Когда мир остановился. Книга 1

— Не за что.

Шон вернулся к еде, будто разговор закончился правильно и вовремя. Пауль разглядывает пальцы на телефоне.

Чарли ушла в гостиную.

Дорожная сумка лежит раскрытой на диване. Рядом стоит картонный короб из-под принтера. На дне короба уже лежат два фотоальбома. Третий Чарли сняла с полки и положила сверху, не открывая, ладонью на обложку, как кладут ладонь на голову.

На кухне полилась вода. Шон моет тарелку, сам, долго, как будто вспоминает, как это делается. Потом открылась дверца шкафа.

Чарли выглянула из гостиной.

Шон присел у нижнего шкафчика. Вытирать тарелку он не стал, мокрая так и осталась в одной руке. Другая уже ушла в глубину, вправо, где за кастрюлями стоит большая миска. И по дороге сделала то, что делала сотни раз. Двумя пальцами подцепила маленькую жёлтую миску, стоявшую с краю, и отставила, чтобы не мешала.

Рука остановилась. Маленькая миска осталась у Шона в пальцах.

Он вынул её на свет. Пластик выгорел, край с одной стороны отбит, а на дне нарисован улыбающийся месяц, почти до конца стёртый ложкой.

Пауль поднялся из-за стола.

Шон смотрит в миску, на месяц.

— Нэнси, — сказал он тихо.

Чарли перестала дышать. Шон поднял голову. Лицо растерянное и сосредоточенное сразу, как у человека, который прочитал слово на чужом языке и не знает, откуда понял его смысл.

— Кто такая Нэнси?

Пауль сделал шаг. Чарли подняла ладонь, и он остался на месте.

— Девочка, — сказала она. — Ты её знал.

— Хорошо знал?

Она сжала пальцы на косяке.

— Очень.

Шон медленно выпрямился. Мокрая тарелка легла на стол. Миску он не отпускает и держит её на ладони, как держат что-то горячее, ещё не решив, можно ли так.

— Она всегда стояла с краю, — сказал он. — Я её отодвигал, когда доставал большую. Каждый раз.

Голос сел. Свободной рукой Шон упёрся в столешницу, и под ладонью хрустнула рассыпанная соль.

— Больше ничего нет. Только это.

Чарли ждёт. Пауль ждёт. Холодильник за спиной у Шона включился и загудел.

— Ты знаешь, кто она, — сказал Шон.

— Знаю.

— Скажешь?

— Не сегодня.

Шон долго смотрит на неё. Потом поставил миску на стол, донышком вниз, месяцем к потолку, и разжал пальцы.

— Ладно, — сказал он. — Пойду оденусь.

Мимо Чарли он прошёл осторожно, боком, как проходят мимо гостьи, чтобы не задеть.

Когда дверь спальни закрылась, Чарли взяла с крючка у раковины кухонное полотенце. Миску она завернула плотно, в два слоя, как заворачивают в дорогу что-то бьющееся, хотя пластику ничего не будет.

Пауль стоит у стола.

— Может, это случайность, — сказал он.

— Знаем достаточно.

— Одна миска.

— Он её не искал. Рука нашла сама. И имя он сказал сам, папа. Я ему ничего не говорила.

Свёрток лёг в короб поверх альбомов.

— Значит, уберём всё, что можно убрать, — сказал Пауль. — Это не значит, что тебе надо ехать сегодня.

— А когда?

— Через неделю. Хотя бы до выходных. Посмотрим, как он.

— Посмотрим что? — Чарли выпрямилась над коробом. — Вспомнит он меня или нет?

Пауль смотрит на свёрток в коробе.

— Вот этим я и буду здесь заниматься, — сказала она. — Каждое утро. Смотреть, как он берёт солонку. Как здоровается. Посмотрит на меня или мимо. И каждое утро это будет для меня, не для него.

Она пошла по квартире.

