Когда мир остановился. Книга 1

— Мы предлагаем вам позицию менеджера проектов.

Всё вспыхнуло сразу. Тетрадь. Лиллиан. Пять лет. Вчерашний лист с карандашной чертой. Его голос, когда он сказал «сидите». Сьюзан заставила себя оставить из всего этого одну последнюю фразу.

Позицию менеджера проектов.

— Условия и документы пришлют обычным порядком, — сказал Шон. — Больше проверок не будет.

Сьюзан поняла, что молчит слишком долго.

— Я принимаю.

— Хорошо.

Про документы он говорил тем же тоном, каким вчера бросил сотруднице «дальше». Воздуха в груди сразу стало больше, чем нужно. А следом, тише, кольнуло другое, оттого что в этом тоне больше ничего нет. Глупо, и Сьюзан это знает, но делать вид, что не кольнуло, не стала.

Шон открыл дверь.

— Мистер Деккер.

Он обернулся.

— Спасибо.

— Посмотрим через три месяца.

Он вышел. Из коридора ещё раз донёсся его голос, коротко и неразборчиво, уже кому-то другому.

Сьюзан постояла у стола. Лист с кейсом лежит на месте, с её чертой посередине и его перечёркнутой строчкой внизу. Блокнот она перелистнула на чистую страницу и сверху написала «30 сентября».

Оставила место.

Глава 4

Двадцать один год назад, четвёртого июля, Шон проиграл в карты разговор с незнакомой девушкой.

Играют на широком каменном краю фонтана. Ветер то и дело сносит на них водяную пыль, и к пятой партии карты отсырели и размякли по углам. Счёт ведут крышками от газировки. У Шона их две, у приятеля напротив целая горсть.

Шон бросил последние карты на камень лицом вверх. Тройка, пятёрка, ни одной картинки.

— Дэвид, давай деньгами.

— Мы играли не на деньги.

— Я помню, на что мы играли. Я предлагаю передоговориться.

Крышки со стуком ушли в ладонь Дэвида, оттуда в карман выцветших шорт, а сам он не торопясь оглядывает парк, словно меню, по которому заплатит кто-то другой.

Праздник ходит вокруг фонтана кругами. Дети тащат бумажные флажки на палочках и роняют их в воду. За деревьями настраивается оркестр, и барабан время от времени пробует один удар и замолкает. По дорожке тянутся семьи с хот-догами, коляски, собаки в звёздно-полосатых банданах.

— Вон та, — сказал Дэвид.

Через дорожку, в тени старого клёна, на отдельной скамье сидит девушка с книгой. Рыжие волосы собраны кое-как, и одна прядь всё время выбивается и липнет к щеке. Книгу девушка держит высоко, у самого лица, а когда ветер пытается перелистнуть страницу, прижимает её одним пальцем, не отрываясь от строчки. Вокруг гремит праздник, а она сидит посреди него, будто его выключила.

Шон посмотрел и сразу отвёл глаза.

— Нет. Выбери кого-нибудь другого.

— Почему?

— Она читает.

Дэвид довольно хлопнул ладонью по мокрому камню.

— Значит, ей не скучно. Тебе повезло.

— Мне не повезло. Я проиграл.

— Вот именно.

Шон вытер ладони о джинсы. Пальцы всё равно липнут от сырого картона.

— Что конкретно я должен сделать?

— Подойти. Поговорить.

— Сколько?

— Пока не будет видно, что ты честно попытался. Телефон не проси, на свидание не зови. Просто разговор.

Шон посмотрел на скамью ещё раз. Девушка перевернула страницу.

— А если она меня сразу пошлёт?

— Значит, пошлёт. Долг закрыт.

— А если она меня ударит?

Дэвид оглядел его плечи и старые ссадины на костяшках.

— Тогда я впервые в жизни в тебя поверю.

Шон встал.

