Общество с большой буквы

— Что смешного? Эти ненормальные ужасно на тебя влияют. Нельзя долго находиться в таком коллективе! — трепетал Виноградов, упиваясь своим амплуа «единственного просветленного и знающего как наставить на путь истины».

— В каком таком, Денис? — уточнил Черных. — Знаешь, а они ведь мало чем отличаются от нас, нормальных.

Шокирующее признание на время создало неловкое молчание. Денис не понял, серьезно ли Андрей говорит или просто, чтобы позлить, но все сомнения развеялись, когда монолог продолжился:

— Ну иные у них представления о морали, что поделать, но в остальном то, остальном! — с накатившей бодростью заговорил Черных. — Те же мелочные споры, расхождения во взглядах и неготовность принять альтернативы; то же подхалимство; тот же конфликт поколений; неизменное угнетение женщин. Там присутствуют те же напыщенные индюки, преисполненные чувством собственной значимости; одержимые фанатики; люди-тени, чьё присутствие почти не замечаешь; обслуживающий персонал; авторитеты, перед которыми все беспричинно ползают и играют в обходительность; сторонние наблюдатели; мерзкие извращенцы; люди, чье поведение определяется не то травмой, не то профдеформацией. И держится этот, как ты выразился, коллектив на старой доброй вере в Божка-правителя, который их всех пригрел, спас от одиночества и теперь показывает им шоу, себе на радость. Все строят из себя невесть что, прямо как мы с тобой сейчас, отделяя нехороших «их» от праведных «нас».

— Сам себя слышишь? — едва дослушав, разошёлся Виноградов. — Ты ведь так не думаешь. Ты просто сошёл с ума.

Конечно, он не хотел пытаться понять. Да он и слушать то не пытался, а так настойчиво требовал этого же от Андрея. Естественно, что он пошёл по проторенной дорожке: силой убеждать следователя в том, во что он на самом деле верит. Или должен верить.

— Я впервые в жизни знаю, о чём говорю. — уверенно сказал Черных.

— Ой, да что ты! — вскипел Денис, утративший часть контроля над собой из-за алкоголя. — Такая ты заноза, Андрей. Когда у тебя не было голоса, было проще.

— О-о как мы заговорили, вот она правда-матка! — провокационно скалился следователь.

Спор только начал приобретать пламенный запал, согреться об огонь которого так жаждали оба мужчины, когда на пороге балкона появилась Света. Пришлось изобразить дружественное молчание.

— Пойдём спать, Денис. — мягко попросила Светлана. — Праздник праздником, а мне завтра ещё кухню драить.

Глава семейства нехотя согласился и не стал портить картинку товарищества, построенную специально для жены. Андрею было предложено остаться и переночевать на диване, но он осчастливил Виноградова вежливым отказом.

В квартире был непраздничный бардак.

Глава XXI. Бездействие.

В качестве разнообразия одинокой жизни две недели после празднества, являвшимися выходными для большинства, Андрей проводил в гостях у Виноградовых, чередуя исчезновения из дома с Денисом, что стало значительно проще после недавнего отбытия друга в командировку. Он обсуждал со Светой всё и ничего, наслаждался её стряпнёй, помогал с мелочами в быту, приглядывал за Алисой, неизменно восседавшей над горой деталей, из которых спустя время собиралась цельная картинка. Сборка паззлов маленькой девочкой до забавного хорошо передавала суть профессии следователя. Даже в расслабленной семейной обстановке он продолжал возвращаться к делу Общества, мысленно раскладывая все известные факты на детали, сходные по цвету, являющиеся углами или краями, пытаясь собрать свой «паззл». Семь «работ»; минимум семь жертв, лишь одна из которых известна; десять из двенадцати опознанных участников. Множество теорий, установленных технических аспектов, разгаданных тайн – ничто пока не приблизило его к поимке Творца.

Среди всех этих кусочков паззла иногда возникал мусор: мысль, от которой трудно избавиться, потому что та, как мигающий огонёк, будет докучать пока не уделишь ей должное внимание. Следователь помнил дату рождения отца, поэтому, увидев её на календаре, оказался во власти социальной установки. Выходя из цветочной лавки, где флорист успел обескуражить его сочувствующим взглядом после сухого ответа «четное», Андрей не мог перестать смотреть на купленный букетик. По какой причине его выбор пал на желтые цветы? Не характерно как-то…

Он стоял над бездушным камнем с информативной гравировкой и гадал, что должен чувствовать. Его самоощущение не походило на описываемую скорбь или хотя бы остаточное уважение к усопшему. Однако и негативных чувств вид занесенного снегом надгробья отца не вызывал. Абсолютно безличный камень.

