Общество с большой буквы

— А ещё глаза свободны. Вертятся, смотрят, куда захотят, подчиняясь случайным порывам. — аргументировал номер 2, вечно отчаянно защищавший все идеи Творца, словно он не мог принять шероховатости идей своего кумира.

— Ещё можно сказать, что оригинальность отражает неповторимость сетчатки глаза. — озвучил не менее странную версию Черных, желая пронаблюдать за реакцией на несостоятельную глупость.

— Какая нелепица. — пробубнил Штифтов, не рассчитывая быть услышанным.

— Неплохая мысль! — напротив приободрил неуверенного в своих заявлениях новичка добродушный наблюдатель.

— Я впервые соглашусь с вами. Отчасти. — обращаясь к Штифтову, аккуратно произнес Тишайцев. — Глазные яблоки всё-таки слабоватый символ для древнейшего бога, олицетворявшего мужское космическое начало и величие.

— Ну-у, полно вам. Как метафора сложнее, чем сердце и любовь, так вы недовольны. — пришла очередь наблюдателя тихо посмеиваться над остальными. Видимо, тот тоже обладал негласным статусом, поскольку подобное ему спустили с рук.

— У нас осталась ещё непростая загадка с желудком и кишками. — сказал мужчина с перстнем.

— Несмотря на то, что Нептун был богом морей и потоков, планета эта часто связывается с духовностью, снами, иллюзиями, творческими озарениями и бессознательным. — сегодня студент перенял на себя роль преподавателя, просвещая всех в основах мифологии и астрологии.

— Я так же слышал, что Нептун отвечает за размытие границ, интуицию, но также и за страхи, фобии и побег от реальности. — поведал Тишайцев. — Эдакая планета тайн.

— Пожалуй, со страхом желудок связать проще всего. — начал рассуждать разболтавшийся наблюдатель. — Считается, что неспособность «переварить» события или страх перед переменами отражается на работе органа. Немудрено, что именно этот орган чаще всего даёт сбой при стрессе.

— Не реже желудок отождествляют с «животным нутром» или так называемым «шестым чувством», что определенно точно передаёт суть интуиции. — огласил свою точку зрения Штифтов.

— Что мы всё о желудке? — риторически воскликнул номер 2. — Нам ведь представлен и другой элемент пищеварительной системы. На мой взгляд, кишечник, почти произвольно сворачивающийся в нашем теле, своим каналом однозначно напоминает лабиринт. Идеальный символ тайны.

— И сама форма спирали, преданная ему искусственно, тоже напоминает о чём-то мистическом. — подхватил мысль яркий номер 7.

— Безусловно. — согласились остальные.

Диалог медленно сходил на нет, пока Пригорский не озадачил всех очередным вопросом:

— А почему же Плутон не представлен?

— Видите ли, его уже давно не признают планетой. Своего рода атавизм. — ответил мужчина с перстнем, чьей ролью почему-то являлось сглаживание углов, возникавших, как только бывший военный отрывал рот.

— Оригинальное сравнение. — закивал головой наблюдатель, получивший новую порцию воодушевления. — И как нельзя удачно подходящее под тему.

— Плутон означает конец старого жизненного цикла и начало нового. Он наиболее удален от Солнца, лишён жизненного света. — продолжил лекцию Штифтов.

— Кстати о Солнце. Нельзя рассматривать солнечную систему без того, что даёт ей жизнь. — заключил вновь нежданно заговоривший блеклый номер 9.

— Не осталось органов, подходящих на роль светила. Гипотетически чаща с кровью, разливающейся по всем органам, была бы символом источника жизни в целом, но отчего же Творец не прибегнул к этому образу? — спросил обладатель маски чумного доктора.

— Думаю всё гораздо прозаичнее. Единственный невидимый орган, дарующий жизнь это… — закончить Штифтов не успел.

— Душа. — завершила Марфа.

Душа. Было что-то сокровенно личное в том, как Марфа это сказала. Черных чувствовал, что это обращение напрямую к нему: к тому, кто не уверен в наличии у себя души.

— Именно. Душа неотделима от тела и лишь она, сродни солнечному свету, невидимой аурой разливается по сосудам, вдыхая жизнь в каждую клетку. — таки закрыл свою мысль Штифтов.