На холодильнике под магнитами висят три рисунка, все жёлтым мелком, все почти одинаковые. Солнце, похожее на паука, и что-то большое под ним, с двумя палками вместо ног. Чарли сняла их по одному. Магниты вернулись на место пустыми. Список покупок, написанный её рукой, остался висеть. Молоко, хлеб, батарейки.

На полке в гостиной стояла рамка, которую с дивана было видно лучше всего. Когда рамка ушла в короб, на её месте осталась полоска чистого дерева, светлее соседней пыли.

В ванной Чарли забрала расчёску, флакон духов, зубную щётку и детскую резинку с пластмассовой божьей коровкой, которая всё лето пролежала в стакане со щётками. В стакане осталась одна щётка.

В прихожей на вешалке два крючка. Верхний, обычный, и нижний, который Шон прибил на детской высоте, когда Нэнси начала сама снимать курточку. Чарли сняла с верхнего лёгкую куртку, а с нижнего маленький жёлтый дождевик. Нижний крючок остался торчать из стены пустым. Его Чарли не тронула. Это стена, а не вещь.

Дверь в спальню снова приоткрыта. Шон стоит у шкафа спиной к двери и застёгивает рубашку. Пуговицы идут туго, пальцы ещё не очень слушаются.

Её половина кровати так и лежит гладкой. На тумбочке с её стороны лежит раскрытая книга, корешком вверх, как Чарли оставила её в последний вечер перед аварией.

— Можно? — спросила Чарли с порога. — Я за книгой.

Шон обернулся. Взгляд прошёл по тумбочке, по книге.

— Твоя? Бери, конечно.

Книгу он подал ей сам, через кровать, и палец остался между страниц, на её месте, чтобы не потерялось. Чарли взяла. Корешок тёплый там, где он держал.

— Красивое, — сказал Шон.

Он смотрит на её руку. На кольцо.

— Спасибо.

— Подарок?

Чарли держит книгу обеими руками, и кольцо на безымянном прямо у него перед глазами.

— Да, — сказала она. — Подарок.

Шон улыбнулся ей вежливо, как улыбаются хорошей новости знакомых, и вернулся к пуговицам.

В коридоре Чарли прислонилась к стене, рядом с местом, где два дня назад сидела на полу и слушала, дышит ли он за дверью. Кольцо шло с пальца туго, по натёртому до красного. Она сняла его и зажала в кулаке.

Пауль увидел её кулак из гостиной.

— Не надо, Чарли.

— Я его не выбрасываю.

— Я знаю.

— Пусть он больше не спрашивает, чей это подарок.

Кольцо ушло в маленький карман кошелька, тот, что на молнии. Молния застряла на середине. Чарли дёрнула её дважды, прежде чем та закрылась.

— Можно перевезти его ко мне, — сказал Пауль. — Другие стены. Ничего этого.

— А я останусь здесь и буду ждать, когда мне можно будет ему показаться?

Пауль замолчал.

— Я один раз уже решила за него, — сказала Чарли. — Что ему помнить. Мне за это отвечать. А проверять на нём каждый день, помнит ли он меня, я не буду. Это уже не для него. Это для меня.

Пауль поднял руку, будто хотел взять её за плечо, и опустил.

— Ты говоришь так, словно навсегда.

— Не знаю, навсегда или нет. — Чарли поставила застёгнутую сумку у входной двери. — Сегодня я здесь не ночую.

Из спальни вышел Шон, в рубашке, застёгнутой на все пуговицы, до самого горла, как он никогда не носил. Остановился, увидел сумку у двери и короб на полу.

— Уезжаешь?

— Да.

— Домой?

Пауль отвернулся.

Чарли смотрит на Шона. На нижний пустой крючок у него за спиной, на его руку на косяке спальни.

— Да, — сказала она. — Домой.

— Пауль остаётся?

— Остаётся.

Шон перевёл взгляд на Пауля, и плечи опустились, совсем чуть-чуть, как опускаются, когда наконец ставят на пол тяжёлое.

