Когда мир остановился. Книга 1

— Чисти.

— Я не умею.

— Научишься. — Она уже не смотрит на него, пальцы у неё снова заняты. — Я всё ещё злюсь, если что.

— Я помню.

Горошины снова стучат о дно миски. Теперь вразнобой, в два голоса, и одни падают заметно реже других.

Глава 5

От блока с сухим треском отходит ещё один жёлтый квадратик. Потом ещё один. Шон не поднимает головы от ноутбука, но по звуку знает, что листков в блоке осталось немного.

Почти четыре года прошло после того вечера на кухне. К шести часам офис «Бест Солюшен» почти опустел. За стеклянной перегородкой ещё горит чей-то монитор перед пустым креслом, у стены стоят нераспакованные коробки с бумагой, и на одной из них кто-то оставил кружку с холодным кофе. Солнце съехало к соседней крыше, и через жалюзи на пол ложатся тёплые полосы. Белая доска с утра исписана колонками. Их наполовину стёрли ладонью, и поверх серых разводов, на уровне взрослых глаз, держатся розовые и голубые листки.

Ниже, там, куда достаёт рука почти трёхлетнего человека, идёт своя работа.

Нэнси стоит у доски босиком. Сандалии валяются под столом, одна вверх подошвой. Рыжий хвост на затылке растрепался, и прядь прилипла к щеке, но Нэнси её не замечает. Она отрывает листок, долго примеривается, а потом прижимает его к доске всей ладонью, так что пальцы растопыриваются звездой. Жёлтые листки идут вниз столбиком. Почему вниз, знает только она.

Шону осталось одно письмо. Он пишет его уже двенадцать минут.

За соседним столом Чарли собирает сумку. Бутылка с водой, кофта, коробка с карандашами, которую Нэнси утром велела не трогать. Карандаши Чарли кладёт сверху, отдельно, чтобы было видно, что их никто не трогал.

— Шон.

— Минута.

— Ты сказал «минута», когда я ещё искала её кофту.

Чарли не подняла головы от сумки.

— Кофта нашлась быстро.

— Кофта была у неё на голове.

Шон всё-таки поднял глаза. Нэнси стоит к ним спиной и разглаживает очередной листок, нажимая на него так, будто от этого зависит, удержится ли доска на стене.

Стул отъехал назад. Три шага вокруг стола, и Шон уже сидит на корточках рядом с ней. Даже так голова остаётся выше её макушки.

— Давай я буду отрывать, а ты клеить. Будет быстрее.

Нэнси перевела взгляд с него на блок. Блок тут же перекочевал обратно к ней, прижатый к животу обеими руками.

— Сама.

— Понял. Сама.

С корточек он опустился на пол и вытянул ноги прямо в полосу света от жалюзи. Пол в офисе холодный даже в конце мая, ковролин здесь так и не постелили. Нэнси оценила его новое положение, оторвала жёлтый листок и прилепила ему на колено.

— Это твоё. Не трогай.

Шон замер. Ноутбук остался на столе, в двух шагах, и дотянуться до него с пола было уже нельзя.

Чарли подняла голову от сумки.

— Ты в плену?

— У меня задача.

— Какая?

— Не трогать.

Нэнси у доски сосредоточенно сопит.

— Ответственная должность.

— Меня только что назначили.

Нэнси, не оборачиваясь, погрозила ему пальцем через плечо. Шон перестал разговаривать и сидит неподвижно, с жёлтым квадратиком на колене, огромный, как мебель, которую забыли передвинуть. Колено затекает. Он терпит.

— А что это у тебя? — спросил он, не шевелясь.

— Работа.

— Какая?

Нэнси показала блоком сначала наверх, на розовые и голубые листки, потом вниз, на жёлтый столбик.

— Там большие. Тут мои. Они вниз.

— Это как у вас утром на доске, — предположила Чарли. — Только наоборот.

— Нет, — сказала Нэнси строго. — Это моё.