На ринге напротив стоит человек, который сам этого хочет, и оба знают, чем всё может кончиться. Здесь у Шона нет даже первого слова. Дорожка шагов в шесть шириной. Он прошёл её за четыре и пожалел, что не за двенадцать.

Девушка дочитала строчку до конца. Только потом книга опустилась на два пальца, и поверх страницы на Шона посмотрели светло-голубые глаза, очень спокойные.

— Простите, — сказал Шон.

— За что?

Нормальных вариантов у него было три, и все три исчезли одновременно. Вместо них откуда-то из глубины вылезло то, чего Шон никогда в жизни не говорил вслух.

— Волосы ваши как пламя, а глаза...

Он замолчал. К слову «глаза» в голове рифмовалось только одно, и это было «тормоза».

Девушка опустила книгу на колени, заложив страницу пальцем.

— А глаза?

— Дальше у меня была только рифма «тормоза». Я решил её не использовать.

Она посмотрела на него секунду, другую. Потом рассмеялась, коротко запрокинув голову, так что прядь опять упала ей на щёку, и смеётся она громче, чем позволила бы себе из вежливости. Шон стоит перед ней, большой и глупый, и почему-то совсем не хочет уходить.

— Это была заготовка? — спросила она.

— Хуже. Импровизация.

— Тогда понятно.

Она перестала смеяться, но смех ещё держался в углах рта.

— Если вам нужно было просто это сказать, вы сказали. Можно идти.

Шон мог уйти. Долг, наверное, уже отдан. Он посмотрел на неё и ответил, как было.

— Я знал только первую половину фразы. Что делать дальше, понятия не имею.

На этот раз девушка смотрела дольше и без улыбки. Потом холщовая сумка переехала с края скамьи ей под ноги.

— Садись. Только вторую половину не надо.

— Второй половины нет.

— Тем более.

Он сел на освободившийся край. Доски под ним подались, и девушка придержала книгу, чтобы та не съехала с колен. Между ними сантиметров тридцать нагретого солнцем дерева.

— Шон.

— Чарли.

Она протянула руку первой. Пальцы тонкие, с аккуратно подстриженными ногтями, и почти пропали у него в ладони, но сжала она неожиданно крепко, коротко, по-деловому, и тут же вернула руку на книгу.

— Ты всегда так знакомишься, Шон?

— Сегодня первый раз.

— Это видно.

Голос без насмешки, и смотрит она на него, чуть подавшись вперёд.

— Настолько?

— Ты начал со стихов и закончил тормозами.

Шон засмеялся, и смех вышел легче, чем вся дорога от фонтана. Взгляд Чарли опустился на его руки, лежащие на коленях.

— А это что?

Он перевернул правую кисть, показал костяшки.

— Бокс.

— Всерьёз?

— Тренируюсь. Иногда выхожу на ринг. Всерьёз или нет, сам ещё не понял.

Чарли перевела взгляд с его кулака на дорожку, по которой он только что шёл.

— И ринга ты, значит, не боишься.

— Нет.

Она чуть прищурилась, и Шон заранее понял, что сейчас будет.

— А к скамейке шёл, как к стоматологу.

— На ринге хотя бы ясно, кто напротив и чего он от тебя хочет.

— А здесь?

— А здесь сидит человек, который читает и никого не звал.

Она промолчала, но книгу не подняла.

— Чем ещё занимаешься? Кроме ринга и стихов.

— Проигрываю в карты.

Слова вышли сами, раньше, чем Шон успел их остановить. Через дорожку, у фонтана, Дэвид громко и очень старательно закашлялся. Чарли обернулась на звук. Дэвид сидит на камне и разглядывает струю с таким вниманием, с каким не разглядывал ни одной карты за всю игру.

— Твой? — спросила Чарли.

— Мой.

— Тот, что изо всех сил на нас не смотрит?

— Именно этот.

Она перевела взгляд обратно на Шона.

— Хороший друг?

— Сейчас спорный.