— Право же, ещё пару веков назад за такие суждения мы бы горели в могилах. — не без веселья воскликнул наблюдатель. — До чего же прекрасная идея: сравнить Человека с системой планет, коих в одной галактике бесчисленное множество. В масштабе ведь Млечный путь — это всё человеческое общество…

В очереди на выход Андрей постарался встать первым. Нужен был грубый подход: он рассчитывал успеть пробежаться по лесу в поисках чужих машин, а для этого те должны по максимуму остаться на месте. Черных оказался вторым. Перед ним стоял самый загадочный участник собраний – молящийся. Его костюм и маска отличались от остальных: бесформенная коричневая ткань, уходящая в пол, как юбка; зеленые длинные облегающие рукава и того же оттенка обвязной пояс; голубая пелерина на плечах и маска, формой и цветом напоминавшая солнце. Шёпот, принятый за молитвы, был слышен до тех пор, пока таинственный обитатель последнего ряда не покинул Храм.

Действовать стоило быстро и спланированно, избегая повторения маршрута и замедлений. Однако в лесной темноте, нарушаемой лишь слабым лучом от телефонного фонарика, с пышным костюмом, сковывающем движения, плавно скользить меж однообразных деревьев получалось плохо. Черных боялся не только ничего не найти, но и заплутать, окончательно потеряв точку, где парковался сам. С телефоном в одной руке и маской в другой он шатался по лесу, готовый в любой момент начать оправдываться перед другим членом собраний, мол, извини, заблудился. Малочисленные листья на деревьях шелестели, изредка опадая, чем сильно напрягали и без того натянутые нервы следователя.

Удача всё же улыбнулась Андрею. Словно окупая все страдания последних минут тревожных скитаний перед ним была не одна, а сразу две машины, припаркованные в неожиданной близости. Значит обладатели автомобилей знакомы и должно быть поддерживают контакт за пределами Общества. Молясь, чтобы транспорт не принадлежал кому-то из уже известных следователю визитёров собраний, он записал оба номера и стремительно удалился прочь. Из-за каждого куста ему слышались шаги или голоса, издалека доносился вой не то ветра, не то пса, а под ногами хрустели либо листья, либо кости. Восприятие реальности катастрофически искажалось страхом.

Как в таком состоянии Андрей смог вести машину, не понятно. Он ни раз желал провалиться в забытье привычки, которая могла довезти его до дома без приключений, но сделать этого не получалось. Воспаленное сознание подкидывало спонтанные кадры – от «работ» Творца до результатов чьих-то разборок со службы – подмешивая тем самым адреналин в кровь. Попробуй тут переключись на автопилот.

Глава XVII. Явь во сне.

Чернота помещения или скорее безграничного пространства прежде непроглядная, стала вбирать в себя объекты. Или не вбирать, а наоборот выпускать их из себя. Может просто позволяла свету коснуться их очертаний и сделать заметными. А может не свету, а глазу… В общем в темноте стали появляться предметы мебели. Но не бытовой, квартирной фурнитуры. То была другая, масштабная мебель из знакомого места, воспоминания с которым точно существовали где-то в голове, но выцепить оттуда название пока не получалось. Выполненные в едином, консервативно невзрачном стиле объекты в поле зрения симметрично повторяли друг друга. Длинные скамьи, стоящие рядами – название мебели отозвалось в воспоминании, а само место по-прежнему оставалось безымянным. Храм с собраниями? Нет, там всё иначе. Как бы объяснить, что именно…а в прочем не важно. Не Храм это – вот что важно.

Борясь с загадкой названия места, которое обрастало прочими предметами, которые должны были служить подсказкой, Андрей не заметил, как его угол восприятия изображения стал выше. Теперь изучение зала происходило с возвышенности, название которой тоже стоило бы дать, да вот и оно где-то запропастилось.

Тем временем черноту, казавшуюся жидкой из-за того, что та расходилась волнами, стали перекрывать наползающие друг на друга доски пола, стен, потолка. Элементы, служащие разграничителями пространства, наслаивались, но тут же стекались в однородное полотно. Они создавали декорацию, но не притупляли чувства бутафорского обмана. Реальность представлялась только водянистая тьма, пустая, не имеющая никаких тактильных физических свойств.