Чарли подняла ладони, сдаваясь. Нэнси прилепила следующий листок и прихлопнула его сверху.

— Это срочно.

Шон узнал интонацию раньше, чем слова. Чарли повернулась к нему с таким лицом, что отпираться было бесполезно.

— Узнаёшь?

— Понятия не имею, откуда она это взяла.

— Ты говоришь это в телефон сорок раз в день.

— Сорок раз, — с удовольствием повторила Нэнси.

Чарли закрыла сумку и подошла к столу, под которым валяются сандалии. Кольцо на пальце, такое же, как у Шона, тихо стукнуло о пряжку, когда она выудила их по одной.

— Нэнси. Обуваемся.

— Не готово.

— Обуваться можно и до того, как готово.

Нэнси подумала и, видимо, не нашла, к чему придраться. Она плюхнулась на пол рядом с отцом. Сандалии перешли из маминых рук в её, и работа началась всерьёз, с высунутым кончиком языка. Шон смотрит, как левая сандалия уверенно отправляется на правую ногу, и молчит, потому что колено занято.

— Помочь или сама? — спросила Чарли.

— Сама.

Чарли опустилась на корточки напротив и не протянула рук. Липучки затрещали. Нэнси встала, сделала два шага, и сандалии шлёпнули по полу, как ласты. На третьем шаге она остановилась и посмотрела себе на ноги с подозрением.

— Мама. Чуть-чуть скажи.

— Носики смотрят в разные стороны.

Нэнси посмотрела. Носики и правда смотрят в разные стороны, как будто поссорились. Обратно на пол, обе сандалии долой. Они меняются местами, и липучки трещат ещё раз, уже увереннее.

— Вот, — сказала Нэнси.

— Вот, — согласилась Чарли.

Шон посмотрел на Чарли поверх рыжей макушки. Чарли едва заметно пожала одним плечом, мол, смотри и учись.

Нэнси вернулась к доске. В блоке осталось листков пять, а внизу доски хватило бы места ещё на сто.

— Так, — сказала Чарли. — Договариваемся. У Нэнси три листочка. У папы одно письмо. Потом все обуваются и идём.

— Я обут, — сказал Шон с пола.

— Тогда тебе повезло больше всех.

Нэнси обернулась от доски, прижимая блок к животу обеими руками.

— Пять, — сказала она.

— Три.

— Четыре.

— Три. И кнопку в лифте нажимаешь ты.

Нэнси взвесила это предложение с таким видом, словно речь шла о крупной сделке. Кнопка в лифте весила больше.

— Три, — сказала она. — И кнопка.

— Договорились.

Шон посмотрел на дочь. Нэнси разрешила, коротко махнув рукой, и квадратик переехал с колена на тыльную сторону его ладони, чтобы не потерялся. Встать с пола удалось только с опорой на стол. Стол поехал.

— Папа сломался.

— Папа старый, — сказала Чарли.

— Папа вставал медленно, потому что на нём была задача, — поправил Шон и сел к ноутбуку.

Письмо почти готово. Последняя фраза далась легко, в ней нашлось одно лишнее слово, и под пальцем щёлкнуло «отправить». На экране мелькнула полоса и пропала.

— Отправил. — Он уже потянулся к другому окну. — И ещё одно, там буквально…

— Одно, — сказала Чарли.

— Одно, папа! — подхватила Нэнси от доски, не оборачиваясь.

Шон убрал руку от тачпада и закрыл ноутбук с тихим щелчком.

— Меня здесь не уважают, — сообщил он.

— Тебя здесь знают, — сказала Чарли.

Нэнси клеит последние листки. Первый она прижимает к доске сразу, второй переставляет три раза, пока он не встаёт ровно под предыдущим. Третий она зажала в кулаке и смотрит на отца.

— Папино.

Шон отлепил квадратик с руки и протянул ей. Нэнси приклеила его в самый низ столбика, туда, где он чуть заходил на алюминиевую рамку доски, и разгладила.

— А мамино?

— Мамино где? — спросила Чарли.

