Когда мир остановился. Книга 1

— Из карточки поставщика.

Пит ткнул в экран. В списке стоят два одинаковых названия, одно под другим.

— Из какой? У тебя тут два Норт-Иста.

— Из последней.

— Последней по чему?

Шон замолчал. Пит покрутил в пальцах семечку и отправил её в рот.

— Могу по дате правки. Кто последним трогал, тот и прав.

— Давай так.

Вера подошла с кружкой и встала у Пита за плечом.

— Если вы без меня решите, какая карточка правильная, я всё равно потом перепроверю. Тогда зачем вы мне?

— Найдите заказы, где вы звонили на склад, — сказал Шон.

Они пошли по настоящим папкам, втроём, плечом к плечу над одним столом, и Вера то и дело отводила чужую руку от бумаги. К вечеру форма на экране стала меньше, чем была утром. Два поля, которые Шон хотел заполнять автоматически, исчезли совсем. Одно осталось ручным.

— Ты целый день только убираешь, — сказал Пит. — Мне за удаление не доплачивают.

— Тебе платят за то, чтобы Вера этим пользовалась.

— Вот это запиши. Буду тебе напоминать.

В понедельник Вера включила новую форму сама, в обычное утро, над обычной стопкой. Взяла верхнюю папку, щёлкнула по названию поставщика, и поля заполнились разом, сверху донизу, будто кто-то провёл по ним ладонью.

Листы пошли быстро. Принтер в углу едва успевает вытолкнуть один, как следом ползёт другой.

На третьем листе палец Веры лёг на строку адреса и дальше не двинулся.

— Стоп.

Шон стоит у неё за стулом.

— Что?

— Склад старый. Они в январе переехали на Ривер-стрит.

Пит наклонился к экрану.

— В карточке этот.

— В одной этот. А есть ещё одна.

Пит открыл список. Две карточки, одна под другой. В той, что правили последней, на прошлой неделе кто-то поменял телефон. Адрес в ней остался прежний.

— Программа взяла ту, что новее, — сказал Пит. — Как договаривались.

Лист с неверным адресом лежит на лотке принтера. Шрифт ровный, поля выровнены, код на месте, ни одной помарки. Ошибку от руки видно сразу, по почерку, по нажиму, по зачёркнутой цифре. Эта выглядит так, будто её проверили три человека.

— В карточках бардак, — сказал Пит. — Мы взяли то, что было.

Ланге, стоявший у соседнего стола, сложил руки на груди.

— Это правда.

Фраза у Шона готова. Карточки ваши. Мы только прочитали, что в них написано. Он слышит её целиком, гладкую, обкатанную, как ручка старого чемодана.

Шон положил ладонь на лист в лотке.

— Нет.

Пит развернулся к нему вместе со стулом.

— Что нет?

— Этот адрес выдали мы.

— Но запись...

— Неважно. Вера чуть не отправила эту бумагу клиенту. Нашу бумагу.

Он поднял лист и держит его так, чтобы видели все трое.

— Если у программы два похожих ответа и она молча берёт один, она притворяется. Она не знает. Она выбрала.

— А вот это мне нравится, — сказала Вера.

— И что теперь? — спросил Ланге.

Шон повернулся к Питу.

— Не выбирать.

— В смысле?

— Если карточки спорят, не переносить ни одну как правильную.

Пит перестал барабанить по столу.

— Показать обе.

— И остановить это поле, пока Вера не выберет.

Вера поставила кружку на подоконник, рядом с кактусом.

— А если я выберу старую?

— Тогда ошибётся человек, который хотя бы видел обе. Это лучше, чем машина, которая видела одну.

Пит придвинул клавиатуру и прищурился на часы над дверью.

— Переделывать тут прилично.

— Переделываем.

Ланге надел очки, будто так лучше слышно.

— Это в ваши две недели влезает?

Внутри у Шона всё стянуло в узел, как перед гонгом.

— Да.

— Почему?

— Потому что иначе мы две недели учили бы её быстрее печатать ошибки.