Во всё это мракобесие начали вторгаться люди. Слово «вторгаться» передавало внезапность их появления удачно, однако нужно всё-таки подобрать более подходящий глагол, описывающий спонтанную материализацию субъектов. Никого нет – один за одним появляются люди. И нет, это происходило не в миг непроизвольного рефлекторного закрытия глаза, как это называлось? В общем такого тут просто не происходило: обзор был постоянным. Но гости умудрялись рассаживаться по скамьям незаметно. Пришедшие располагались только с одной стороны, оставляя скамьи, отделенные коридорчиком прохода, нетронутыми. Сосчитать их почему-то не получалось: то в памяти не всплывало следующее число, то счёт сбивала мысль вроде «почему их количество важно?». Люди в цветастых нарядах и с причудливыми масками, сросшимися с лицами, рассаживались вплотную, но всё равно заняли все ряды.

Была предпринята попытка счёта через умножение количества рядов на число сидевших на них, но подобная математическая функция не поддавалась логическому осмыслению. В борьбе с числами Андрей вновь упустил появление гостей, но на сей раз с другой стороны. Первым возникло существо, чью половую принадлежность определить было трудно. Черных всё не мог решить: оттого ли, что нечто не обладало необходимыми признаками или оттого, что он перестал понимать концепцию пола. Следом появилась пара, видимо, сбежавшая со свадьбы. Далее неуловимым появлением зал почтил непристойно голый сгусток жира в человеческом обличии. Объект несуразного вида с торчащей из рук трубкой тоже занял своё место. Более или менее нормального вида существо, ещё имевшее право на причисление к людям, вальяжно развалилось на скамье. Когда настал перерыв в материализации посетителей возник закономерный вопрос: всё? Но тут, впервые через дверь, в зал вкатились восемь шаров и выстроились на скамье снеговиком.

Разносторонний состав заседания никак между собой не взаимодействовал и не производил шума. С идентификацией положительных и отрицательных характеристик данного расклада возникли проблемы, как и с многими другими вещами в этом сумбурном пространстве. Параллельно с осмыслением процесса мысли, Андрей предпринял попытку движения. Руки были видны, но движение не осуществлялось. Вернее, осуществлялось – визуально. Ощущалось же, что конечности лежат мертвым грузом, всё больше походя на мешающие отростки.

Вскоре именованный «зал чего-то» посетили ещё два лица, которые беспрепятственно поддались опознанию. Первым вошёл Денис. Его деловой костюм ничего не источал, но именно этот глагол в первую очередь захотелось использовать для обозначения уверенности и строгости носителя сего гардероба. Импровизированный зал точно был родной стихией Виноградова. Он прошёл вперёд всех скамей и встал за столиком на стороне абстрактных субъектов частично человеческого происхождения. Второй вошла Марфа. Точнее, она была не второй, а как бы следующей в очереди, но это тоже не верное описание, потому что ряда из ожидающих чего-то здесь не располагалось…да не важно. Черно-белое одеяние не должно было существовать как доступная опция описания этой роскошной дамы, поэтому сие несоответствие правде оказалось разбавлено алым галстуком. Излучать она, конечно же, тоже ничего не излучала, но как ещё опишешь вызов и насмешку, сквозившую в её походке. Хотя походки, пожалуй, не было – она же не шла, а так…текла с целью занять место перед скамьями с цветастыми масочниками.

Не понимание – скорее подсознательное обладание информацией о истинной сути происходящего образовалось в голове следователя. Денис предстал в своей лучшей амплуа – прокурор, выступающий с иском от жертв Творца. А Марфа, как истинная актриса, с легкостью приняла на себя роль адвоката дьявола, ну или кучки бесов.

— Человеческая жизнь священна. — заявил Денис, произведя первый звук.

А, ясно. Можно не бояться, что беседа пройдёт в духе консервативных фраз обвинения и защиты. Намечалось шоу по взаимообмену постулатами из морали и их аргументированным уничтожением.

— Равноценно священна? — Марфа задала вопрос с подвохом.

— Абсолютно.

— Значит всякий человек имеет равное право на полную жизнь? — продолжился каверзный допрос.

— Именно.

— Данное убеждение удобно, но не совместимо с реальностью. Оно работает при порицание единичных прецедентов намеренного умерщвления, но не касается самой системы, позволяющей убивать миллионы на войне. — она контратакует.

— У войн есть причины и эти жертвы благородны. — оправдывал Виноградов.