Листок из кулака перешёл матери в ладонь, а палец Нэнси показал место рядом с отцовским.

— Тут. Ты сама.

Чарли приклеила, куда показали. Нэнси проверила, ровно ли, и осталась довольна.

Под стёртыми утренними колонками жёлтый столбик Нэнси доходит до самой рамки. Внизу три квадратика, её, папин и мамин, на высоте детского плеча.

— Готово, — сказала Нэнси.

— Совсем готово?

— Совсем.

Чарли подхватила сумку, кофту перекинула через руку. Шон сунул ноутбук под мышку и выключил свет. В полутьме доска ещё белеет, и жёлтый столбик на ней светлее всего остального.

В коридоре Нэнси идёт первой и топает, проверяя, как сидят сандалии. У лифта она встала на цыпочки, хотя кнопка и так вровень с носом, и нажала её всей ладонью, звездой, как свои листки. Кнопка вспыхнула.

— Едет, — сообщила Нэнси так, будто вызвала его лично.

Стеклянная дверь за спиной закрылась с долгим вздохом, и улица дохнула теплом. Плиты тротуара за день набрали солнца и к вечеру отдают его обратно, прямо сквозь подошвы. Небо над крышами ещё светлое, окна дома напротив отсвечивают низким солнцем.

Нэнси идёт сама. Её ладошка лежит в левой руке Шона, но ведёт Нэнси. Каждый шов между плитами для неё отдельное препятствие. Сандалия замирает на самом краю шва, Нэнси долго примеривается, и нога переезжает на следующую плиту с таким усилием, будто внизу пропасть.

— Раз, — объявила Нэнси. — Два. Шесть.

— После двух обычно идёт три, — сказал Шон.

— Шесть, — твёрдо повторила она, и ещё один шов остался позади.

Чарли идёт справа, на полшага позади, ближе к стене. Сумка висит на плече, детская кофта перекинута через локоть, и Чарли вслух перебирает, что дома есть на ужин. Пока выходит, что одни макароны.

— Хлеба нет. Молоко вроде есть. Если ты его вчера не допил.

— Я его не допил. Я его доел. С хлопьями.

— Значит, молока нет. Заедем в магазин.

Посреди тротуара лежит круглый чугунный люк, нагретый, с выпуклыми буквами по ободу. Нэнси встала перед ним, и её пальцы крепче вцепились в отцовскую руку.

— Это нельзя наступать.

— Обходим?

— Прыгаем.

Нэнси присела и оттолкнулась изо всех сил, обеими ногами сразу, а Шон, не сбавляя шага, чуть потянул руку вверх. Над люком она пролетела в основном на отцовской руке, и по ту сторону сандалии разом хлопнули о камень.

— Сама, — сообщила Нэнси снизу.

— Сама, — согласился Шон.

Сзади тихонько фыркнула Чарли.

Сигнал ударил по ушам совсем близко, и следом что-то тяжело грохнуло о бордюр.

Шон повернул голову. Белый седан уже на тротуаре, слева и чуть впереди, и идёт наискосок, поперёк плит, прямо на них. Лобовое стекло полыхает низким солнцем, за ним никого не видно. Расстояния почти не осталось.

Левая рука сработала раньше головы и рванула дочь к себе. Нэнси оторвалась от тротуара и впечаталась ему в бедро. Правой рукой он, не глядя, смёл Чарли назад. За спиной стена встретила её глухим стуком.

— Назад!

Белое заполнило всё слева. Удар пришёлся в бок, и мир сорвался с места. Шона развернуло. Пальцы сжались ещё сильнее, маленькая ладонь пока внутри. Второй достал предплечье, и пальцы разлетелись от него в стороны.

В руке стало пусто.

Асфальт у самой щеки. Звон стекла. Чей-то крик. Белое небо.

Потом ничего.

Первым вернулся звук. Короткий ровный писк, пауза, снова писк.