— Андрюша… — послышалось из-за спины.

Черных обернулся и увидел обычную женщину в возрасте. Бесцветная куртка, косынка-шапка, красный от мороза нос на лице, испещрённом морщинами. Ничего примечательного, таких не запоминают, только если это не твоя мать.

— Господи, какой ты измученный, совсем болезненно выглядишь! — она стремительно сократила дистанцию, намереваясь бесцеремонно вторгнуться в личное пространство следователя.

Он сделал шаг назад, показательно демонстрируя нежелание физического контакта.

— Как ты изменился, как стал похож на отца…

Мать говорила без умолку. Они не виделись с похорон Евгения Черных. Прошло не пять, а двадцать лет… Последние несколько месяцев женщина настойчиво пыталась дозвониться до сына, но тот оставался непреклонной стеной, игнорируя трезвонящий телефон.

— Что тебе надо? — коротко поинтересовался Андрей. — Помощь с жильём? Деньги на лечение чего-нибудь?

— Что ты, что ты! Брось! — оскорбилась женщина. — Я что не могу просто хотеть поговорить с сыном?

— Нам не о чем разговаривать после стольких лет. — по-прежнему равнодушно сказал Черных.

— Да смилуйся, Андрей! — чуть ли не разрыдалась она. — Я тебе столько звонила, ждала тебя у дома…

— Я и не пойму зачем.

— Поговорить, попросить прощения! — выпалила женщина, почт падая коленями на снег. — Понимаешь, я во многом не лучшая мать на свете, но я… — договорить ей не дали:

— Прощения? — засмеялся Черных. — Мне твои извинения ни к чему. Так ты умираешь или как? Зачем тебе вдруг понадобилось так срочно мне исповедаться?

Андрей не старался подбирать слова, звучать менее грубо. Он не ненавидел мать, просто искренне не понимал, что она теперь пытается исправить.

— Говоришь не нужны тебе мои извинения, а сам затаил злобу на меня, да не признаёшься. — уже со слезами на глазах лепетала женщина.

— Ну валяй, излей мне душу. — язвительно произнес Черных. — Попробуй придумать объективную причину: зачем столько лет терпела деспотичного мужа, почему позволяла ему все те бесчеловечные методы воспитания, почему вдруг пропала, когда звено в виде отца перестало нас связывать.

— В тебе столько непреклонной отцовской категоричности… — промямлила она.

— Во мне, как оказалось, отцовского больше, чем личного. — его не обижали сравнения с Евгением Черных, скорее смешили. — Ты не мешала ему, когда он прикладывал меня головой о тумбочку, а потом методично переписывал мое прошлое. Зачем тебе извиняться теперь, после стольких лет соучастия?

— А что я могла сделать? — истерично воскликнула безутешная дама.

— Да что угодно! — вспылил Андрей.

Кладбищу на время вернулась традиционная тишина. Оба участника спора напряженно дышали, обрабатывая сказанное. Следователь обратил внимание на букет, который его мать принесла с собой: цветы были другого сорта, но неизменно желтые. Определенно цвет отца.

— Слушай, я на тебя не злюсь. Ты, как и все, выбрала путь наименьшего сопротивления – молчала в тряпочку, позволяя зверствам происходить у тебя на глазах. — первым заговорил Черных. — Только вот отца я бы простил охотнее, если бы он однажды осознал, что его методы воспитания далеки от идеала.

Кровная родственница стояла обескураженная и совершенно пораженная услышанным.

— Он, в отличие от тебя, жил в своём мире и искренне верил в правильность такого подхода, а ты…в твоей картине его действия подвергались осуждению, но что ты сделала? Ничего.

— Мне так жаль, Андрей, правда, я должна была обратиться к кому-нибудь, хотя бы вмешаться, когда он тебя бил… — заливаясь, мычала женщина.

— Твоё исчезновение после его смерти мне предельно ясно: ты бежала от того, чей образ неразрывно был связан с чувством вины. — продолжил разбор следователь.