— Значит причины и мотивы могут послужить основой для оправдания насилия? — уточнила Марфа. — Не замечаете ли вы, что это играет на руку мне, не вам.

— Никто не оправдывает насилие. — отрезал прокурор.

— Пускай. Но осуждает ли? — вновь риторически спросила она. — Активный протест не реализуется, потому что вы считаете, что это неподвластная вам область. А здесь у вас есть власть – вы хотите наказать тех, кто живёт так, как хочет.

— Они представляют угрозу и речь не про единичные жертвы. — твёрдо проговаривал Денис. — Их мысли и действия общественно опасны, поскольку они развращают мораль.

— Но мораль устанавливается теми же, кто после разжигает ненависть между разными социальными группами. Мораль удобный регулятор, но применяется только тогда, когда это выгодно.

— Но жизнь без неё невозможна, всё погрязнет в хаосе.

— А что плохого в хаосе? Да и потом, идея ведь не в полном отказе от морали, а в создании новой, подходящей под определенную группу.

— Тогда эта малая группа неизбежно вступает в конфликт с большей.

— Она и без обособленных убеждений в него вступает.

Недавняя спутанность сознания постепенно прошла, и Андрей наконец понял, что находится в суде. Но как поставлен вопрос? Чего требует истец и что защищает ответчик? Права ли жертв Творца они здесь разбирают или решают куда более сложную моральную дилемму, бушевавшую в самом Андрее?

— Существуют законы, которые эти люди нарушили. — Денис обвёл рукой сидящих в масках. — Все должны нести ответственность за свои поступки.

— Что конкретно они нарушили? Не сообщили о преступлении? — поинтересовалась Марфа. — Сильно ли страшнее их грех в сравнении с соседями, способными часами игнорировать крики за стенкой, потому что не хотят вмешиваться в чужие разборки?

— Вы подменяете понятия. Одно стоит расценивать как бездействие, другое как соучастие. — настоял Виноградов.

— Я их не подменяю, а вовсе не использую. Это терминология существует для упрощения принятия юридического, но усложнения морального решения.

Марфа была прекрасна в новой роли, приковывая взгляд даже в этом странном месте. Она подражала собранности Дениса и умудрялась превосходить его в красноречии.

— В обоих случая никто ни о чём не говорит в угоду личных интересов. Но одни причины этого почему-то достойны понимания, другие - нет.

— Виновный в чужой смерти должен понести за это наказание вне зависимости от того, кто об этом сообщил или не сообщил. — вновь переключился Денис.

— Он и понесёт. Убийцу никакое обстоятельство не оправдает, но я повторю вопрос: в чём конкретно виновны эти люди? В желании получить удовольствие?

— Удовольствие, цена которому чужая жизнь, не допустимо.

— Почему же?

— Никто не должен страдать ради чужой прихоти. — твёрдо, но не убедительно произнёс прокурор.

— Но ведь эти люди тоже страдают. — Марфа имела в виду своих «клиентов». — Ничто не приносит им должного удовлетворения. Почему чужая прихоть стоит выше их? Жизнь ведь тоже прихоть.

Диалог сворачивал не в то русло. Аргументы обеих сторон насыщались всё большей абсурдностью под стать происходившему до появления прокурора и адвоката. Андрей чувствовал, что он единственный, в чьей власти прекратить этот сюрреалистичный спор. Своей кажущейся лишней рукой Черных поднял маленький деревянный молоточек, образовавшийся в миг возникновения мысли, что он должен где-то быть.

— Суд удаляется для принятия решения. — четко, совмещая в себе интонацию и Марфы, и Дениса, проговорил Андрей и стукнул по столу, впервые так отчётливо поняв, что такое звук. Гулкие удары продолжили слышаться и после того, как молоточек пропал из внимания Черных, перестав от этого существовать.

Андрей поднялся, физически не ощущая процесса разгибания ног в коленях, и двинулся к дверке позади. Следователь рассчитывал вернуться к жидкой черноте, которую скрыли нелепые декорации, но вместо этого он вынырнул на свою кухню. Почти подскочив на диване, Черных медленно осознал, что задремал, разгребая бумаги по делу Общества.

Гул, стоявший в ушах от нарастающей головной боли, перебивался настойчивым стуком, доносившимся из коридора. Андрей вскочил и тут же осел. Тело отказывалось мириться со своей материальностью, оказываясь тяжёлым и неподъемным.