— Хорошо. — Он снова посмотрел на Чарли. — Спасибо тебе. Правда. Помочь донести?

— Не надо.

— Короб тяжёлый.

— Я донесу.

Он подождал немного, как ждут, не передумает ли человек, и ушёл на кухню. Там снова полилась вода. Шон домывает сковородку.

Пауль наклонился за коробом.

— Я спущу.

— Оставь.

— Чарли, это пять минут. Спущусь и поднимусь.

— А если он выйдет из кухни, а тебя нет?

Пауль выпрямился с пустыми руками и посмотрел в сторону кухни.

— Он знает тебя без всяких объяснений, — сказала Чарли. — Пусть у него хоть это останется целым.

Она подняла короб сама. Пауль положил ладонь на картонную крышку, сверху, и подержал, но отнимать не стал.

— Позвони мне.

— Позвоню.

— Когда угодно. Ночью.

— Я знаю, пап.

Чарли открыла входную дверь. На площадке пахнет чужим обедом и нагретой пылью. За порогом лежит коврик. Его они выбирали с Шоном вместе, вечером в субботу, в магазине у метро, и спорили из-за цвета. Коврик остаётся здесь.

Она вынесла короб на площадку и опустила на пол, чтобы перехватить ремень сумки.

— Пауль? — донеслось из кухни.

Пауль не сводит глаз с дочери.

— Я здесь.

Дверь закрылась изнутри. Щёлкнул замок.

Чарли подняла короб и пошла к лифту. Свободной рукой она нажала кнопку всей ладонью, раскрытой, будто кнопка могла увернуться. Кнопка вспыхнула.

Где-то внизу тронулся лифт и пошёл к ней.

Глава 8

Пауль договорил и замолчал.

Солнце, которое утром едва показалось над крышами напротив, успело пройти через весь кабинет. Полоса света сползла со стола на пол и лежит у их ног, на носках Пауля. Кресла стоят так же, как Шон их поставил, почти колено к колену. Экран за его плечом погас давно.

Шон сидит, положив руки на колени. Только большой палец временами проходит по костяшкам другой руки, одну за другой, по широким, когда-то сбитым и так и не выровнявшимся.

Пауль разглядывает ладони. Рубашка на нём всё та же, вчерашняя, и пуговица по-прежнему застёгнута не в ту петлю.

Шон встал и вышел на кухню.

Чашка, которую машина сварила утром по расписанию, так и стоит на подставке. Кофе в ней остыл и подёрнулся матовой плёнкой. Раковина приняла его целиком. Шон открыл холодную воду и держит под ней запястья, пока холод не дошёл до локтей.

В кабинет он вернулся с мокрыми руками и сел.

— Если бы это была Чарли, — сказал он.

Пауль поднял голову.

— Что?

— Не я. Она. Не ест, не спит, сидит за запертой дверью. И ты знаешь, что однажды утром эта дверь не откроется совсем.

Пауль ждёт. Ладони неподвижны.

— А к тебе приходит человек и говорит, что может попробовать. Ничего не обещает. И делать будет без её согласия, потому что она не согласится.

— Сделал бы я?

— Да.

Пауль долго молчит. Под окном проехала машина, и по потолку прошёл и пропал солнечный блик от её стекла.

— Не знаю, — сказал он.

Ладони медленно сошлись в замок.

— Нет. Знаю. Сделал бы.

Палец Шона остановился на одной костяшке.

— Даже сейчас. Зная, чем кончилось.

— Тем более сейчас. Я знаю, чего это стоит, и всё равно сделал бы. Вот что в этом хуже всего.

— Правыми вас это не делает.

— Не делает.

Пауль потёр большим пальцем ладонь, как стирают с неё что-то налипшее.

— Всю жизнь я знал про себя, чего не сделаю никогда. Оказалось, моё «никогда» держится, пока не страшно.