Ланге постоял ещё, глядя на лист в руке у Шона.

— Хорошо. Продолжайте.

Через день форма научилась останавливаться. Если карточки расходятся, поле адреса вспыхивает жёлтым, рядом встают оба варианта, и дальше программа не пускает, пока Вера не ткнёт в один.

Первый спор Вера проверила по телефону, прижав трубку плечом к уху и листая папку свободной рукой. Второй оказался старой карточкой, которую давно пора было пометить. На третьем Вера тихо выругалась.

— Вот такое обычно находят, когда пакет уже уехал.

— Мешает? — спросил Пит.

— Да.

Шон замер у неё за спиной.

— Но сейчас мешает вовремя, — сказала Вера.

Пилот живёт дальше. Пит приходит по утрам, забирает список замечаний и спорит с половиной, пока семечки в кульке не кончаются. Вера работает, а не показывает работу, и поэтому забывает объяснять то, что ей очевидно, ворчит на лишние щелчки и однажды заставляет Пита вернуть поле, которое они выкинули в первый же день.

— Его за неделю никто не заполнил, — сказал Пит.

— Там раз в месяц пишут, что груз не кантовать. Этот раз вы мне потом оплатите?

Шон засмеялся.

— Возвращай.

— Чему ты радуешься?

— Она только что сломала нашу схему. До клиента.

За окном у рампы серый снег оседает в островки, потом островки становятся лужами, и грузчик в оранжевом жилете объезжает их уже по привычке.

В последний день теста на столе Веры лежат рядом два листа с временем. Вера разложила их сама.

— Как было.

Она стукнула пальцем по первому.

— Как стало.

По второму.

Заказы те же, стопка такая же толстая. По первому листу Вера отнесла последнюю папку на проверку, когда над рампой уже зажгли фонари. По второму стопка кончилась к обеду.

Вера перелистнула несколько документов и остановилась на поле, которое программа неделю назад закрасила жёлтым.

— Вот это я раньше нашла бы после печати. Или клиент нашёл бы.

Ланге сгрёб оба листа к себе.

— А ошибки?

— Те, что прятались в карточках, теперь встают здесь, — сказала Вера. — Остальное всё равно на людях.

— Так и должно быть, — сказал Шон.

Ланге оглядел его поверх очков.

— Вы на такое рассчитывали?

— После первой версии я рассчитывал, что вы меня выставите.

У Пита дрогнули плечи, и он отвернулся к экрану. Ланге сложил листы вдвое.

— Не выставил.

Он выдвинул ящик стола, достал конверт и положил перед Шоном.

— Остальные две трети.

Конверт лежит между ними, белый, плотный.

— А дальше?

— Дальше вы мне скажете. Приёмка от поставщиков у нас тоже течёт. Во сколько встанет разобраться с ней так же?

Шон обернулся к Вере. Вера не отрывается от экрана.

— Только сначала посмотрите, как там на самом деле.

— Посмотрю.

— Не посмотрите. Посидите. На коробке.

— Подумайте и приходите с одной страницей, — сказал Ланге и подвинул конверт ближе.

Шон взял его.

На парковке сыро. Снег по краям асфальта осел серыми горбами, и воздух пахнет мокрым железом и выхлопом. Шон сел в машину, закрыл дверь и только тогда вскрыл конверт.

Внутри чек. Сумма, дата, подпись Ланге с длинным хвостом. На строке получателя два слова, его имя, и справа от них остаётся много пустого места.

Шон держит чек на руле и не заводит мотор. Через лобовое стекло видно крайнее окно на втором этаже, за ним стеклянная перегородка и над перегородкой край кактуса. Вера ещё работает.

Потом он убрал чек в конверт, конверт во внутренний карман и повернул ключ.

Дома Чарли сидит за кухонным столом над развёрнутой инструкцией. В прихожей стоят у стены плоские части детской кроватки, перетянутые скотчем, а на столе перед Чарли выстроились четыре блюдца, и в каждом винты одного размера. Пятое блюдце пустое.

Шон положил конверт поверх инструкции, прямо на рисунок с винтом.

