Общество с большой буквы

— Что за гений инженерии! До чего же надежно выглядит эта абстрактная конструкция! — нечасто Петру Пригорскому случалось открывать обсуждение, да ещё и с таким всплеском восторга.

— И до чего же качественно выполнена очистка костей! Каким способом интересно было отделено мясо… — не изменяя своему профессиональному любопытству, вслух рассуждал неопознанный в маске чумного доктора.

— А психологическое давление, создаваемое работой! Она давит на всех уровнях: удушающим ароматом, жутким визуалом и заключающим смысл названием. — так же выразил восхищение наблюдатель.

С последнего высказывания Андрей сдавлено хохотнул. А прошлые «шедевры» такого давления, то есть, не создавали?

— Эмоционально это тоже экзотический опыт: трудно сразу разграничить отвращение и восторг. — поделился своим впечатлением предполагаемый Магнитов.

— Вы вновь теряете главную силу этих работ: гениальную идейную составляющую! — принялся за своё Штифтов.

— Работы Творца всесторонне продуманы и оттого великолепны, к чему спорить? — подмахнул под всех и сразу Алентьев.

Нынче, зная о камерах, Черных особо забавляло наблюдение за этими хвалебными рецензиями. Он представлял себя на месте Творца, который просматривает эти записи и упивается фанатизмом, которые визитёры собраний так искренне изливают.

— Древо насилия, чьи корни уходят в глубь крови… — пробормотал Штифтов. — Речь будто о генетической предрасположенности к жестокости.

— Ну если мы говорим о представленном, как о форме человека, то это занимательная мысль. Насилие, однако, не сугубо людское проявление. — сказал Тишайцев.

— Отчего же? — не согласился наблюдатель. — Прошу заметить, в определении слова насилие присутствует термин преднамеренности, что не вяжется ни с кем кроме человека. Как я понимаю вы имели в виду убийства, происходящие в мире животных? Это, поверьте, совершенно другое, так как обусловлено необходимостью.

Он сделал короткую паузу, давая поразмыслить оппоненту:

— Поэтому вашу идею об истоках склонности к насилию я бы обобщил: человеческая кровь в принципе является его единственным источником.

— Ах, как поэтично сказано! — воскликнул цветастый подлиза.

— Позвольте, я вовсе с трудом могу разглядеть в этой абстракции образ насилия. — выказал недовольство таинственный носитель врачебной маски.

— Прям уж не можете? — изумился Штифтов.

— Вы правы, отчасти могу. — сознался он. — Просто, на мой взгляд, работа выглядит слишком уж элегантно, чтобы отображать всё неприкрытое уродство насилия.

Андрей был близок тому, чтобы расхохотаться в голос. Уж где ни ожидаешь услышать рассуждения об уродстве насилия, как в Храме, где ему практически поклоняются.

— Знаете, да… — вмешался вдруг подхалим Алентьев. — Конструкция выглядит даже чересчур устойчиво для такой ненадёжной штуки, как насилие.

— Ох, а по мне так насилие – одна из самых незыблемо надёжных вещей в истории человечества. — меланхолично подметил Пригорский. — Хотя с нехваткой безобразного уродства вынужден согласиться.

— Ближе к истине. — обращаясь к бывшему военному, подтвердил наблюдатель.

— Да и потом, разве развешанные на ребрах и прочих длинных костях ошметки мяса недостаточно хаотичны и жестоки, чтобы достоверно передать идею? — в качестве аргумента Штифтов поставил открытый вопрос.

Некоторое время все молча обдумывали обе позиции. Неизвестно, кто остался на чьей стороне, изменил ли кто своё мнение, но Черных решил вообще не думать на эту тему, опасаясь сильно увлечься.

— Меня больше интересует роль огня в представленной композиции… — открыл новую ветвь дискуссии студент. — У этого столь распространенного символа может быть столько трактовок.

— Самая очевидная в данном контексте: пламя как символ неистовства войны, которая влечёт за собой немалое кровопролитие. — произнёс Тишайцев с нелепой горделивостью в голосе, явно считая свою мысль непревзойдённо умной.

— Бесспорно, — кивнул обладатель алого перстня. — Огонь всегда был образом карающей силы, губительных или напротив искупляющих мучений. С такой точки зрения его неприлично просто проассоциировать с насилием. Но ведь есть и положительные трактовки, например, творческое начало.