Потом свет. Он давит сквозь веки, а когда Шон открыл глаза, резанул по ним до самого затылка. Шон зажмурился и открыл их снова, медленнее. Потолок. Белые квадраты плитки, один в углу подмок и пожелтел. Не улица.

Голову что-то туго стягивает. Он попробовал повернуть её, и боль прошла от затылка по шее в левое плечо, так что воздух вышел сквозь зубы. Во рту сухо, язык лежит толстый и чужой. В сгибе локтя тянет игла.

— Не двигайтесь.

Над ним наклонился врач, сухощавый, седоватый, в синей форме, с очками, сдвинутыми на лоб.

— Вы в больнице, мистер Деккер. Вы меня слышите?

Слова доходят по одному, и каждое приходится ловить. Больница. Слышите.

— Чарли.

— Она здесь.

Шон попытался подняться. Потолок качнулся и поплыл вбок. Рука врача легла ему на правое плечо и без всякого усилия вернула его на подушку.

— Лежите.

Чарли стоит у окна. Висок заклеен квадратом пластыря, на скуле темнеет ссадина. Веки опухшие, красные. Обеими руками она прижимает к животу скомканную кофту.

— Чарли.

Она пошла к нему. Первый шаг вышел кривым, ладонь сама прижалась к боку, и Чарли переждала, прежде чем сделать второй.

Шон посмотрел мимо неё. Дверь. Пустой стул у стены. Кусок коридора, по которому кто-то прокатил каталку.

— Нэнси?

Чарли сжала губы. Пальцы на кофте побелели.

— Где Нэнси? — спросил Шон у врача.

Врач опустил очки со лба на нос.

— Мистер Деккер, ваша дочь получила очень тяжёлые травмы. Её не смогли спасти. Мне очень жаль.

Шон смотрит на него и ждёт продолжения. Врач молчит.

Шея отозвалась болью, когда Шон повернул голову к Чарли. Чарли стоит у кровати и встречает его взгляд.

— Нет, — сказал Шон.

Он опять оторвал голову от подушки. Боль лопнула под черепом, уши заложило звоном, и писк монитора зачастил.

— Мне надо...

— Лежи.

Чарли надавила ему на грудь, и её саму от этого движения перекосило, но рука осталась на месте.

— Лежи. Тебе нельзя.

— Нэнси.

Голос вышел сиплый, чужой.

— Я знаю.

Чарли отвернулась к окну. За стеклом качается верхушка дерева. Потом Чарли снова повернулась к нему.

Левая рука Шона лежит поверх одеяла. Два пальца в шинах, костяшки заклеены, запястье распухло и потемнело. Он согнул пальцы. Сошлись они только наполовину, и боль отдала в запястье.

— Я держал её.

Клаксон. Белое. Её вес у бедра. Удар. Пусто.

— Она была вот здесь. Я её отпустил.

— Нет.

— Отпустил.

Чарли закрыла глаза. Слеза добралась до ссадины на скуле, и Чарли поморщилась от соли.

— Ты не отпускал, — сказала она медленно, будто проверяла каждое слово на вес. — Тебе разжали руку. Машина.

— Какая разница.

— Есть разница. Ты дёрнул её к себе, я видела. А меня толкнул к стене. Ты нас обеих...

— Тебя вытащил.

Чарли вздрогнула.

— Не говори так.

— Ты здесь.

Взгляд Шона ушёл с её лица на пустой стул у стены.

— А её нет.

Ноги у Чарли подогнулись, и стул у кровати принял её. Кофта легла ей на колени, и лицо ушло в неё целиком. Плечи у Чарли ходят мелко и часто, а звука почти нет.

Шон потянулся к ней правой рукой. До неё не хватает совсем немного, но подняться не пускают ни голова, ни игла в локте. Рука так и повисла над краем кровати. Врач тихо вышел и прикрыл за собой дверь.

Когда Чарли подняла голову, на ткани осталось тёмное мокрое пятно.

— Нэн... — начала она и замолчала.

Пальцы разгладили на коленях маленький рукав, потом ещё раз, хотя он и так лежит ровно.