Шон отвёл взгляд к погасшему экрану. В чёрном стекле сидят двое, маленькие, тёмные, колено к колену.

— А я?

— Что ты?

— Если бы она. Я бы стоял под дверью и ждал, пока она решит сама?

Брови у Пауля медленно сошлись к переносице.

— Ты меня спрашиваешь?

— Тебя. Ты меня знаешь дольше всех.

— Поэтому и не отвечу.

Шон коротко выдохнул носом, без всякой улыбки.

— Ты всегда даёшь людям решать самим, — сказал Пауль. — До той минуты, пока не решишь, что они не успеют.

— Это оправдание?

— Нет. Ты спросил про себя. Я ответил про тебя.

Шон сцепил пальцы, и костяшки побелели одна за другой, как клавиши.

— Я не могу поручиться, что не сделал бы того же.

Пауль молчит.

— Ненавижу это.

— Знаю.

— И голова всё равно была моя.

— Твоя.

Кадык у Пауля дёрнулся.

— Даже если бы я умер.

Пауль смотрит ему прямо в лицо.

— Даже тогда.

Шон закрыл глаза.

Под веками сразу встали на место те немногие кадры, которые у него есть. Брызги фонтана на нагретом камне. Книга у неё на коленях и смех, внезапный, во весь голос. Рыжая макушка у самого бедра. Белое слева. Ладошка, которая была в руке, а потом её не стало.

Он открыл глаза.

— Я помню фонтан, — сказал Шон. — Как она засмеялась. Помню Нэнси. Вот такую.

Ладонь сама показала высоту, где-то у бедра, и замерла.

— Помню машину. Руку её помню. — Пальцы собрались в пустую горсть. — А между этим ничего.

— Шон…

— Ты сказал, мы сами решили не регистрироваться. Вдвоём. Я знаю это от тебя. Колец не помню. Не помню, как она сказала, что ждёт ребёнка. Как мы привезли Нэнси домой. Ты говоришь, я каждый день отодвигал её жёлтую миску, когда лез за большой. Миски не помню.

Он перечисляет ровно, как сверяют опись с полками склада, и на каждой строке полка оказывается пустой.

— Что-то возвращается, — сказал Пауль.

— Кусками. И каждый кусок я сначала сверяю с твоими словами. Как будто это не память, а показания.

Пауль опустил голову.

Шон встал. Свет с пола ушёл, и его тень накрыла Пауля до пояса.

— Мне нужно побыть одному.

Пауль поднялся тоже, медленно, держась за подлокотник.

— Я могу посидеть в гостевой.

— Нет. Езжай домой.

— Шон.

— Я не запрусь и не пропаду.

Пауль снял со спинки стула пиджак.

— Я не это хотел сказать.

— Это.

— Не только это.

У двери он остановился, с пиджаком на руке.

— Только не садись сразу за работу.

— После того, что ты мне сегодня рассказал?

— Именно после этого.

Шон отвернулся к столу, к тёмному экрану.

— Иди, Пауль.

— Позвони, если…

— Позвоню.

— Я всё равно скажу. Позвони.

Хлопнула входная дверь. За окном завелась машина, постояла и ушла вдоль улицы, всё тише. Через полминуты в пустой прихожей сам погас свет. Датчик больше никого там не видит.

Шон вернулся к столу и тронул тачпад.

Экран проснулся там же, где утром его оставили. Папка «Нэнси». Газетная полоса, мемориальная страница, маленькая фотография внизу. Рыжая девочка смеётся между двумя взрослыми, и её ладошка теряется в его руке.

Он открыл первый файл и прочитал две строки. Дальше буквы стоят на месте, а смысл в них не входит. Курсор сам ушёл к чёрточке в углу окна.

Папка свернулась в полоску внизу экрана.

С утра в загрузках лежат два длинных файла Лазборга, нетронутые. Шон открыл первый.

Десятки страниц. Графики, таблицы, сноски. Почти каждая уверенная фраза кончается оговоркой, как дорога кончается шлагбаумом. Шон дошёл до третьей страницы и вернулся к первой, медленнее. Потом встал.