— Из-за карт?

Ответ готов целиком. Он проиграл, поэтому и оказался здесь. Пара фраз, и всё. Шон потёр большим пальцем подушечки остальных, они всё ещё липнут от сырого картона. Через дорожку ударил барабан.

— Он слишком радуется победам.

Чарли хмыкнула и спрашивать дальше не стала. Шон отвернулся от фонтана.

— А ты что читаешь? — спросил он, показав на книгу.

Чарли тут же перевернула книгу обложкой вниз и прижала ладонью.

— Нет.

— Я ещё ничего не сказал.

— Ты собирался.

Ладонь с обложки она не убрала.

— После моих стихов мне уже ничего не страшно.

— Твоя смелость пока под наблюдением.

Она подумала и всё-таки убрала руку. На обложке маяк на скале, внизу море, а на переднем плане двое стоят друг к другу так близко, что между ними не прошёл бы и лист бумаги.

Шон ничего не сказал.

— Ни слова, — предупредила Чарли.

— Я молчу.

— Ты очень громко молчишь.

— Это лицо. Оно у меня плохо воспитано.

Она снова засмеялась, теперь тише, и положила книгу на скамью между ними, обложкой вверх.

Фонтан остался где-то за спиной, и Шон не помнит, когда последний раз туда оглядывался.

— Почему здесь? — спросил он. — Сегодня по всему городу шумно.

— Дома шумнее.

— Много народу?

— Один отец. Он у меня один звучит как целая семья. — Чарли провела пальцем по краю страницы. — У него завод. Сегодня праздник, поэтому про завод он говорит по телефону в саду, чтобы все видели, как он отдыхает.

Шон засмеялся, и у Чарли на лице мелькнуло выражение игрока, которому зашла карта.

— Свой завод?

— Свой.

— И ты потом будешь там работать?

Она посмотрела на него так, словно он без спроса взял у неё что-то из сумки.

— Это его план.

— А твой?

— Мой план сначала понять, какой у меня план.

Сказала она это без вызова, ровным голосом, как прогноз погоды. Шон подумал, что спор с отцом у неё, наверное, давно идёт без слов и она его не проигрывает.

— А у тебя? — спросила Чарли. — Что-то, кроме бокса?

Шон упёрся локтями в колени.

— Хочу своё дело.

— Какое?

— Если бы знал, уже делал бы.

Чарли склонила голову набок и прикидывает, что ему подошло бы.

— Боксёрский зал?

— Нет.

— Издательство? Печатал бы первые половины стихов.

— А вторые продавал бы отдельно, дороже.

Чарли фыркнула, прикрыв рот тыльной стороной ладони.

— Почему своё? — спросила она уже серьёзно.

Красивый ответ для девушки на скамье у него нашёлся бы. Шон сказал другой.

— Не люблю, когда за меня заранее решили, где я окажусь.

Чарли не засмеялась. Палец на краю страницы замер.

— Это я понимаю, — сказала она.

За деревьями оркестр наконец сыграл первые такты чего-то бодрого, сбился и начал заново. С газона поднялась стая голубей и пошла низко над дорожкой. Чарли проводила их глазами, потом посмотрела на часы.

— Мне пора. В четыре у нас гости, и отец хочет, чтобы все были на месте, когда он скажет тост про независимость.

Шон понял, что не хочет, чтобы она уходила, и понял это слишком отчётливо для человека, который полчаса назад отдавал долг.

Книга так и лежит на скамье между ними. В сумке у Чарли звякнули ключи, ремень лёг через плечо, и Шон поднялся вместе с ней.

— А вечером? Тут будет салют.

— Нет.

— Тогда завтра?

Улыбка ушла не сразу, а будто её аккуратно сняли.

— Шон. Я сказала «нет». Остановись.

Голос остался ровным, даже мягким, и мягкость эта закрывает дверь плотнее любого крика.