Поочередно отрывая стопы от пола, Черных двигался на звук. Титанических усилий стоило попросту не завалиться набок из-за нарушенного равновесия и плывущей картинки перед глазами. Опираясь на стену, он кое-как доплёлся до входной двери и только сейчас подумал, отчего было не воспользоваться звонком.

На пороге стояла Марфа.

— У тебя звонок не работает. — просветила она, сразу же переступая порог квартиры.

В её взгляде засел немой вопрос, но к счастью озвучивать его она не стала. Внешний вид напарника говорил сам за себя: взмокшие и прилипшие ко лбу волосы; домашняя футболка, также прилипшая к телу из-за излишней влажности; затуманенный взгляд; кривая позу в опоре на стену.

— Да ты болен, товарищ. — с забавной интонацией сказала Марфа.

Спорить Андрей не стал. Её выводы были неоспоримо верны, но что с ними делать он понятия не имел. Когда он вообще последний раз болел? Что тогда делал?

Марфа привела хозяина квартиры обратно на кухню, придерживая за локоть, и усадила на диван. Черных хотел, но физически не мог воспротивиться такой заботе.

— У тебя жаропонижающее есть? — ответом ей послужило отрицательное мотание головой. — Тогда начнём с чая.

— Его тоже нет. — с трудом прохрипел Андрей.

Гостья недовольно закатила глаза. По крайней мере так показалось следователю, чей разум был не в порядке. Он смотрел на неё и думал, что она одета крайне похоже на образ из странного сна. Красная строгая рубашка частично была скрыта черной жилеткой. Неизменно прекрасное сочетание цветов.

— Дверь не запирай, скоро вернусь. — оповестила Марфа и выскользнула из кухни.

Покинутый Андрей уткнулся взглядом в потолок. Шея, запрокинутая на спинку дивана – единственная поза, в которой не раскалывалась голова. А глаза открыты в попытке не заснуть. Так бы и пялился до прихода Марфы, да опять отвлёк звук. На сей раз звон мобильного.

Кое-как дотянувшись до устройства рукой, Черных сбросил входящий вызов с неизвестного и тут же набрал другой номер. Работать в таком состоянии он точно не сможет, так что стоило предупредить начальника о неплановом отгуле. Обменявшись формальными любезностями с Шашкиным, Андрей наконец завершил разговор, не дослушав финальное «Выздоравливай!».

Продолжая борьбу со сном, Черных попытался немного привести себя в порядок. Шатающейся ползучей походкой он доковылял до ванной. Омыв лицо прохладной водой, следователь вдруг заметил чужака в зеркале – щетина, впалые щеки, побледневшие карие глаза с залегшими под ними синими пятнами, поредевшие волосы, среди которых не редко проступали седые прядки. Болезненная бледность предавала мертвенного вида отражению в зеркале, Андрей подумал, что мало чем отличается от очередной жертвы Творца.

Не без труда откопав в шкафу чистую футболку, Черных возвращался на кухню, когда в квартиру вернулась Марфа. Она смерила его недовольным взглядом, но не произнесла ни слова, помогая ему дойти до кухни.

— Выпей пока это. — сказала напарница, выпотрошив упаковку нового лекарства.

Андрей послушно осушил стакан воды, запивая сладковатую таблетку. Ждать мгновенного эффекта не стоило, поэтому он развлекал себя наблюдениями за хозяйской деятельностью Марфы. Она поставила чайник, разобрала небольшой пакетик с покупками из аптеки и продуктового, с подсказки следователя нашла коробку из-под обуви, в которой к счастью обнаружился градусник. Результаты измерения температуры оказались неутешительными. В поисках необходимой посуды Марфа опрокинула солонку, но не стала суеверно швырять щепотку через плечо.

Черных маленькими глотками опустошал кружку с чаем, внимательным, хоть и замутненным взглядом следя за методичной очисткой граната. Почему-то из всех фруктов Марфа принесла именно этот неподатливый алый плод и теперь корпела над ним, медленно отделяя гранатинки от кожуры. Невероятно завораживающий процесс.

— Расскажи что-нибудь. — попросил Андрей, проваливаясь в сон. — Мне нравится слушать твои рассказы.