На стене напротив стола висит маркерная доска. С прошлой недели на ней схема чужого склада, клиентского. Красные стрелки, синие прямоугольники, узкое место у погрузочной рампы обведено дважды. Шон смотрит на неё недолго. Губка прошла по доске широкими полосами, и склад исчез, оставив серый туман и запах растворителя.

Маркер в первой же черте пискнул и сдох. Второй пишет.

Наверху доски встали три слова.

Измерено.

Если продолжится.

Неизвестно.

Под первым словом Шон пишет только то, что повторяется в разных источниках. Он открывает ссылки из сносок одну за другой, рядом с файлом Лазборга, и таблицы в них устроены по-разному, форматы разные, единицы разные, но отклонение в них одно и то же. Началось четвёртого марта. Не исчезло. Видно не одному прибору и не одной группе.

Под этим он подписал ещё одну строку. Люди пока живут по обычным суткам. Будильники, школы, поезда.

Вторая колонка растёт быстрее. Дни и ночи могут растянуться. Воздух и океан, потеряв привычную опору, могут перестроить течения. Вода не обязана оставаться там, где лежит сейчас. Жара и холод могут держаться дольше, чем привыкли поля и стены.

Два источника из тех, что попались по дороге, Шон закрыл почти сразу. В обоих линия на графике уходила в будущее твёрдым карандашом, с датами, как расписание поездов. У Лазборга рядом с похожей линией стоит маленькое «если». Если тенденция сохранится.

Шон обвёл на доске «Если продолжится» второй раз, жирнее.

Третья колонка короткая и самая тяжёлая. Причина. Кривая. Срок. Остановится ли вообще. Карта будущих берегов.

Возле последней строки он сначала нарисовал берег, привычную изогнутую линию, а потом стёр её ребром ладони. Ладонь посерела. Вместо берега он написал два слова. Масштаб неизвестен.

Солнце перебралось с пола на стену. Полоса света переползла через доску, и на минуту колонки стали жёлтыми, как старая бумага. Шон пьёт воду прямо из бутылки, не отрываясь от второго файла, и ставит бутылку на пол, рядом с креслом, к трём пустым.

Телефон на столе загорелся и погас. Потом ещё раз. Шон перевернул его. Три пропущенных из офиса и одно сообщение, начало видно на экране. «Шон, клиент по складу спрашивает…» Телефон снова лёг экраном вниз.

Вторую половину доски Шон начал с одного слова. Города. Подумал и зачеркнул.

Вместо городов на доске появилась насосная станция, кружок с буквой «Н». От неё стрелка к воде. К электричеству от насосной стрелка пошла в обратную сторону, насосы без тока стоят. Потом больница, и к ней сразу три стрелки, от тока, от воды, от дороги. Потом топливо, еда, запчасти. Люди, которые умеют чинить то, что сломалось, и которых надо как-то довезти до поломки.

Кружки множатся, стрелки ложатся одна на другую, и через полчаса доска похожа на карту метро огромного города, в которую кто-то врисовал ещё и все водопроводные трубы. Шон отошёл к окну и смотрит на неё оттуда, сощурившись.

В плотном городе на одной трубе висят тысячи людей, и если она лопнет, времени на ошибку почти нет. Но посёлок в поле без собственной воды, без электричества, без врача и без дороги, по которой привезут детали, может оказаться хуже любого города.

Рядом с маленьким кружком на краю доски он успел написать «безопасно». Потом стёр и это. На освободившемся месте встало другое слово. Автономность.

От «автономности» пришлось вести стрелки к воде, к энергии, к ремонту, к связи, и слово, которое должно было всё упростить, оказалось в центре такого же клубка.

Шон сел на пол, спиной к столу, и пишет на листке на колене, потому что доска кончилась.

Что работает без внешней сети.

Что нельзя быстро заменить.