— Вы подразумеваете способность огня трансформировать материю, вроде ковки металла, закрепившим за ним концепт просветления и знания, как в некоторых религиях? — уточнил Юрий Штифтов.

— Да, что-то в этом роде.

— Что ж, тогда речь о наличии творческой нотки в насилии. — резюмировал ученик художественного ВУЗа.

В который раз за ночь Андрею хотелось рассмеяться. Почти в истерическом припадке он с долей иронии сказал:

— Нам ли об этом спорить…

Никто, разумеется, не воспринял это как насмешку. Приходить полюбоваться трупами, а потом, глядя на один из них, размышлять о существовании «творческой нотки» в насилии, все сочли смешным, но не обидным. А следователя пробрало от того, с какой легкостью он произнёс это «нам».

— Ещё можно поговорить об огне, как о символе связи с Божеством. — нежданно-негаданно заговорила Марфа.

— Тогда насилие неплохо отразит культуру жертвоприношений. — закончил её идею неизменный Штифтов.

— Думаю, все эти образы интересны, но я бы привёл наиболее простой: огонь здесь буквально кипятит кровь. А кипящая кровь, как и пламя само по себе являются распространенными эвфемизмами гнева. — высказался наблюдатель, подавая голос с последнего ряда. — И именно гнев и агрессия служат частыми причинами инцидентов насилия.

По залу прокатилась волна согласных кивков и тихих перешептываний с соседями.

— И всё же почему дерево? — вновь закинул в аудиторию наживку юный студент, одержимый замыслами.

— Полагаю, что насилие легко сравнивается с деревом, потому что оно очень вариативно. — сказал наблюдатель, уж больно активно участвовавший в диалоге. — Ветки как виды: физическое и психологическое, домашнее и экономическое, сексуальное и репродуктивное. Классификаций много, отростков у дерева тоже.

— К тому же ветви тянутся во все стороны, разрастаясь хаотично, мол дотянется до всех. — с шутливой интонацией произнёс Тишайцев.

— Мрачновато как-то, но в то же время правдоподобно. — усмехнулся наблюдатель. — Вообще вашу мысль можно переформулировать и тоже получится любопытно. Обратить это к субъектам насилия. Ветки тянутся во все стороны, а насилие может быть направлено против ближнего, самого себя, незнакомца, имущества, животного, Бога…

— Да уж, разнообразно. — поёжившись не то от холода, не то от жути, пробормотал Алентьев.

— Ах, и конечно же развешанные косточки и куски кожи – это ничто иное как буквальные и образные «плоды» насилия. — закончил развивать мысль наблюдатель, в чьём тоне сквозило небывалое самодовольство. Он довольствовался эффектом, произведённым своей речью.

— Хм, плоды насилия значит… — повторил Тишайцев. — Что ж, господа, во истину так будут выглядеть наши дети!

Шутка была далека от смешной, но все смеялись. Это был верх самоиронии: признать, что твоя кровь может породить лишь нечто подобное и не ужаснуться, а позабавиться. Этим людям было хорошо известно, что они монстры, но, находясь в кругу себе подобных, они наслаждались, потому что тут критерий «монструозности» никто не оглашал.

— Деревья – это ещё и основа человеческого выживания. Природа, пусть и в образе одного растения, - мать всего живого. — заявил Штифтов.

— Пытаетесь подвести нас к идее о неизбежной необходимости насилия в мире? — догадался мужчина с перстнем.

— Есть немного. — изобразил смущение Юрий.

Такие рассуждения это уже слишком. Не имея представления о том, где проходит граница «слишком», Андрей всё равно счёл, что такая идея недопустима, но, почему, решить не смог.

— Каждая деталь в работе не просто вписывается, но блестяще выполняет свою функцию символа: позвоночник как ствол дерева – устойчивый и держащий всю конструкцию вертикально; таз как основание дерева, практически корни – скажем так чаща, из которой все мы вышли, что есть: взяли своё начало. — декламировал обладатель перстня. — Одно в толк не возьму: к чему тут этот скворечник из черепа?

— Тогда уж дупло. — пожал плечами наблюдатель.

И в очередной раз зал разошёлся в синхронном хохоте, из которого выбивался наигранно высокий смех Алентьева.

