауль слушает его и подписывает бумаги. Кабинет на втором этаже заводоуправления смотрит окнами во двор, где под снегом стоят штабеля поддонов. Дверь в приёмную открыта. Там трещит факс, выползает лист, секретарь отрывает его, и тут же звонит телефон. Стопка бумаг перед Паулем убывает, ручка ходит по ним ровно и ни разу не сбивается.

Шон договорил. Ручка остановилась.

— Это Чарли придумала?

— Чарли сказала, что я лезу в чужие дела. Придумал я.

— Уже похоже на правду.

— Дай мне одну. Настоящую. Такую, где ты сам не знаешь ответа.

Пауль махнул ручкой на открытую дверь, за которой в приёмной на стульях ждут двое с папками.

— Задачи, где я знаю ответ, я раздаю каждый день. Вон той очереди.

Он выдвинул ящик, перебрал папки и вынул тонкую, с жёлтым ярлыком.

— Письмо от поставщика. Пришло в начале февраля. Предупреждают, что с марта у них другой производитель сырья. Секретарь зарегистрировала, отдала в снабжение, снабжение подшило. Ко мне оно попало вчера.

— Кто нарушил?

— Опять никто. Ко мне идёт всё, где сумма больше пяти тысяч. Тут суммы нет. Тут одни слова.

Шон берёт письмо. Полстраницы сухих фраз, подпись, печать, и в середине одна строка про смену производителя исходного материала, без всяких цифр.

— Пусть всё от поставщиков идёт сразу к тебе.

— Сорок писем в день. Я их буду читать, а это кто подпишет? — Пауль хлопнул ладонью по стопке.

— Тогда пусть секретарь помечает важные.

— Она и пометила. По правилу. Важное у нас то, где сумма.

В приёмной снова звонит телефон. Секретарь отвечает, что Пауль занят, и обещает перезвонить.

— Сколько это стоит, тут неважно, — сказал Шон. — Важно, кому из-за этого придётся у себя что-то менять. Такие письма пусть идут не к тебе, а сразу к нему.

Он вынул из кармана лист в клетку, перевернул и записал на обороте, крупно, буквами с наклоном назад. «Не сумма. Кому менять».

— К кому?

— К тому, кто отвечает за сырьё на линии.

Пауль развернул кресло к окну, ко двору с поддонами.

— А кто у меня отвечает за сырьё на линии?

— Не знаю.

— Я тоже не уверен. Трое скажут, что они. А четвёртый скажет, что никто, и будет ближе всех к правде.

Он повернулся обратно.

— Ладно. Допустим, нашёл. А как я узнаю, что твоё правило работает? Читать все сорок писем, чтобы убедиться, что мне не надо их читать?

Шон переводит взгляд со стопки на письмо в руке, с письма на факс за дверью, который снова тянет из себя бумагу.

— Раз в неделю бери пять писем, которые до тебя не дошли. Наугад. Если среди них найдётся такое же, значит, правило дырявое.

Пауль записал что-то на краю листа, коротко, в два слова. Шону их не видно.

— На бумаге складно, — сказал Пауль. — В следующий четверг в шесть утра будь у проходной.

— Зачем?

— Пересменка. Посмотришь, что стало с этим письмом внизу.

В четверг без десяти шесть в цеху ещё горит ночное освещение, редкое и жёлтое. Гул стоит ровный и густой, его чувствуешь подошвами раньше, чем ушами. Пахнет горячим маслом и железной стружкой. У третьей линии мигает жёлтая лампа. Возле железного столика у колонны ночной мастер, небритый, в расстёгнутой куртке, сдаёт смену дневному. Говорят оба сразу, вполголоса, и каждый смотрит в журнал, а не на другого.

— Стой здесь, — сказал Пауль. — Смотри. Не лезь.

Пресс на третьей линии встал. Оператор, парень в наушниках, хлопнул ладонью по кнопке, подкрутил что-то ключом, и пресс пошёл снова. Через двадцать минут он встал опять. Парень опять хлопнул по кнопке.

Шон считает. За час три остановки, каждая минуты на четыре. Механик всё это время пьёт чай в стеклянной будке у ворот, и Шону видно, как он дует на кружку.