— Это что, ещё одна деталь? — спросила Чарли.

— Остальные две трети. Ланге заплатил.

— Всё?

— Всё. И спросил, во сколько встанет следующее.

Чарли отодвинула инструкцию вместе с конвертом.

— А первое получилось?

Шон бросил куртку на табурет.

— С третьего листа.

— Рассказывай.

Он сел напротив, взял из ближнего блюдца винт и катает его в пальцах, пока рассказывает. Про старый склад на Ривер-стрит. Про две карточки, обе похожие на правду. Про лист на лотке принтера, ровный, чистый и неверный. Про Веру, которая остановила его одним словом. Про Пита, который сказал, что данные плохие, и был прав. Про фразу, которая у него уже лежала на языке.

Чарли слушает, и ладонь лежит на животе.

— А ты что?

— Сказал, что адрес выдали мы. И мы научили её останавливаться.

— Её?

— Программу.

Чарли фыркнула в ладонь.

— У тебя программа уже «она». Плохой знак. Скоро имя ей дашь.

Шон вынул чек из конверта и положил перед ней. Чарли перевернула его цифрами вниз.

— А ты сам чего хочешь?

Шон оглядывает кухню. Кольцо на пальце, блюдца с винтами, части кроватки в прихожей, спортивная сумка под вешалкой. Утром он опять понесёт её в зал.

— Ещё. Находить такие места. Где люди годами живут с поломкой, потому что научились её обходить и перестали замечать.

— Компания?

— Нет.

Чарли постучала пальцем по перевёрнутому чеку.

— Империя?

— Тоже нет.

— Жаль.

Шон перевернул чек обратно, цифрами вверх.

— Сначала второй раз. Хочу понять, выйдет ли второй раз.

— Тогда спрячь, — сказала Чарли. — А то я на него винты сложу.

Шон сунул чек в нагрудный карман рубашки.

Чарли протянула ему на ладони два винта, почти одинаковых, с одной и той же шляпкой.

— Вот. У меня тоже два похожих. А дырки в кроватке разные.

Шон взял оба.

— Не угадывай. Примерь.

Он сходил в прихожую и вернулся с боковиной кроватки. Первый винт в отверстие не пошёл. Второй сел и пошёл по резьбе с первого оборота. Чарли бросила первый в пустое пятое блюдце, и он звякнул о фарфор.

Шон взял из ближнего блюдца следующий. Над столом горит одна лампочка из двух, а из кармана торчит уголок чека.

Глава 9

Стулья в коридоре родильного отделения привинчены к полу по четыре в ряд, и между сиденьями нет ни щели. Шон сидит на крайнем. Через минуту он уже стоит.

От стульев до окна в торце коридора восемнадцать плиток. Шон знает это с полуночи. Плитки бледно-зелёные, у самого окна одна треснула наискось, и нога сама переступает трещину. За стеклом поста дежурная сестра пишет что-то в журнал, и рядом с её локтем вполголоса бормочет радио. Двустворчатая дверь с матовыми стёклами в другом конце коридора стоит такая же, как час назад, как два часа назад. Шон доходит до неё, разворачивается и садится обратно.

Пауль сидит через стул от него, с газетой, сложенной на кроссворде. Колпачок ручки закушен. За последний час в кроссворде прибавилось одно слово.

— Восемнадцать, — сказал Пауль газете.

— Что?

— Плиток. Я тоже считаю.

В руке у Шона пластиковый стаканчик из автомата. Кофе он взял в начале третьего, отхлебнул один раз и обжёг язык. Потом кофе остыл, подёрнулся плёнкой и стал пахнуть мокрым картоном. Стаканчик почти ничего не весит, пальцы про него давно забыли и не отпускают.

Кольцо на пальце сидит туго, как в первый день. Шон давит на него большим пальцем, кольцо не проворачивается, и он давит снова.

— Последний раз когда выходили?

— В пять минут пятого.

— А сейчас?

Пауль сверился с часами над постом.

— Без двадцати шесть.

— Это долго?