— Ты прав, во всём прав! — слезливо соглашалась нерадивая мать. — Прости мне это, прошу тебя, прости!

— Ты ведь удивлена, что я всё это помню, да? Не только чувство вины гнало тебя подальше, ты рассчитывала начать новую жизнь: без мужа тирана и сына без памяти. А что, отличный шанс. — Андрей беспощадно препарировал причины поступков своей матери так, как хотел бы понимать свои.

— Клянусь нет! — ещё громче завопила женщина. — Я стыдилась, боялась с тобой связаться…

— Прекрати. — осадил он. — Прошло слишком много времени, чтобы эти чувства пришли только теперь.

Горе-мать целиком осела на холодную землю, утирая слёзы, которые Андрей хотел назвать крокодильими. Он не собирался давать матери спасительных слов прощения.

— Отчего ты так жесток? — сквозь всхлипы донеслось до следователя. — Не я испортила тебе жизнь! Твой отец был ужасным человеком, не я! Не я! Не я!

— Хочешь – верь в это. — пожал плечами Черных, обходя мать по широкой дуге, наступая на чужую могилку. — Но правда в том, что проблема не в действиях одного человека, а в бездействии окружающих.

Он не собирался больше оставаться на кладбище, время поджимало, да и эта слезливая сцена порядком наскучила. Из-за спины донеслись последние слова матери, в чью искренность верить не получалось:

— Скажи мне только, ты счастлив? У тебя есть семья? Хотя бы избранница?

Андрей не предполагал в её вопросе бескорыстного интереса: ей хотелось знать, что у сына всё сложилось хорошо и она не загубила ему всю жизнь. Ей нужно было успокоение, а не правда. Черных не хотел больше звонков на телефон, случайных встреч, одних и тех же просьб выслушать, поэтому он смиловался и дал матери то, чего она хотела и, унижаясь, выпрашивала:

— Да. Может не так, как ты себе это представляешь, но да.

Надеясь, что мать осталась удовлетворена ответом, он ушёл. Его ждало семейство Виноградовых, к которым он и отсылал в своем отчасти честном ответе. А может и не к ним…

Раньше, возвращаясь домой в ночи, Андрей не заметил бы и полного отсутствия света в подъезде. Но теперь взгляд цеплялся за каждую мелочь, поэтому приоткрытый почтовый ящичек с номером квартиры следователя неизбежно привлёк внимание. Письма он получал редко, а уж тем более такие, что ящик едва закрывался.

Содержимым оказался небольшой прямоугольный объект, завернутый в красную подарочную упаковку с рисунком снежинок. Черных догадывался, что это мог быть обещанный презент от Самоволова, но обнаруженная после распаковки книга всё равно заставила брови следователя выгнуться в дугу недоумения. Название «Исповедь смерти» донельзя хорошо подходило под контекст расследования, однако, как это отвечало на поставленный вопрос о личности обладателя маски чумного-доктора? Андрей принялся разглядывать обложку и вдруг заметил знакомый объект: на книге, являвшейся автобиографичным рассказом о работе патологоанатома, была изображена фотография автора в окружении медицинских приборов. Деталь, показавшаяся знакомой, касалась напрямую портретной фотографии: на сцепленных в замок ладонях сиял красный перстень.

Остальные факты сошлись сами собой: алое приметное украшение, медицинская сфера деятельности и маска чумного доктора, повышенное внимание к технике работы с трупами. Портрет мужчины в сине-золотом костюме сложился в голове прежде, чем Черных взглянул на имя автора – Всеволод Преображенов.

Издав вздох одновременно и удовлетворения, и усталости, Андрей откинулся на спинку дивана и бросил книгу на стол к остальным материалам дела. Его клонило в сон: дыхание замедлялось, мысли укорачивались и упрощались до односложных, глаза слипались. Из полудрёмы следователя выдернул звонок. Он с трудом пошевелился и посмотрел на экран телефона. К счастью, входящий был не рабочим вызовом. К несчастью, поздний звонок от Светы вряд ли предвещал что-то хорошее.

Внутри боролось подобие совести или чувства долга с примитивным желанием спать. Черных не хотел отвечать, не хотел узнавать причину ночных звонков, не хотел решать чужие проблемы. Но он понимал, что обязан. Уезжая в командировку, Денис наказал ему приглядывать за Светой и Алисой. Всё устраивал ему проверки ответственности.