— Пусть зовут механика после первой остановки, — сказал Шон.

Дневной мастер обернулся. Лицо помятое, глаза красные с недосыпа.

— А откуда я в первый раз знаю, что их будет три? Может, одна. Может, мальчишка недотянул.

— А во второй?

— Во второй я уже думаю, как это записать.

Шон подошёл к столику. В журнале за ночь четыре короткие остановки, и записаны они по-разному. «Настройка». «Проверка». «Подрегулировал». Четвёртая без слова, только время и прочерк.

— Почему пишете по-разному?

Мастер ткнул карандашом в стену. Там висит график простоев по сменам, и над ночной сменой красная линия уже подбирается к верхнему краю.

— С меня спрашивают минуты. Как я их назову, никому не интересно. А позову механика, это уже простой, настоящий, его в график.

Шон оглянулся на Пауля. Пауль пьёт кофе из бумажного стаканчика и смотрит на пресс.

— Значит, правило звать раньше не сработает, — сказал Шон.

— Почему?

— Потому что за ранний звонок он платит минутами. Позвал механика, получил красную линию.

Мастер перестал листать журнал.

— Сначала надо развести две вещи, — сказал Шон. — Сказать, что пресс барахлит, и отвечать за простой. Пока это одно и то же, все будут тянуть до последнего.

— Это решение? — спросил Пауль.

— Это место, где копать.

Шон снова наклонился над журналом и полистал назад. До понедельника страницы чистые, по одной остановке за смену, не больше.

— Сырьё когда поменяли?

— С понедельника новая партия, — сказал мастер. — А что?

— Не знаю.

Пауль допил кофе и смял стаканчик в кулаке.

— Может, сырьё. Может, нож сточился. Может, парень ночью недотянул. Ты не знаешь.

— Не знаю.

— Хорошо. Запомни, как это.

Во дворе ещё темно. Снег под ногами смёрзся и хрустит, над проходной горит одинокая лампа, и пар от дыхания встаёт перед лицом и сразу уходит в сторону, по ветру. Шон вынул из кармана лист в клетку. На обороте почти всё, что он писал в кабинете, перечёркнуто.

— Жалко? — спросил Пауль.

— Чего?

— Красивый был ответ.

— Немного.

Пауль идёт, засунув руки в карманы пальто.

— Я однажды полгода держался за красивое решение. Полцеха под него переставил. Потом три месяца переставлял обратно. Красивое легко защищать. Его и защищаешь вместо дела.

Шон сложил лист пополам и сунул в карман.

— Значит, получилось?

— Нет. Ты научился задавать вопрос на шаг дальше. Для профессии мало.

— Дашь ещё?

— Дам.

У проходной Пауль остановился и полез за пропуском.

— Сколько? — спросил Шон.

— Пока не надоест кому-нибудь из нас.

— Это учёба?

— Это проверка. И Чарли не рассказывай, что получилось. Ещё не получилось.

В первых числах марта Шон пришёл в зал за час до Дэвида.

Там холодно, отопление включают к девяти. Пахнет канифолью, старым потом и кожей. Старик в синем свитере уже сидит на стуле у двери, секундомер на шнурке. Шон поздоровался. Старик ответил ему вежливо, как незнакомому, и нажал на кнопку.

В раздевалке Шон долго мылит палец над раковиной. Кольцо идёт через костяшку туго, обдирая кожу, и сходит рывком. На пальце остаётся красная вмятина. Кольцо легло во внутренний карман сумки, и молния застегнулась до конца.

Бинт ложится восьмёркой, через запястье, через костяшки, ещё раз через запястье. Мешок принял первый удар с глухим выдохом и ушёл назад на цепи. Шон работает ровно и тяжело, без комбинаций, минут десять, пока футболка под рёбрами не прилипает к телу.

Дэвид появился в дверях с сумкой через плечо и шапкой в руке. На шапке тает снег.

— Ты чего без меня разогреваешься? Совесть замучила?

Шон ударил ещё раз. Мешок качнулся и вернулся к нему.

— Сегодня без спарринга.

— Боишься?

— Нет.

— Тогда скучно.

Шон зубами отодрал липучку и стряхнул перчатку на скамью.