Где одна поломка валит соседние.

Какой признак скажет, что ждать дальше нельзя.

Под последним вопросом пусто. Рука сама дотянулась до телефона на краю стола и повисла над ним. Звонить пока некому и не с чем. Рука вернулась к листку.

Над окном загудел мотор. Шторы поползли вниз, медленно, сами, как каждый вечер. Дом переводит свет в вечерний режим, лампы под потолком загорелись тёплым, приглушённым, и Шон этого не заметил. Окно за шторой стало чёрным.

Он поднялся с пола. Колени отозвались, как после долгой тренировки. Доска перед ним сплошь в стрелках, и нужных среди них не разобрать.

Шон взял губку и начал убирать. Не потому, что связи неверны. Каждая стрелка на доске правда, но, когда правда всё, ничего не видно. Он оставляет только те узлы, после которых падают остальные. Энергия. Вода. Дорога. Связь. Еда. Врачи. Ремонт.

Потом стёр половину и этих слов. Это не отрасли. Это то, что должно продолжать работать.

На чистом верху доски он написал крупно.

Не где болит. Где рвётся.

Маркер остановился на последней букве.

Фраза знакомая. Не слова, а ход. Так он уже думал однажды, вслух, через стол, и кто-то тогда держал лист, чтобы тот не съезжал.

Шон смотрит на руки. Маркер в правой, левая лежит на краю доски, и костяшки на ней широкие, плоские, сбитые давно, ещё до всего.

Чьи-то тонкие пальцы ложатся на край другого листа. Дешёвая бумага, кухонный стол, его кривые колонки, половина перечёркнута. Ноготь стучит под одной строкой, дважды.

— Вот, — говорит Чарли. — Вот это ты и делаешь.

Доска пропала.

Ноготь Чарли стучит под строкой, дважды.

— Вот, — говорит она. — Вот это ты и делаешь.

Лист вырван из блокнота для покупок. Бумага дешёвая, сероватая, в клетку, и всё норовит уехать по клеёнке, поэтому Чарли придерживает её за край двумя пальцами. Половина строк на листе перечёркнута. Под её ногтем осталась одна, почерком Шона, буквы в ней заваливаются назад, будто упираются.

«Мастер знал в среду».

— Что делаю? — спросил Шон.

— Сидишь над папиной историей. Он рассказал её между мясом и чаем и тут же забыл. А ты третий час.

За окном кухни снег летит мелко и косо, пересекает конус фонарного света и пропадает в темноте. В квартире натоплено до духоты. На батарее под окном сохнут перчатки Шона, и по всей кухне от них тянет мокрой кожей. Бинты висят на спинке соседнего стула, длинные, серые от стирок. Сам Шон держит у скулы пакет замороженной фасоли. Фасоль подтаяла и перекатывается под пальцами, холодная капля ползёт по запястью в рукав.

История у Пауля вышла короткая. В пятницу завод отгрузил партию деталей, в понедельник клиент вернул её целиком. Контролёр брал образцы, как положено, в начале смены. Мастер закрыл заказ, как положено. Склад уложился в срок. Пауль досказал и махнул вилкой. Бывает. Никто ничего не нарушил.

На листе четыре фамилии в столбик. От каждой идёт стрелка, и все стрелки сходятся на одном слове, обведённом дважды. «Вернули».

— Никто не нарушил, а вернули всё, — сказал Шон. — Значит, дыра в самом правиле.

— И ты её нашёл.

— Мастер в среду уже видел, что пресс гуляет. А контролёр брал образцы с утра, пока пресс ещё держал размер. Каждый сделал всё как надо. Просто друг другу ничего не сказали.

Чарли убирает пальцы, и лист сразу съезжает к краю клеёнки.

Она садится напротив, отодвинув стул подальше от края, и раскрывает толстую книгу про беременность, всю в загнутых уголках. Книга ложится ей на живот, как на полку. Из-под обложки Чарли достаёт анкету из клиники, разглаживает её ладонью и берёт ручку.