Шон отступил на шаг, так что между ними легла вся ширина скамьи. Руки он опустил вдоль тела.

— Понял.

Чарли ещё секунду смотрела на него, словно проверяла, правда ли он понял или просто замолчал перед следующей попыткой. Он стоял и молчал.

— Хорошо, — сказала она.

Она повернулась и пошла по дорожке, в сторону ворот, мимо семей с флажками и колясками.

Шон стоит у скамьи и смотрит ей вслед, пока она не становится одной из многих спин на дорожке. Разговор был. Долг, если считать честно, закрыт. У фонтана Дэвид поднял обе ладони, мол, ну что поделаешь.

Шон уже повернулся идти обратно, когда увидел книгу. Она так и лежит на скамье обложкой вверх, и маяк на ней блестит на солнце.

— Чарли!

Она обернулась на полпути, уже между двумя колясками.

Шон поднял книгу за корешок, двумя пальцами, обложкой к себе.

— Это не попытка. Ты забыла.

Чарли вернулась. Шон держал книгу на вытянутой руке и ближе не подходил.

— Я не забываю книги, — сказала она.

— Значит, сегодня у тебя день исключений.

— Не делай выводов.

Чарли забрала книгу и прижала к боку, маяком под ладонь. Уходить она не спешит. Взгляд её прошёл через плечо по скамье, по обложке и снова остановился на нём. Шон молчит. Сказать есть что, но спрашивать ему больше нельзя, и он это помнит.

— По воскресеньям я читаю здесь, — сказала Чарли. — С двух. Как сегодня.

Шон не сразу нашёл, что ответить.

— Я запомню.

— Запомни. — Она сделала шаг назад. — И вторую половину не приноси.

— Её нет.

— Вот и не приноси.

Теперь она ушла по-настоящему. Шон смотрел, пока рыжая голова не исчезла за людьми у ворот, и только потом заметил, что Дэвид уже стоит рядом.

— Ну?

Шон сел на скамью, туда, где только что лежала книга.

— Что «ну»?

— Долг закрыт?

Шон посмотрел на ворота.

— Закрыт.

— И?

— И всё.

Дэвид сел рядом и с интересом заглянул ему в лицо.

— Ты улыбаешься.

Шон перестал.

— Нет.

— Конечно, нет. Как её зовут?

— Чарли.

Имя вышло осторожно, будто его можно было уронить.

— И всё?

— В воскресенье она будет здесь. В два.

Дэвид присвистнул.

— Выходит, я тебе ещё и одолжение сделал. Выгодный был долг.

Шон посмотрел на дорожку. Фонтан, сырые карты, «вон та», шесть шагов через дорожку, которые он прошёл за четыре.

— Не говори ей про карты.

Дэвид повернулся к нему всем корпусом.

— Почему?

— Потому что долг кончился здесь. — Шон положил ладонь на тёплое дерево скамьи. — В воскресенье я приду сам.

— Она спросит, как вы познакомились.

— Не хочу, чтобы она хоть на минуту подумала, что её проиграли в карты.

Дэвид помолчал. Потом достал из кармана колоду, которую успел собрать с фонтана, и подержал её на ладони.

— Это всё равно половина истории.

Шон не стал спорить.

— Знаю. Но ей не говори.

Дэвид постучал колодой о колено, выравнивая края. Одна отсыревшая карта выскользнула из пальцев, перелетела через край скамьи и упала в траву рубашкой вверх.

Дэвид посмотрел на неё и поднимать не стал.

Горошины стучат о дно эмалированной миски, сначала звонко, потом всё глуше, по мере того как дно скрывается под зеленью. Чарли лущит горох у края стола, поджав под себя одну ногу. Слева от неё тает горка нечищеного гороха, справа растёт горка пустых стручков, а большой палец давно позеленел до самого ногтя.

Почти два года прошло с того воскресенья у фонтана, и за это время Дэвид так и не научился проигрывать молча.

— Ещё одну, — сказал он.