Он не контролировал произносимые слова, озвучивая всё, что приходило в голову. Марфа такой просьбе вовсе не удивилась. Она чуть подвинула бумаги, занимавшие половину дивана, и села рядом.

— От рождения мы все лишь зерна. — полушепотом начала Марфа. — Наше будущее зависит не только от того, какого растения мы семя, но и от почвы, в которую нас посадят.

Черных прикрыл глаза, рисуя в воображении картинку посевов.

— Всем растениям нужна вода, как людям слова и чужие мысли. Без этого никто не пробьется сквозь землю. — она вещала на полутонах, что звучало почти заговорчески. — Порой плоды посыпают удобрениями, как людей пичкают моралью. — неновые философские мысли преподносились ей, словно милая детская сказка, убаюкивающая и безобидная.

— Орхидея не пробьётся сквозь щебёнку, кактус устроит пустыня, а сорняки прорастут хоть в клумбах, хоть в поле…

Урок ботанической социологии продолжался дальше, но слушать его Андрей уже не мог, погружаясь в глубокую дремоту, в сон с бескрайним полем цветов, неизменно желтых.

Пробуждение вновь было сопряжено с визитом гостей. На сей раз в двери никто не звонил и не стучал, разбудили следователя уже шаги по коридору. Сквозь полудрему Черных хотел позвать Марфу, но на пороге кухни внезапно появилась Света.

— Бог ты мой! — воскликнула женщина, оглядывая кухню.

— Света, прошу не всматривайся, это рабочее, там много… — спохватился Андрей, подрываясь сгрести бумаги Общества в ещё более хаотичную кучу, пряча рисунки поглубже.

— Конечно, конечно… — застеснялась Виноградова, чуть отворачиваясь.

—Что ты, зачем ты…как ты вошла? — задал главный вопрос Черных, сражаясь со спутанностью сознания и речи.

— Не заперто было. — тихо пробормотала женщина. Она всё стояла в дверях, переминаясь с ноги на ногу. В осеннем пальто и теплым шарфом на шее, с цветастым пакетом в руках Света выглядела до зудящей боли уютно и успокаивающе. — Денис обмолвился, что ты приболел…

Видимо супруга Виноградова заметила перемену в муже по отношению к старому приятелю, но всё равно пришла.

— Не знаю, что вы друг другу наговорили, но он места себе не находит, мучает его что-то. — призналась Света. — Сам к тебе идти он отказался, я настаивала, что так нельзя: не чужие же люди. А у тебя никого и нет, чтоб позаботился.

Она осмелилась-таки пройти вглубь кухни и выставить на стол содержимое яркого пакета. В отличии от Марфы Света не пренебрегла странной традицией и принесла больному апельсины.

— Я Алису в садик отвела и к тебе забежала, а то совесть замучила. Ты вон и так схуднул, явно не до готовки тебе. — говорила она, перекладывая из принесенного контейнера домашнюю еду. — Поешь хоть, откуда ещё силам на выздоровление взяться.

С щемящей болью в груди и звенящей в голове Андрей накинулся на протянутую пищу. Домашняя еда. Ему вдруг так захотелось пирожков с капустой, приготовлением которых Света однажды покорила сердца двух юных студентов. Между ним и Денисом выросла стена, пробить которую можно было только через Свету. Их общая знакомая, ставшая прелестной женой для одного и недосягаемым идеалом, объектом белой зависти для другого. Черных всегда воспринимал отсутствие семьи, как главное поражение. Сейчас смотрел на миленькую светловолосую женщину на своей кухни и не мог понять, кто перед ним. Не человек – функция. Что он вообще знает о Свете? Знает, как они познакомились, какую роль она сыграла в его жизни, что всегда была объектом зависти, как она важна Денису. Но сама Света?

И дело ведь не только в ней. Виноградов, Шашкин, все коллеги – шаблоны, наборы статусов и функциональных качеств, но не люди, обладающие своими историями, личностями, планами и в целом жизнями. Он судил об окружающих только по тому, какую роль они играли в его маленьком мирке, на что влияли и чем были полезны. Ни у кого не было людской глубины, потому что нельзя разглядеть чужую необъятную личность, не пропустив через призму своей. Теперь Черных разглядывал Свету иначе, пытаясь отыскать в ней признаки жизни, а не набор планет, не освещенных солнцем.