— Я ухожу с соревнований.

Сумка у Дэвида съехала с плеча на пол. Шапку он так и держит в руке, и с неё капает.

— С каких?

— Со всех. И тяжёлых спаррингов больше не будет. Мешок и лапы.

— Подожди.

Дэвид обогнул ринг и сел на скамью рядом с перчаткой. Между витками бинта, у основания безымянного пальца, у Шона краснеет вмятина.

— Чарли сказала?

— Нет.

— Пауль?

— Нет.

Дэвид бросил шапку рядом с собой.

— Тогда кто тебя так приложил?

— Никто. Сам посчитал.

— Ты три года жил от турнира до турнира.

— Знаю.

Ринг стоит пустой. Канаты в дальнем углу провисли, как провисали всегда. У стены напротив двое работают на лапах, и тренер негромко считает удары. Старик у двери нажимает на кнопку секундомера.

— И что остаётся? — спросил Дэвид.

— Зал. Мешок. Бег.

— Ты ненавидишь бег.

— Буду ненавидеть чаще.

Дэвид засмеялся.

— А жить на что? В охрану пойдёшь?

— Звонил. Взяли бы.

— И?

— Им нужны плечи. Хочу проверить, нужно ли кому-нибудь остальное.

Шон постучал забинтованным пальцем себе по виску.

— Это у тебя как раз самое битое, — сказал Дэвид.

Шон засмеялся первым, Дэвид следом. Смех у Дэвида кончился раньше.

— Ты уверен?

— В одном уверен. Не хочу, чтобы мой ребёнок каждый раз со мной заново знакомился.

Дэвид оглянулся на старика у двери.

— А в остальном?

— Нет. Поэтому и проверяю.

Шон натянул перчатку и протянул Дэвиду лапы.

— Держи.

— Без спарринга, ты сказал.

— Это лапы.

— Уже жалею, что пришёл.

Дэвид надел лапы и поставил их на уровень груди. Первый удар лёг точно в центр, и хлопок обошёл холодный зал по стенам и вернулся.

На следующий вечер Шон выложил на кухонный стол лист, сложенный вчетверо. Адрес, фамилия, время. Почерк Пауля, крупный, прямой, без всякого наклона.

Чарли читает, сидя боком к столу. Лампа над столом горит вполсилы, одна лампочка в ней перегорела ещё в январе. Чай в её кружке давно остыл.

— Кто это?

— Упаковка. Что у них не так, Пауль не сказал. Сказал только, что меня выслушают.

— И всё?

— Остальное сам.

Шон снял куртку и повесил на спинку стула. Снег на плечах куртки тает и темнеет пятнами.

— И что ты им скажешь, кто ты? — спросила Чарли.

— Что посмотрю, где у них течёт. Время, деньги, ошибки. Найду, откуда течёт. Если смогу, заткну.

— Сантехник.

— Примерно.

Чарли смотрит на его руку. Кольцо снова на месте, и кожа вокруг него ещё красная от мыла.

— Боишься?

— Да.

— Наконец-то.

— Что наконец-то?

Чарли подвинула к нему лист с адресом.

— Неделю ты приходил домой и объяснял мне, как устроен папин завод. А сегодня не знаешь.

Шон сел напротив.

— Завтра узнаю, станет ли за это платить человек, который видит меня первый раз, — сказал он.

— Хорошо, что не я. Я бы заплатила.

— Поэтому и не ты.

Шон положил лист с адресом рядом с ключами. На батарее под окном сохнут бинты после утреннего мешка.

Стеклянная дверь с белыми буквами «Софт Пэкинг» ходит туго, и Шон придерживает её плечом, пока она не встаёт на место. В приёмной пахнет клеем и мокрым картоном. Снизу, через пол, идёт ровный стук, будто под ногами работает огромная швейная машинка. Вдоль стены стоят образцы, коробки всех размеров, пустые, с чужими логотипами на боках. С ботинок Шона на резиновый коврик уже натекла серая мартовская каша.

Потолок здесь низкий. Шон стоит, слегка пригнув голову, хотя до плафона ещё остаётся ладонь.