— Свет, что случилось? — вложил в голос всю возможную обеспокоенность Андрей, стараясь звучать искренне.

— Прости, что поздно звоню. — сразу затараторила Светлана. — У Алисы температура с утра ещё, под вечер резко подскочила, не могу сбить.

— Я понял. — перебил Черных. — Подъеду минут через десять, соберись пока.

Виноградова начала благодарить следователя, но тот оборвал разговор, повесив трубку. Он поднял вялое, неподатливое тело с дивана и стараясь ни о чём не думать, снова собрался на выход.

Андрей не хотел помогать, но и позволить себе бездействие, в котором совсем недавно упрекал родную мать, не мог. Он не считал себя святым, да и просто честным человеком, беспрекословно следующим своим моральным принципам. Честно Черных признавался себе только в том, что управляло им исключительно нежелание разбираться с Денисом постфактум.

Когда он подъехал к подъезду, Виноградовы уже стояли там. Румяная от мороза Света, укутанная в куртку, и Алиса на её руках, наспех завернутая в какой-то плед. Девочка, похоже, дремала, в то время как её мать нервно оглядывалась по сторонам, крепко прижимая дитя к себе.

— Извини, что заставил ждать. — на опережение сказал Андрей, рассчитывая таким образом сбить грядущий ворох благодарностей вперемешку с извинениями за просьбы в ночное время.

— Да что ты, спасибо, что вообще приехал! — ожидаемо быстро заговорила Светлана, залезая на переднее сиденье с дочкой на руках.

После этого беспокойная мать продолжила благодарить следователя, не очень красноречиво, постоянно сбиваясь от каждого неровного вздоха Алисы. Она не отрывала взгляда от девочки, то и дело прикладывала ладонь к горячему лбу, проверяя температуру.

Свету всегда укачивало в машинах, а особенно теперь, когда она почти не смотрела на дорогу. Черных видел всё это и, не слушая лепета тревожащейся матери, наблюдал нечто более важное – самоотверженность. По крайней мере, так это выглядело в его глазах. Виноградова старшая сама приближалась к дочери бледностью, но продолжала игнорировать своё состояние, полностью концентрируясь на ребёнке.

— Знаешь, ты был бы хорошим отцом. — из всего нескончаемого бессвязного монолога Светы Андрея вдруг парализовала случайно брошенная фраза.

Он никогда не видел себя в роли родителя. А в последнее время не то, что не видел, а скорее боялся представить. По старой памяти отсутствие семьи по-прежнему воспринималось как главный проигрыш в жизни, даже при осознании, что так было лучше для всех: и для Черных, и для потенциальных жены и ребёнка.

— Сомневаюсь. — мрачно проговорил следователь, сильнее сжимая руль.

— Ты самокритичен и привык думать о себе хуже, чем ты есть. Твой пессимистичный настрой насчёт самого себя и есть корень всех проблем: он мешает тебе заметить, что на самом деле ты заботливый и ответственный. — особо не задумываясь бормотала Виноградова.

Следователь дернул плечом. Света заблуждалась слишком катастрофически. Практика показала, что о себе Андрей, напротив, всегда думал чересчур оптимистично. Оказалось, что ему чужды любые моральные устои, а понятие «своего мнения» только начинает формироваться. Заботливый и ответственный? Скорее расчётливый и безвольный. Попытка Виноградовой убедить Черных, что тот является хорошим человеком, сильно уступала тому, как эффективно Марфа убеждала его в обратном.

На подъезде к больнице суматоха удвоилась. Светлана ерзала на месте, дожидаясь, пока можно будет быстро выскочить из машины. Андрей припарковался и предложил самому донести девочку, но Света его не слышала, стремительно полушагом полубегом направлялась к приемному отделению.

Приемный покой изобиловал людьми разной наружности, ожидавших своей очереди на оказание помощи. Ребёнок на руках давал Свете преимущество прохода без ожидания. Миловидная медсестра постаралась успокоить суетливую мать, перенимая ответственность за заботу о больной девочке. Андрея заставили расписаться в каком-то журнале, подтверждая, что тот на правах добровольца подвёз семейство до больницы. Виноградовых в срочном порядке увели вглубь, оставляя Черных потеряно стоять в приемной. Его окружали: мужчина, сжимавший запястье; женщина сгибающая и разгибающаяся в абсолютном молчании, явно испытывающая сильную боль, непонятно где; с краю сидел парень, прижимавший колени к груди и трясшийся как от холода – в нём легко определялись признаки ломки.