— Мне сказали сразу. Ты ещё был без сознания.

Она сглотнула.

— Я всё жду, что сейчас войдут и скажут, что перепутали. Что это не она. Я знаю, что не войдут. Всё равно жду.

Шон снова смотрит в потолок, на жёлтый угол.

— Я должен был удержать.

Чарли вскинула голову.

— Не надо.

— Если бы я держал крепче...

— Ты не знаешь, что было бы.

— Рука была моя.

Спинка стула помогла Чарли встать. Два шага до кровати дались ей медленно, и рука снова легла ему на грудь, поверх одеяла.

— Я тоже там была, — сказала она. — Я видела машину. Там была одна секунда.

— Мне её хватило.

Чарли зажмурилась. Пальцы поверх одеяла дрогнули, но остались.

— Должен был удержать, — повторил Шон.

Чарли не ответила. Её ладонь лежит у него на груди, тяжёлая и тёплая, и не уходит. Монитор над кроватью отсчитывает удар за ударом, ровно, без единого пропуска.

Глава 6

Левая рука сжата в кулак так, что ногти ушли в ладонь. Шон проснулся от этого кулака и лежит, не разжимая пальцев, потому что внутри ещё держится вес. Маленький, тёплый, почти никакой.

Потом пальцы разжались. Ладонь пуста, только на коже темнеют четыре полукруглые вмятины от ногтей.

Спальня на месте. Потолок тёмный, кондиционер ровно шумит, на тумбочке тлеет зелёная точка зарядки. Шторы задёрнуты, в доме ночь. Сердце колотится так, будто Шон долго бежал и только что остановился.

Белое, заполнившее всё слева. Рыжая макушка у самого бедра. Удар, после которого в руке стало пусто. Жёлтый подмокший угол больничного потолка. Пластырь на виске у Чарли.

Сны к утру расползаются, едва откроешь глаза. Эти картинки неподвижны, каждая на месте, и их можно пересчитать.

— Нэнси, — сказал он в темноту.

Голос вышел хриплым со сна. Кондиционер шумит дальше. Имя не рассыпалось. Оно осталось в комнате, знакомое, как собственное.

Телефон осветил потолок голубым. Без тринадцати пять, вторник, первое сентября.

В коридоре пол холодит босые ступни. Дверь гостевой в дальнем конце закрыта, и из-за неё слышно тяжёлое ровное дыхание. Пауль остался ночевать. Шон постоял у этой двери, не поднимая руки.

Спросить он успеет. Сначала данные.

Свет в кабинете он включать не стал. Ноутбук проснулся от касания, и экран выложил на стол бледный прямоугольник, в который попали обе его руки. Левая дрожит. Шон положил её плашмя на столешницу и печатает правой.

«Нэнси Деккер авария 30 мая 2005 Нью-Йорк»

Шон нажал клавишу ввода.

Первая страница выдачи вываливает чужих людей. Нэнси Деккер из Огайо с аккаунтом в соцсети, генеалогический каталог, какие-то страницы без дат. Шон взял имя в кавычки и дописал второе имя, которое помнит так же твёрдо, как первое. «Чарли Чарльз».

На второй странице нашёлся архив городской газеты. Скан полосы, серый, с широкими полями, мелкий шрифт в три колонки. Сверху стоит дата.

31 мая 2005 года.

Заметка короткая, на пол-колонки. В понедельник вечером белый седан съехал с проезжей части на тротуар и сбил семью, выходившую из офисного здания. Среди пострадавших Шон Деккер и его жена Чарли Чарльз. Их двухлетняя дочь Нэнси Деккер скончалась в больнице.

Ниже, отдельным абзацем, слова продавщицы из киоска напротив.

«Отец дёрнул малышку к себе, я видела. Он почти успел».

Левая рука на столешнице снова сжалась, и четыре вмятины на коже отозвались тупой болью. Дальше в заметке идут абзацы про водителя, перекрытую полосу и полицию. Глаза дважды пытаются по ним спуститься и дважды возвращаются к слову «почти».