Слушать дальнейшие рассуждения и споры насчёт того, зачем же здесь всё-таки черепушка, Андрей уже не смог. Тело ослабевало, металось из жара в озноб, то ли напоминая о недолеченной простуде, то ли прося отдыха. Черных не мог сосредоточиться на словах, да и не хотел. Резко накатило чувство бессмысленности всего происходящего: зачем он всё это слушает, что пытается понять из чужих бесед, кого найти? Первоначальная ли цель вела его в это место каждый месяц? Хотя, первоначальной цели у него-то и не было.

Все в этом месте выглядели так, словно их дома были выполнены в старинном готическом стиле, количество прочитанных книг превышало сумму всех в принципе известных Андрею произведений, а темы бытовых диалогов варьировались от обсуждения текущей политической ситуации до неприемлемости цен на чучела животных. Был ли следователь не на своём месте? Да. Было ли у него иное представление о «своём» месте? Нет.

Глава XX. Ренегат.

Пробираясь по снегу к машине, Черных чувствовал только промерзшее тело и окоченевшие ноги, полностью забыв о былом эффекте сказки. Приезжая в это село он и впрямь попадал в другой мир, но, увы, далеко не сказочный.

— А я вас уже заждался. — донеслось из-за автомобиля.

Следователь вздрогнул от неожиданного звука. Пугаться и уж тем более убегать от опасности, вероятно поджидавшей в тёмном лесу, он не собирался. Вялым шагом Черных обогнул машину и увидел кислотный костюм одного из членов Общества. Ярко салатовая ткань некими слоями свисала под тяжестью приторно розовых пышных обвесов на краях, создавая единый громоздкий костюм; маска была необычной – вся часть ниже носа была скрыта подобием шторки из зелёного бархата. Наблюдатель.

— Андрей Черных, я полагаю?

С ответом следователь медлил. Не та информация, которой захочется делиться с сомнительного вида незнакомцем, пусть он уже и делал так.

— Понимаю причины вашего скептического молчания. — медленно произнёс наблюдатель, опиравшийся плечом на дерево. — Для демонстрации своих благих намерений сделаю вам одолжение и несколько нарушу порядок.

— Благими намерениями, знаете ли, вымощена дорога в ад. — съязвил Андрей. И давно он начал так разговаривать, неужто от Марфы понабрался?

— Не волнуйтесь, мы уже в нём. — в том же тоне ответил наблюдатель, чьё лицо более не скрывала маска. — Я Аркадий Самоволов.

Он протянул руку, рассчитывая закрепить знакомство привычной формальностью. Рукопожатия не случилось.

— Как пожелаете. — пожал плечами названный Аркадий.

— Послушайте, что вам надо? — устало поинтересовался Черных. Ему уже не было дела не до своей безопасности, не до странностей его нового приятеля: он стянул маску и принялся менять верхнюю одежду на более комфортабельную, желая лишь поскорее оказаться дома.

— Мы с вами, Андрей, очень похожи… — завёл свою шарманку Самоволов.

— Да ну? — выгнул бровь следователь. — Откуда вы вообще меня знаете?

— У всех свои источники. — невозмутимо ответил наблюдатель. — Поверьте, я буду с вами предельно честен, может потому, что вы мне интересны.

— Звучит ужасно. — Андрей не контролировал, что и когда говорит, вставляя саркастические замечания, несколько прерывая чужие откровения.

— Я, скажем проще, оказался в этом месте по той же причине, что и вы. — ничуть не обиделся Аркадий. — Любопытство привело меня сюда.

— Да что вы говорите…

— Я знаю, что вы заняты здесь чем-то вроде расследования, официально или нет – не моё дело. Так вот, а я занят исследованием. — разъяснил наблюдатель. — Я психиатр и сюда меня завлекло исключительно профессиональное любопытство. Вы не хуже моего, наверное, представляете, какой огромный пласт нового можно выяснить, просто наблюдая за функционированием столь уникального круга лиц…

— Психиатр значит. — с долей брезгливости отреагировал Черных.

— Самым занимательным мне казался юноша в коричневом пальто, как новичок он представлял для исследования огромный интерес, но его одного было мало. Я очень долго дожидался появления очередных новых лиц, чтобы пронаблюдать слом или адаптацию, и был очень рад вашему визиту. — спокойно продолжил Самоволов. — Однако вскоре я понял, что вам тоже более свойственно немое наблюдение. Нашёл я вас по этой самой машине, у меня есть связи.