Черных хотел уйти, уехать домой, но начатое необходимо доводить до конца, поэтому он решил дождаться новостей о состоянии Алисы. Обходя по широкой дуге разношёрстных посетителей приемного отделения, Андрей забился в самый угол и стал ждать. Сквозь слипавшиеся глаза он наблюдал, как одному больному выдают лёд в специальном пакете и просят подождать, другому прикладывают марлю к рассечённой руке, но всё также заявляют о необходимости дождаться своей очереди. Столь интересные объекты для наблюдения не спасли следователя от банальной усталости. Он провалился в поверхностный сон, дергаясь от резких звуков вокруг, но так и не разлепляя глаз.

Дремал Черных продолжительный отрезок времени, так как, когда его разбудили осторожным прикосновением к плечу, он, оглядевшись вокруг, не заметил прежних пациентов: из людей остался только парнишка-наркоман.

— Вы отец Алисы Виноградовой? — спросил мужчина, разбудивший Андрея.

Дежурный врач, бейдж на чьём халате гласил «Беляев Ф.Е.», обладал уникально располагающей к себе внешностью: блондинистые волосы с лёгким завитком, глубокие темно-синие глаза, широкая, пусть и резковатая улыбка. Даже нос с выраженной горбинкой, создававшей орлиный профиль, не отталкивали, а подчеркивали спокойствие обладателя внешности. Только разбуженный, плохо соображающий Андрей использовал изучение опрятного врача, как способ вернуть мозгу возможность нормально работать.

— Я… я нет, нет. — наконец нашёлся с ответом следователь. — Так, близкий друг семьи.

Беляев понимающе кивнул. Черных поразила продемонстрированная способность выражать простым движением головы такой спектр информации. Простейший социальный навык, для применения которого Андрею приходилось несоразмерно напрягаться.

— Вы вовремя привезли её. — поведал врач, оттягивая нетугой галстук, чтобы ловкими движениями вновь его завязать. — Пока рано судить о серьёзности болезни, но в таких случаях запасное время всегда на руку.

— С ней всё хорошо? — формально так Черных спрашивал позволения ехать домой.

— Мы сбили температуру и направили её в детский стационар. — с успокаивающей полуулыбкой сказал Беляев, затягивая галстук под самое горло. — У неё возьмут анализы, определят серьёзность болезни, назначат лечение. Больше сказать не могу.

Стараясь подражать собеседнику, Андрей понимающе кивнул. Беляев стоял над ним, изучая неторопливым взглядом, от чего почему-то становилось дискомфортно. В попытке отвлечься на протяжении всей беседы следователь смотрел на наркомана за спиной врача. Худоба, бледный оттенок кожи, старьё в дырах, которое едва можно было назвать одеждой, дрожь по всему телу, одним словом – жалкое зрелище.

— Часто у вас такие бывают? — зачем-то спросил Черных, указывая глазами на парня, мучающегося от потребности в очередной дозе, к которому наконец-то подошла медсестра.

— Пожалуй, каждую ночь. — пожал плечами Беляев. — Мы мало чем можем им помочь. Первая мед помощь, разговор об обращении в реабилитационные центры – и они сбегают. У большинства нет документов, страховок или родственников, которые могли бы о них позаботиться. Жалкий, малозаметный народец.

По опыту своей работы Андрей ни раз сталкивался с наркоманами, чаще с мертвыми. Но отчего-то именно сейчас от вида этого низко павшего существа стало поистине не по себе. Его бренная жизнь никем не засвидетельствована, его никто не потеряет, никто не будет искать, никто не оплачет. То ли ощущения собственного сходства с этим низким существом, то ли иная наводящая мысль так угнетали следователя, что тот поспешил закончить разговор, неясно, зачем начатый.

Зафиксировав акт благодарения и прощания в одном мужском рукопожатии, Черных поспешил удалиться из больницы, всё ещё ощущая на себе странный изучающий взгляд Беляева.