Вверх ногами Шон читает почти так же быстро, как обычный текст. Фамилия «Чарльз». Дата рождения. Адрес. Фамилия врача. Над следующей строкой ручка на секунду зависла и быстро вывела два слова.

«Не замужем».

Шон положил фасоль на стол. На клеёнке под пакетом тут же натекла лужица.

— Нам надо пожениться.

Ручка остановилась на середине следующей строки.

— Надо, — повторила Чарли.

— Оформить. Как положено.

— А сейчас у нас как не положено?

Шон ткнул пальцем в графу. Костяшка рассажена сегодняшним спаррингом, кожа на ней лопнула и подсохла тёмной коркой.

— Вот так не положено.

Чарли разворачивает анкету к себе и перечитывает два слова, будто их написал кто-то другой.

— Из-за графы?

— Из-за ребёнка. Если со мной что-нибудь случится, ты мне по бумагам никто. И он тоже.

— Или она.

— Или она.

Чарли кладёт ручку поперёк анкеты.

— Отцом ты ему будешь, это пишется отдельно. Больница пишется отдельно. Деньги отдельно. Всё это можно оформить хоть на следующей неделе, и свадьба для этого не нужна.

— Это не одно и то же.

— Нет. Поэтому я и спрашиваю.

Ладони легли на книгу, на живот.

— Ты хочешь на мне жениться? Или хочешь, чтобы в графе стояло правильное слово?

Батарея щёлкнула под окном. С перчатки на подоконник упала капля.

Шон набрал воздуха для ответа и выпустил его без слов.

— До сегодняшнего вечера я об этом не думал, — сказал он.

— Знаю.

— Это плохо?

— Это честно. Плохо, если мы поженимся из-за ребёнка, который ещё даже не родился. Пусть он будет виноват в чём-нибудь другом.

Шон катает по столу пакет, и фасоль внутри шуршит, как крупный песок.

— В чём?

— В бессонных ночах. В пелёнках на этой батарее вместо твоих перчаток.

— Так все делают. Ребёнок, значит, свадьба.

— Все это кто?

Шон думает так долго, что пакет под ладонью успевает согреться.

— Люди.

— Эти люди придут к нам ночью менять пелёнки?

— Нет.

— Тогда пусть решают про свои пелёнки.

Шон отодвинул пакет и положил ладонь на стол, рядом с её рукой.

— Я хочу быть с тобой. С тобой и с ним. Или с ней.

— Это я знаю. Без всякой графы.

— Тогда что мы такое?

Книга у Чарли сползла с живота на колени.

— Ты живёшь у меня. Сушишь перчатки на моей батарее. Споришь с моим отцом за моим столом, и он тебе отвечает, а он мало кому отвечает. Сейчас держишь у лица мою фасоль.

— Это не ответ.

— Это семья. Мы её уже выбрали. Сами, без всякой мэрии. Пусть так и остаётся.

Шон перевернул ладонь вверх, и Чарли положила в неё пальцы.

— Без регистрации, — сказал Шон.

— Без.

— Но кольца я хочу.

Чарли разглядывает его руку. Пальцы толстые, костяшки широкие, плоские, и одна заметно шире других, дважды сломанная ещё до неё.

— На такой палец кольцо придётся заказывать у кузнеца.

— Найду ювелира.

— Найди. Я посмотрю.

Чарли снова берёт ручку. Строка «Не замужем» остаётся как есть. На следующей, где спрашивают имя отца ребёнка, Чарли пишет полностью и нажимает так, что буквы проступают на обороте.

«Шон Деккер».

Потом она забрала у него фасоль и сама прижала к скуле, чуть сильнее, чем нужно. Шон зашипел сквозь зубы. Чарли держит пакет и разглядывает его лицо, скулу, разбитую губу, корку на костяшке, долго и внимательно, как читают мелкий шрифт. И молчит.