Девушка за стойкой дописала строку в журнал, поставила точку и отъехала на стуле назад, чтобы увидеть его лицо целиком.

— Вы от какой фирмы?

— Ни от какой.

Голос у Шона низкий, и в тесной приёмной даже тихие слова ложатся на стойку тяжело. Девушка подобрала ручку, которую только что положила.

— Тогда к кому?

Шон достал из внутреннего кармана лист, сложенный вчетверо. Сгибы на нём протёрлись и побелели. Адрес, время и фамилия «Ланге», почерком Пауля, крупным и прямым.

— К мистеру Ланге. Меня обещали выслушать.

Девушка сняла трубку внутреннего телефона. Пока идут гудки, она разглядывает лужицы под его ботинками.

— Выслушать не значит ждать, — сказала она, прикрыв трубку ладонью.

— Я знаю.

Мистер Ланге вышел через несколько минут из боковой двери, сухой, седой, в вязаной жилетке, с очками на шнурке. Он оглядывает Шона снизу вверх, как оглядывают высокий штабель, прикидывая, устоит ли.

— Деккер? Чарльз предупредил, что вы задаёте неудобные вопросы. Задавайте быстро, в двенадцать у меня машина.

— Тогда первый. Что вас злит?

Ланге придержал для него дверь.

— Пойдёмте. Покажу.

Кабинет у Ланге узкий, окно выходит на погрузочную рампу, где грузчик в оранжевом жилете гоняет тележку между лужами. На столе три папки. Ланге выкладывает их одну за другой и каждую пришлёпывает ладонью.

— Это ушло клиенту во вторник. Это клиент вернул в среду. А это вернул вчера.

Копии в папках папиросной тонкости, по краю каждой тянется серая полоса тонера. Заказ, лист комплектации, карточка поставщика, накладная. Шон ведёт пальцем по колонке поставщиков и на трёх страницах подряд читает три разных имени. «Норт-Ист Пэкиджинг». «Нортист». «Н-Э Пак». Код на третьей странице расходится с первой в одной цифре.

— Кто это заполняет?

— Кто свободен.

— А цифры откуда?

— Кто где найдёт. В компьютере, в старых папках, в голове.

Ланге снял очки, и они повисли на шнурке на груди.

— Кто проверяет?

— В конце смотрит тот, кто собирает пакет.

— Смотрит или проверяет?

Ланге покрутил очки за шнурок.

— Вы ко всем словам так цепляетесь?

— К тем, за которыми может ничего не стоять.

Ланге задвинул верхнюю папку под две другие.

— Хотите посмотреть, стоит там что-нибудь или нет?

Стол Веры стоит у стеклянной перегородки, и сквозь стекло внизу виден цех. По ленте ползут плоские листы картона, машина складывает их в коробки и сбрасывает в стопку, ровно, раз в секунду. На краю стола лежит пропуск с именем «Вера». Папки поднимаются вокруг неё в три башни, в горшке на подоконнике растёт кактус, и на его иглы насажены скрепки.

Вере хватило одного взгляда на Шона и одного на Ланге.

— Вы будете меня улучшать?

— Я буду смотреть, — сказал Шон.

— Смотрите. Только руками не трогайте.

Свободного стула нет. Шон садится на коробку с образцами, сначала проверив её ладонью, и колени упираются в край её стола.

Вера раскрыла свежую папку. Клиент прислал три позиции, и под каждую нужен поставщик. Пальцы у Веры бегут по клавишам, и одна и та же строчка кочует из заказа в лист комплектации, из листа в накладную, каждый раз в другом виде. Заказу нужен адрес целиком, листу хватает номера склада, накладная требует код. Палец замирает над клавишей. Вера вытягивает из нижней башни старую папку, не глядя, будто знает её место на ощупь, и ведёт карандашом по строкам. Потом звонит на склад и повторяет в трубку код, по цифре, дважды. Потом кричит через перегородку.

— Норт-Ист у нас сейчас какой? Старый или с Ривер-стрит?

Из-за перегородки отвечают, что вроде новый.

— Вроде, — повторила Вера и вбила новый.

Первые полчаса Шон записывает идеи. Потом идеи кончаются, и он записывает только места, где у Веры останавливается палец.