— Что ж, рад за вас. — без энтузиазма сказал Андрей, закончивший махинации с одеждой.

— Вы ведь ищете Творца?

— Вы знаете, кто он? — впервые взбодрился следователь.

— Увы, нет. Я догадался, что вы пытаетесь выйти на него через остальных участников, устанавливая личности каждого по отдельности. Позвольте указать вам на безрезультативность этого маршрута поисков.

— Порядок ведения следствия — это исключительно моё дело. — Черных врал не Аркадию, а скорее себе.

— Не смею вмешиваться. — он поднял руки в шутливом примирительном жесте.

— Давайте ближе к сути, хватит прелюдий. Холодно.

— Кого вы ещё не опознали? — уточнил психиатр.

— Не намерен распространять эту информацию. — с долей скептицизма произнёс Андрей, впервые посмотрев собеседнику в глаза.

— Говорю же, я на вашей стороне. Мне тоже много кто известен, почти все, я бы сказал. — поведал Аркадий. — Я могу поделиться полезными сведениями.

— И что же вы хотите взамен за такую щедрость?

— А-а-а, вы, я погляжу, проницательны. Не верите в бескорыстие?

— К делу. — отрезал следователь.

— Не буду лукавить, я хотел бы понадеяться на маленькое одолжение. — признал наблюдатель. — Когда ваше расследование подойдёт к логическому завершению, не могли бы вы предупредить меня о грядущей охоте на ведьм?

— Вы просите, чтобы я не указывал вас, как одного из участников собраний и оповестил о готовящейся облаве? — скорректировал вопрос Черных. Ещё одна Марфа вырисовалась, ей-Богу.

— Нет, что вы. Мне хорошо известно, что я нарушил и что мне грозит за пребывание здесь. Если бы я хотел полностью избежать ответственности, мы бы тут не разговаривали. Хотелось бы несколько смягчить всё заметкой о помощи следствию. Ну и да, не попасться с поличным на собрании было бы неплохо.

Андрей не верил в подобную честность и добропорядочность, тем более, когда её демонстрировал один из визитёров собраний. Однако от помощи отказываться было бы глупо. К тому же, нет ведь никакого расследования. Всё, что он тут навыяснял используется только для выслеживания Творца и не будет иметь никакого применения в суде, если маньяка не возьмут на месте преступления. А что касается членов Общества, так им и так непонятно, что можно будет предъявить. Этот психиатр знал об Андрее многое, да не главное: полномочий у него нет. И даже этот диалог никак не угрожал Аркадию Самоволову. Пусть и дальше не знает.

— Посмотрим, что можно будет сделать. — расплывчато ответил следователь.

— Чьи имена вам ещё не известны? — психиатр счёл сделку принятой.

— Если вычеркнуть вас, то остался ваш сосед с последнего ряда и мужчина в маске чумного доктора.

— Впечатляющие результаты. — одобрил Самоволов. — Мой сосед умудрился утаить свою личность даже от меня, а вот имя второго вы получите как подарок на новый год.

— Издеваетесь? — презрительно скривился Черных.

— Вовсе нет. Я немного удостоверюсь в правдивости своих сведений и отправлю вам подарок, который не оставит лишних вопросов.

Игривая манера общения привлекала в Марфе и вызывала раздражение в этом психиатре. Поможет и хорошо, не поможет – да и чёрт с ним, своё имя подсказал, уже подарок.

— Рассчитываю на плодотворность нашего сотрудничества. — сказал Андрей и сел за руль. Но прежде, чем он успел закрыть дверь, Аркадий протянул ему бумажку:

— Визитка для связи. Или на случай, если вам понадобится моя помощь.

— Надеюсь, не профессиональная. — горько усмехнулся Черных, разглядывая надпись «психиатр» крупными буквами.

— Как знать. Это место оставляет на людях несводимое клеймо.

Следователь уехал и всю дорогу думал о последних словах Самоволова. Андрея и забавляло, и напрягало, что он вызвал «интерес» у психиатра. Он заключил очередную сделку, исполнения которой не мог гарантировать. Оставалось молиться, что подарок на Новый год будет стоить этого риска.