Шон скопировал имя дочери в новую строку и дописал «некролог 2005».

Первые две ссылки ведут в пустоту, на страницы, которых давно нет. Третья открыла сохранённую копию мемориальной страницы. Простой фон, крупный шрифт, сверху имя.

Нэнси Деккер.

Под именем две даты. «4 июня 2002 – 30 мая 2005».

Шон пересчитал. До трёх лет ей не хватило пяти дней.

Ниже несколько строк. Любимая дочь Шона Деккера и Чарли Чарльз. Любила лифты и всё жёлтое.

Внизу страницы маленькая фотография, такая мелкая, что лица складываются из крупных квадратов. Трое стоят на улице. Слева он сам, моложе, с короткой стрижкой и теми же плечами, которые каждое утро встречает в зеркале. Справа Чарли. Между ними смеётся рыжая девочка, достаёт обоим едва до пояса, и её ладошка целиком теряется в его руке.

Кресло откатилось от стола. Шон дошёл до окна и упёрся ладонью в штору. Ткань прохладная, за ней улица и темнота, которые дом до утра держит снаружи. Шон стоит так, пока не выравнивается дыхание.

Потом вернулся к столу.

Одной газеты мало. Одной мемориальной страницы тоже. Шон ищет дальше, и поиск отвечает.

Через неделю после аварии та же газета дала заметку о цветах и игрушках, которые соседи несли к стене офисного здания. Там Нэнси снова названа дочерью Шона Деккера, а Чарли названа его партнёром.

Глубже в выдаче нашлась уцелевшая страница районной библиотеки за 2003 год. От сайта остались несколько строк и фотография с утренника «Читаем малышам». Женщина с книгой на коленях, вокруг дети на ковре, сбоку высокий мужчина держит на руках совсем маленькую рыжую девочку. Подпись под снимком называет их по именам. Шон Деккер и Чарли Чарльз, партнёры, с годовалой дочерью Нэнси.

Жена в одном месте. Партнёр в другом.

Новая строка поиска. «Шон Деккер Чарли Чарльз свидетельство о браке». Потом другой порядок имён, потом годы с девяносто девятого по пятый, потом «регистрация брака Нью-Йорк». Выдача приносит те же заметки об аварии, однофамильцев, рекламу брачного юриста. Записи о браке нет.

Отсутствие записи ничего не доказывает. Её могли не оцифровать, закрыть, потерять.

Он открыл пустой текстовый файл. Курсор мигнул в левом верхнем углу, и строки легли под ним одна за другой.

Нэнси Деккер. 04.06.2002 – 30.05.2005. Дочь. Три источника.

Чарли Чарльз. Мать.

Брак. Записи нет.

Почему я не помню

Знака вопроса Шон не поставил. Курсор мигает после последнего слова и ждёт.

Все найденные страницы он сохранил в новую папку. Поле для имени папки пустое и подсвечено синим, и Шон набрал в нём одно слово.

Нэнси.

Газетный скан он сохраняет последним. Пока идёт сохранение, страница догрузилась, и справа от серой полосы 2005 года выросла колонка «Сегодня читают». Свежая, цветная, с фотографиями. Выборы. Школы открываются в пандемию. Биржа. И между биржей и школами имя, которое этой весной мелькало у всех.

Даниэль Лазборг. «Вращение Земли продолжает замедляться. Что измерено, что посчитано и чего не знает никто».

О замедлении пишут с марта. Шон обычно пролистывает такие заголовки, как прогноз погоды. Этот он открыл.

Первый экран текста ушёл вверх под колёсиком мыши. Шон остановился на графике. Три ряда точек от трёх независимых наблюдателей, они расходятся в мелочах и всё равно ложатся в одну сторону, прочь от серой полосы обычного разброса. Под графиком ссылки на исходные данные. Шон открыл две. За обеими таблицы с подписями и датами, и цифры в них сходятся с графиком.

Он вернулся к статье.