— Ты это говорил две партии назад. — Шон уже тасует колоду. — Я считал.

— Считать ты научился. Играть пока нет.

Окно открыто во двор. Вечер стоит тёплый и неподвижный, снизу тянет чьим-то ужином и нагретым за день асфальтом, и этажом ниже по телевизору идёт бейсбол. Комментатор то и дело взлетает голосом и сразу опускается обратно, ничего так и не случилось.

— На что играете? — спросила Чарли, не поднимая головы.

— Ни на что.

— Он теперь ни на что не играет, — пояснил Дэвид. — Постарел.

Чарли хмыкнула, и в миску со стуком упала очередная горсть.

— Поумнел.

— Одно другому не мешает.

Карты у Шона в пальцах выглядят меньше, чем у других людей. Колода шуршит, половинки с тихим треском входят одна в другую, и большие пальцы снова разводят их в стороны. Дэвид разглядывает потолок, будто там записан следующий расклад.

— Ладно. Если и эту солью, — сказал он потолку, — подойду к первой встречной у фонтана. Как ты тогда.

Колода у Шона в руках застряла посреди перетасовки. Две половины упёрлись друг в друга уголками и так и остались, не сойдясь.

Горох больше не стучит.

Чарли держит в пальцах раскрытый стручок. Три горошины лежат в нём рядком и никуда не падают.

— Как он тогда? — спросила она.

По тому, как медленно Дэвид опустил глаза с потолка, Шон понял, что тот наконец услышал собственную фразу.

— Это так. Старая шутка.

— Тогда расскажи её. Раз старая.

Дэвид посмотрел на Шона.

— Не у него спрашиваю, — сказала Чарли.

Голос негромкий. Шон знает этот голос, хотя слышал его всего пару раз, и оба раза не на себе.

Дэвид отодвинул от себя пустую чашку, словно она мешала говорить.

— Мы играли на желание. Он проиграл. Желание было моё. Подойти к девушке, которую я покажу, и заговорить с ней.

— И ты показал.

— Показал.

— На кого?

Никто не ответил. Телевизор внизу взревел, кто-то там добежал до базы. Чарли перевела взгляд на Шона.

— На кого, Шон?

— На тебя.

Она положила стручок в миску. Целиком, вместе с горошинами, не раскрыв до конца. Потом отодвинула миску от себя, и та тяжело поползла по клеёнке и сбила горку пустых стручков.

Дэвид встал. Стул проехал по полу.

— Я пойду.

— Иди, Дэвид.

В дверях он остановился, взявшись за косяк.

— Чарли, я правда не думал, что ты…

— Я знаю. Иди.

Через несколько секунд хлопнула входная дверь. Снизу стал слышнее бейсбол. Больше на кухне ничего не звучит.

Чарли смотрит на миску.

— Значит, меня проиграли в карты.

— Нет. Проиграл я. Ты была условием.

Она подняла голову.

— Это должно звучать лучше?

— Нет, — сказал Шон и замолчал.

Половинки колоды так и лежат в ладонях. Он не знает, куда их деть, и не кладёт.

— Если тебе станет легче, — начал он, — проиграл я с треском, Дэвид неделю…

— Не надо.

Он закрыл рот.

Чарли встала. Полотенце висит на крючке у раковины, и она вытирает руки долго, каждый палец по отдельности. Зелень с большого пальца не сходит, его она трёт дольше остальных.

— Что надо было получить? Телефон?

— Нет. Разговор. Только поговорить.

— Свидание?

— Нет.

Каждое «нет» Шон выкладывает перед ней, как карту, и легче от этого не становится никому.

— Значит, разговор. И всё.

— И всё.

— А когда это кончилось? Для тебя.

Шон не стал делать вид, что не понял.

— Быстро. Когда ты засмеялась.

Полотенце вернулось на крючок. Чарли стоит к нему спиной.