Офисные будни и безвылазная бумажная работа были скрашены воцарившейся атмосферой, полной надежды и тихого ожидания «хорошего». Улицы замело, витрины магазинов наполнились однообразным декором, центральную площадь щедро украсили шарами и гирляндами, отовсюду звучала ностальгически приятная музыка, и даже в унылом отделе пахло хвоей и мандаринами, кто принёс источники запаха осталось не известно, но все сошлись в неоглашённой благодарности к герою. Мир наполнялся красками и готовился к приближающемуся празднику.

Квартиру Андрей не украшал. Да что там, даже до предпраздничной уборки руки не доходили. Гостей он не ждал, а ему самому это искусственно создаваемое ощущение праздника, как мертвому бусы. Он реже выходил из дома, предпочитал работать из офиса, выезжая только на особо важные дела, почти не списывался с Марфой или Денисом. Жизнь замедлилась или просто казалась замедлившейся в сравнении с разгоняющейся на фоне праздничной суетой. Записав краткую выжимку разговора с Самоволовым и приложив к этому визитку, Черных замер в покорном ожидании обещанного подарка. Былой запал к скорейшему раскрытию дела сменился унылыми раздумьями и надеждами, что разгадку принесут на блюдечке. Идеи активных решений иссякли, пассивность тоже не приносила плодов. В глубине души…да о какой глубине речь? В общем, следователь понимал, что загнал себя в ловушку, любая попытка выбраться из которой приведёт к появлению новых замков. Цугцванг.

Новый год – праздник семейный, как не крути. Да вот только за всю жизнь понять этого Андрею так и не удалось: в детстве семья была последним институтом, к которому хотелось обращаться в праздничную ночь, а сейчас, уже став взрослым, Черных так и не обзавёлся собственной, поэтому вечер 31 декабря он который год проводил в семействе Виноградовых. Будучи студентами Денис с Андреем негласно приняли за традицию встречать Новый год вместе, потом добавилась и Света, а ещё - позже маленькая Алиса. Так следователь, остающийся одной ногой на рабочем месте, оказался в чужой уютной квартире.

Светлана резала картошку, Денис рядом готовил к запеканию куриную тушу, из соседней комнаты доносилась музыка, чередующаяся с заливистым детским смехом – это Алиса коротала время ожидания праздника перед телевизором. Кухня была безвкусно украшена мишурой и огоньками, которые сейчас переливались разными цветами, на холодильнике висели детские рисунки, закрепленные магнитиками, привезёнными с единственной поездки на море, на столе красовались самые разные закуски: салаты на любой вкус, бутерброды, детский сок и выпивка в красивой праздничной упаковке. От мыслей об алкоголе закружилась голова. Выпить хотелось страшно, события последнего полугодия сильно расшатали нервную систему. Черных хотелось запить всё произошедшее, забыть и не думать. Но он понимал – эффект будет временный, но такой желанный и необходимый, что потребуется ещё и ещё. Так он не перестанет, кажется, никогда. Желание сопротивлялось со здравым смыслом.

Церемониальный обмен символичными подарками тоже не развеселил следователя. Получив от Светы миленький вязанный свитер и одарив супругов схожими формальными презентами, Андрей сфокусировался на ребенке. Девочка обладала непопулярным для своих лет увлечением, чем упрощала дилемму выбора подарка. Её интерес к сборке целостных композиций из мелких осколков явно был унаследован от отца. Алиса, одаренная желанным паззлом с изображением незнакомых следователю героев мультфильма, тихонько завизжала от радости, после чего был вынуждена смущенно пробормотать благодарности под строгим взором матери с причитаниями «Что надо сказать?». С одной стороны, он наблюдал за сценой прививания девочке важнейшего социального конструкта благодарности, реализуемой с необходимой настойчивостью, так пугавшей следователя; с другой, за прекраснейшей картиной детского счастья. Алису учили формальностям, а не дрессировали, как Андрея, и эта разница создавала внутри смесь из бессмысленной зависти и простой радости. Проведя достаточно времени в немом созерцании процесса сборки паззла с нетипичной для пятилетнего ребенка концентрацией, Черных сделал бессмысленный, но утешительно прекрасный вывод: девочка счастлива.