— Сколько из этого вы держите в голове? — спросил он.

— Всё, чего не держит база.

— Мистер Ланге говорит, что в конце проверяют.

— Проверяю я. Когда успеваю.

Вера захлопнула папку и потянулась за следующей. В блокноте у Шона половина страницы зачёркнута, и почерк на ней заваливается назад сильнее обычного.

— Покажите ещё одну. С начала и до конца.

В кабинете Ланге уже ждёт, постукивая дужкой очков по столу.

— Ну? Во что мне встанет заменить всё это одной программой?

— Не знаю. И не советую.

— Тогда зачем вы пришли?

— Найти, где у вас течёт сильнее всего.

Ланге показал очками на стул. Шон сел, и стул под ним ответил коротким треском.

— Вера трижды набивает одно и то же, — сказал Шон. — Адрес, код, склад. Они не меняются от заказа к заказу. А остальное время она ищет, где они разошлись. Всё прочее я бы пока не трогал. Взять один тип заказа и одну пачку бумаг. Сначала засечь, сколько это занимает сейчас и сколько потом возвращается. Потом сделать так, чтобы постоянное вбивалось один раз.

— А если быстрее не станет?

— Тогда на этом всё.

— Сколько?

Это первый вопрос за день, на который у Шона нет даже плохой заготовки. За окном грузчик загнал тележку на рампу, и колёса громыхнули по железу.

— Скажу завтра. Письменно.

— Одной страницей, — сказал Ланге. — Длинного я не читаю.

Ночью на кухне страниц выходит две. Шон пишет, зачёркивает, пишет снова, и лампа над столом горит вполсилы, одной лампочкой из двух. Чарли сидит напротив, боком к столу, потому что живот уже упирается в край, и читает через его руку.

— Дай сюда.

Она забирает листы и его карандаш. Карандаш ходит по строчкам быстро, без раздумий, и половина второй страницы уходит под косые линии.

— Это обоснование, — сказал Шон.

— Это ты сам себя уговариваешь. Три раза одно и то же, только каждый раз длиннее. Он это не дочитает.

— А цена?

— Цену ты не написал.

Шон взял карандаш обратно и держит его над пустым низом страницы.

— Не знаю, сколько просить.

— Проси столько, чтобы тебе было не стыдно, если не получится.

Шон дописал внизу три строчки. Часть сейчас. Остальное после результата. Нет результата, нет остального.

Утром Ланге читает страницу стоя, за минуту, и вычёркивает в сроке одну цифру.

— Две недели, не три. Если Вера не станет делать ту же стопку быстрее и если я не начну видеть ошибки раньше клиента, расходимся. Половину вперёд?

— Треть.

Ланге вписал на полях «1/3» и обвёл.

— Треть. Тогда первым делом засеките, как у нас сейчас.

До вечера Шон ничего не меняет. Вера берёт обычную стопку заказов, пишет на листе время начала и работает как всегда. Шон сидит рядом на той же коробке и отмечает остановки, возвраты к старым папкам, звонки на склад и места, где уже перенесённое приходится исправлять. Карандаш в его руке выводит тонкую, бледную линию, почти без нажима. Дважды у Шона на языке оказывается нужный код, и дважды он его проглатывает.

Последнюю папку Вера сама отнесла на проверку, вернулась, вписала время окончания, подчеркнула его двумя чертами и отдала лист Шону.

— Это чтобы вы потом не врали.

— Себе в первую очередь.

Через два дня в дальнем углу офиса, у принтера, появился Пит. Худой, быстрый, с временным пропуском, на котором имя написано маркером. Он грызёт семечки и складывает шелуху в кулёк, свёрнутый из черновика. Пальцы не умеют лежать спокойно и даже в паузах барабанят по краю стола. Принтер гудит рядом, и от него тянет горячей бумагой.

— Тут всё просто, — сказал Шон.

Пит перестал печатать.

— Ты третий раз говоришь «просто». Каждое твоё «просто» мне стоит недели.

Шон развернул к нему схему, нарисованную на обороте старой накладной.

— Вера выбирает поставщика. Всё постоянное подставляется само. Вера трогает только то, что в этом заказе новое.

— Подставляется откуда?