— Потом мне уже было всё равно, что там Дэвид, — сказал Шон. — В воскресенье я пришёл сам. Ты сама назвала воскресенье. Всё, что было после, было наше, а не его.

— Я помню, что назвала воскресенье. Я помню, что ты пришёл. — Чарли повернулась к нему, опёршись поясницей о край раковины. — Я не спрашиваю, настоящее ли всё остальное.

— Тогда что?

— Почему ты решил, что эту часть можно оставить себе?

Вопрос лёг ровно туда, куда Шон два года старался не смотреть.

— Потому что она уже ничего не меняла.

— Для кого?

Шон открыл рот, и ответ, который был готов, оказался коротким, как обрубок.

— Для меня.

— Вот.

Чарли отошла к окну. Теперь между ними весь стол с миской и колодой, и она стоит к нему боком, глядя во двор, где ничего не происходит.

— Сколько раз мы рассказывали, как познакомились?

— Не считал.

— А я помню. Отцу, в первый же вечер, когда я тебя к нему привела. Он спросил, и я рассказала про книгу, и что ты подошёл. Ты сидел рядом и ел его пирог.

Шон молчит.

— Прошлым летом я рассказывала это при Дэвиде. Он смеялся громче всех. — Она коротко выдохнула через нос. — Теперь понятно почему.

— Чарли…

— И ты меня поправлял. Говорил, что я смягчаю, что на самом деле стих был ещё хуже. Мелочи ты поправлял, Шон. Каждую мелочь.

Колода наконец легла на стол двумя половинами, так и не сведёнными вместе. Рукам Шона деваться некуда. Он держит их на краю стола, на виду, ладонями вниз.

— Ты понимаешь, что ты сделал? Не тогда, у фонтана. Потом.

— Промолчал.

— Нет.

Чарли повернулась к нему от окна, и свет со двора лёг ей на одну щёку.

— Ты решил. За меня. Что мне это знать не нужно. Что я с этим не справлюсь. Или справлюсь, но не так, как тебе хочется.

Комментатор внизу опять взлетел голосом и опять ни до чего не долетел. Шон смотрит на руки. Ответов несколько, и все они про то, как ему было.

— Да, — сказал он.

— Что «да»?

— Я решил. Сначала было стыдно. Потом страшно. Каждый месяц молчания пришлось бы объяснять отдельно, и я молчал дальше, чтобы не объяснять.

Чарли не перебила. Пальцы сжались на подоконнике, и под ними хрустнул сухой лист, упавший с цветка в горшке.

— Когда ты первый раз понял, что надо сказать?

— Там же, на скамейке. Как только ты назвала воскресенье.

— И почему не сказал?

— Боялся, что воскресенья не будет.

Чарли смотрит куда-то мимо него, в окно.

— То есть ты знал, что мне это может быть важно.

Шон помолчал.

— Знал.

— И решил не проверять.

— Да. Это моё. Не Дэвида и не того дня. Моё.

Плечи опустились, едва заметно, будто с них сняли не весь груз, а только верхний слой. Чарли вернулась к столу, но не села. Стоит, положив ладони на спинку стула.

— Тогда с начала. Всё, с фонтана. И некрасивое тоже.

— Сейчас?

— Сейчас.

Шон сдвинул две половины колоды вместе, так и не перетасовав их, и стал рассказывать.

Рассказывает он не ей, а колоде, и это легче. Про фонтан. Про желание, которое проиграл. Про то, что предлагал Дэвиду деньги, а потом просил выбрать кого-нибудь другого, потому что девушка читает. Про дорожку, через которую шёл, и как ни одной нормальной фразы в голове не осталось.

— Значит, «а глаза» ты сочинил от страха, — сказала Чарли. — А не от восторга.

— От страха. Восторг пришёл позже.

Она не улыбнулась.

— Дальше.

— Когда ты засмеялась, я забыл, зачем пришёл.

— Забыл?

Шон остановился.