Лазборг раскладывает всё на три стопки. Что уже измерено. Что можно посчитать, если принять определённые допущения. И чего не знает пока никто. Причину замедления он кладёт в третью. Полная остановка вращения у него не в первой стопке. Это крайний сценарий, не прогноз, пишет Лазборг, но отбрасывать его только потому, что он слишком велик, уже нельзя.

Шон перечитал этот абзац.

В другую ночь он сидел бы здесь до утра, разбирая ссылки одну за другой. Рядом, на соседней вкладке, Нэнси.

Статья ушла в закладки. Два длинных файла с расчётами под ней Шон скачал и не открыл. Они легли в общую папку загрузок, отдельно от той, что называется «Нэнси».

Мемориальная страница снова на экране. Рыжая девочка всё так же смеётся между ними.

На секунду под веками мелькнул жёлтый квадратик, прижатый к чему-то белому маленькой растопыренной ладонью. Шон моргнул, и квадратик пропал.

Он перешёл в текстовый файл. Курсор мигает там же, после «не помню». Шон перевёл строку и напечатал имя человека, который спит в конце коридора.

Пауль.

Шон встал. До двери кабинета четыре шага. Коридор уходит в темноту, к гостевой. Позади на столе светится экран, и на нём Нэнси.

Шон остановился на пороге, между тёмным коридором и светом от экрана, и дальше не пошёл.

Телефон лёг в ладонь. Пауль в списке недавних стоит вторым. Палец завис над именем и опустился.

В дальнем конце коридора за дверью гостевой заиграл звонок. Оборвался на третьем гудке.

— Шон? — Голос у Пауля сиплый, сонный. — Что случилось?

— Зайди ко мне. Я в кабинете.

Под дверью гостевой загорелась тонкая полоска света.

В кабинете светится только ноутбук. Дом ещё живёт по ночному расписанию, шторы держат утро снаружи, и всё живое в комнате собралось в прямоугольник мемориальной страницы. С фотографии смеётся рыжая девочка. Она стоит между Шоном и Чарли, достаёт обоим едва до пояса, и её ладошка целиком теряется в его руке.

Пауль пришёл из гостевой минуты через две после звонка, в носках, с телефоном в руке. Рубашка на нём вчерашняя, в ней он и спал, мятая, застёгнутая на одну петлю мимо. Седые волосы с тёмными прядями примяты подушкой и торчат с одной стороны. Экран он увидел с порога.

Шон развернул ноутбук к нему.

— Это моя дочь?

Пауль не спросил, где он это нашёл. Телефон, который он совал в нагрудный карман, ткнулся углом в планку рубашки и скользнул внутрь только со второго раза.

— Да.

— Чарли её мать.

В конце фразы голос не поднялся. Пауль всё равно ответил.

— Да.

— Кем она была мне?

Пауль взялся за спинку свободного стула так, что кожаная обивка собралась под пальцами в складки, но садиться не стал.

— Семьёй.

— Это я нашёл и без тебя. — Шон открыл соседнюю вкладку, старую газетную полосу с серыми полями по краям. — Здесь она моя жена. Здесь партнёр. Записи о браке нет нигде. Я искал.

— Её и не было. Вы не стали регистрироваться. Решили вдвоём, в две тысячи втором, и никто вас не уговаривал. Обменялись одинаковыми кольцами, жили вместе, растили Нэнси. Люди звали вас мужем и женой. Для государства вы были друг другу никто, и вас это устраивало.

Шон перевёл курсор с «жены» на «партнёра» и обратно.

— Значит, и развода не было.

— Расторгать было нечего.

Вкладка с мемориальной страницей снова вышла вперёд. Под двумя пальцами Шона на тачпаде фотография поползла навстречу, лицо Нэнси выросло на весь экран и распалось на цветные квадраты. Рука осталась рукой, маленькой, в его ладони.

— Я помню, как она выскользнула. Вот это. — Глаз от экрана он не отводит. — Больше ничего. Остальное собираю по чужим архивам.