— Не знаю, Шон. Знаю, что ты спрашивал это у меня, у неё, — ручка Пауля качнулась в сторону поста, — и у охранника внизу, который вообще не отсюда.

Шон встал. Сестра за стеклом увидела его раньше, чем он дошёл до окошка, и подняла открытую ладонь. Ждите. Шон развернулся на полпути.

Над рядом стульев висит план эвакуации, и он прочитал его уже дважды, оба раза до последней зелёной стрелки. Лестница налево, лестница направо, грузовой лифт в торце. Если бы что-то случилось, он знает, куда бежать. Ничего не случается. Он садится.

Лампа над ними зудит, и раз в несколько секунд свет в ней вздрагивает, будто моргает.

— Ты так же сидел? — спросил Шон. — Когда Чарли.

Пауль закрыл ручку колпачком.

— Хуже. Тогда на лестнице ещё курили. Я выкурил свою пачку и полпачки чужой.

— И когда отпустило?

— Что?

Шон ткнул стаканчиком в сторону матовых дверей.

— Вот это.

Пауль положил газету на свободный стул и сверху ручку.

— Не отпустило.

— Совсем?

— Ей было шестнадцать, она ушла на концерт и обещала позвонить в одиннадцать. Позвонила в час. Я эти два часа просидел у телефона в куртке, как будто собирался куда-то идти. — Пауль смотрит не на Шона, а на матовые двери. — А сейчас она за этой дверью, и я сижу и считаю за тобой плитки.

Пластик стаканчика хрустнул у Шона в пальцах.

— И что с этим делать?

— Носить. Оно не проходит. Просто через какое-то время перестаёт мешать держать ложку.

Лампа над ними снова вздрогнула.

— Утешил.

— Я не утешаю, — сказал Пауль. — Я предупреждаю. Никогда, Шон. Привыкай.

За окном в торце небо из чёрного стало серым, потом над крышей соседнего корпуса порозовело. Из сестринской пахнет поджаренным хлебом и хлоркой. Лампы под потолком горят, как горели всю ночь, и рядом с утренним светом их свет становится зеленоватым, больничным.

Мимо прокатили прозрачную тележку-люльку. Санитарка катит её одной рукой, во второй папка, и из-под одеяльца в тележке торчит красный кулачок. Шон провожает её глазами до самого поворота.

— Не наш, — сказал Пауль.

— Откуда ты знаешь?

— Наш будет громче.

Шон засмеялся, коротко, носом, и сам этому удивился.

Матовая створка распахнулась, и в коридор вышла акушерка в зелёной форме, с маской, спущенной на подбородок.

— Деккер?

Шон уже стоит перед ней и не помнит, как встал. Газета у Пауля съехала со стула на пол.

— Чарли?

— Всё хорошо. Мама в порядке, девочка в порядке.

Шея, деревянная с вечера, отпустила разом, и голова у Шона качнулась вперёд, как у человека, задремавшего сидя.

— Чарли точно в порядке?

— Устала, — терпеливо сказала акушерка. — Ждёт вас.

Шон опустил глаза на стаканчик в руке, будто видит его впервые, и протянул Паулю. Пауль взял его так, как берут на хранение чужую вещь, и остался с ним стоять.

— А девочка?

— Тоже. И громкая. Через пару минут можно будет зайти.

Палата в конце бокового коридора. На двери висит белая карточка, и на ней от руки написано «Чарльз». Шон остановился перед ней.

Ручка обычная, металлическая, затёртая до блеска там, где за неё берутся. За дверью тихо. Восемь часов он прокручивал в голове, что будет делать, если его позовут не так. Позвали так. На этот случай у него ничего не приготовлено.

Он вытер ладонь о джинсы и нажал на ручку.

Жалюзи в палате опущены не до конца, и низкое солнце лежит на полу косыми полосами. Изголовье кровати поднято. Чарли полусидит, у висков волосы мокрые, тёмные от пота, одна прядь прилипла к щеке, губы сухие. На столике рядом стоит пластиковый стакан с водой и согнутой соломинкой.