— Нет. Не забыл. Перестал хотеть уходить.

Чарли сощурилась, проверяя эту поправку на прочность, и промолчала. Шон продолжает. Про её отца и завод, про то, как она сказала, что сначала хочет понять, какой у неё план. Про то, как она спросила, что он сам собирается делать, а он не знал.

— Ты и сейчас не всегда знаешь.

— Я над этим работаю, — сказал Шон. Под её взглядом он сразу поправился. — Прости. Рано.

— Рано. Дальше. Где ты мог сказать?

Он знал, о чём она.

— Когда ты спросила, хороший ли Дэвид друг. Я сказал «спорный». Ты спросила, не из-за карт ли. А я сказал, что он слишком радуется победам.

— Я спросила прямо.

Голоса она не повысила, и от этого фраза легла на стол тяжелее.

— Да.

— И ты ответил так, чтобы это было правдой.

— Почти.

— Правдой, из которой вынули середину.

Шон не стал спорить.

— Дальше я помню сама, — сказала Чарли. — Ты спросил про вечер, потом про завтра. Я сказала тебе остановиться. Ты остановился. Это было правдой?

— Да.

Здесь Шону не нужно было думать ни секунды.

— Книгу ты вернул только ради книги?

— Только ради книги.

— Воскресенье назвала я.

— Ты.

Чарли загнула палец, будто вела счёт.

— Эта часть моя. Дальше.

— Ты ушла. Дэвид подсел ко мне на скамейку и первым делом спросил про долг. Я сказал, что долг закрыт и что в воскресенье я приду сам.

— Ещё.

— И попросил его не говорить тебе про карты.

Чарли долго выдыхает, до самого дна.

— Теперь всё.

— Теперь всё.

— Есть ещё что-нибудь такое же? Подумай, прежде чем отвечать.

Шон думает. Он идёт по этим двум годам месяц за месяцем, и пауза выходит длинной, неловкой, честной. Внизу кончился иннинг, заиграла реклама.

— Нет, — сказал он.

Чарли выдвинула стул и наконец села напротив.

— Я злюсь. И ещё долго буду злиться.

— Имеешь право.

— Мне не нужно твоё разрешение, чтобы злиться.

Шон принял и это молча.

— Я не ухожу, — сказала Чарли. — Слушай, почему. Не потому, что это ерунда. И не потому, что всё прошло. Я теперь знаю, как было на самом деле. С фонтаном, с картами, с Дэвидом, который смеялся. И я всё равно хочу быть здесь. Это я решила. Сейчас. Сама.

Он не сказал «спасибо». Чарли это заметила, и что-то в её лице на полтона отпустило.

— И с сегодняшнего дня так, — сказала она. — Если ты знаешь что-то, от чего я могу решить по-другому, остаться, уйти, простить, поверить тебе или рискнуть, ты говоришь мне сам. Не Дэвид за картами. Не случайно. Сам. И до того, как решишь, что мне это не нужно.

— Хорошо.

Шон не торгуется, не переспрашивает и ждёт продолжения.

— Это не значит отчитываться, что ты доел мой йогурт.

— Понял.

— Это значит, что важное решаю я. Скажи своими словами. Чтобы я слышала, что ты понял, а не запомнил.

Шон помолчал, подбирая не красивые слова, а точные.

— Если я знаю правду, которая может изменить, как ты решишь про нас, я говорю её тебе сам. Даже если мне кажется, что она ничего не меняет.

Он остановился, будто дошёл до края, и всё-таки шагнул дальше.

— Особенно тогда.

Чарли долго смотрит на него через стол.

— Особенно тогда, — повторила она.

Колода лежит на краю стола, сдвинутая, но так и не перетасованная. Миска вернулась на место. Брошенный стручок Чарли раскрыла до конца, и три горошины наконец упали на дно. Горка нечищеного гороха разошлась под её ладонью надвое, и одна половина поехала по клеёнке к Шону.