Звон бокалов, бьющихся друг о друга, хлопки салютов за окном, бой курантов по телевизору, коллективный крик «С новым годом!», причитания матери на сбитый режим дочери, отказывающейся идти спать. Все эти звуки доносились до Андрея, но никак не могли вернуть в реальность. К горячительным напиткам он так и не притронулся, сославшись на то, что официально он ещё на службе, мол вызвать могут в любой момент. Да вот только без крепкой настоечки или ещё чего увеселительного с каждым часом становилось всё паршивее. Счастливое семейство, так любезно принявшее его к себе на праздники, улыбалось в лицо приближающемуся году, а он? Да, лицо его под стать окружающим выражало подобие радости, но мог ли он искренне испытать подобные чувства. Его терзало ощущение, что нет ему больше места здесь, в нормальном мире, что ему надо быть там – в Обществе, среди людей, полных мрака. Принято считать, что, когда замолкает свет, начинает говорить тьма. Но в случае Андрея наступила абсолютная тишина. Ни добро, ни зло не имели четких форм, собственное я представлялось мокрой лужицей, которую можно подтереть носком. Но даже при таком раскладе неспособность испытать счастье в кругу близких друзей, почти семьи, так ужаснула Андрея, что он, постаравшись как можно мягче объяснить причину такого поведения, вышел на балкон. Кости ломило, мышцы тянуло, голова кружилась, будто он всё же выпил и не мало. Чувство, что ему здесь быть просто нельзя, овладевало им всё сильнее.

Он нащупал пачку горьких сигарет и извлёк одну. Денис наорёт завтра мол нечего курить в доме с ребёнком, да и плевать, нужно прийти в себя любым способом. Дабы сгладить углы предстоящего конфликта Андрей открыл окно, лицо обдало ледяным воздухом, он впервые ощутил, что его щеки пылают, а ото лба идет испарина. Терпкий дым едва справлялся со своей задачей – успокоить нервы.

Черных курил и думал: а дальше то что? Под бой курантов он загадал одно единственное желание – поскорее закончить с делом Общества. Но лишь сейчас задумался, а что ему делать после? Разве у него получится снова натянуть на себя маску нормального человека, прижиться в обычном обществе? Будет ли ему ещё местечко где-то кроме как среди извращенцев и убийц? Неужели его притворство так далеко его завело? Может была доля правды в словах Аркадия: это место оставляет несводимое клеймо на человеке?

— Сделай одолжение, затуши сигарету. — донеслось из-за спины.

Андрей не оборачивается, угадать говорившего не трудно. В последнее время ему слишком часто случалось практиковаться в распознавании голосов, не глядя на говорящего. Он сделал ещё одну затяжку. Ну начался конфликт раньше, чем предполагалось, разницы то.

— Я серьёзно, больше в дом не пущу. — вялым от алкоголя голосом попытался пригрозить Денис.

— Велика потеря. — равнодушно сказал Андрей.

Этого Виноградов не стерпел. Он подошёл вплотную, рывком развернул мало сопротивлявшегося товарища к себе, вырвал сигарету из чужих рук, затушил и выбросил в окно.

— Ты как трудный подросток, лишь бы наперекор сделать. — прошипел будущий прокурор, возвращая приличную дистанцию.

— По уровню эмоционального развития я он и есть. — Черных не стал спорить.

Его не злил радикальный поступок друга и даже его пренебрежительный тон. Сигарета всё равно не справилась со своей задачей, а раздраженного Виноградова можно использовать в качестве способа спустить пар.

— Все не простишь мне этот сто раз обговорённый грешок. — с улыбкой на губах промямлил Денис. Оба искали одного: спора, разрядки. Только один по пьяни, а другой от раздражающей трезвости.

— Ты первый начал. — справедливо заметил следователь.

— Брось ты всё это. — переключился Виноградов. — Это своё расследование, ты правда не видишь, как оно на тебя влияет?

— Так напился, что снизошёл до чтения нотаций? — насмехался Андрей.

— Не цепляйся, а послушай умный совет. — стараясь стоять прямо и выглядеть серьёзно, говорил глав семейства Виноградовых.

— Мне твои советы… — начал Черных.

— Да послушай ты! — перебил Денис. — Это Общество психов тебя губит!

Хотелось возразить, поспорить, кто его больше сгубил, возразить хоть что-то дабы поддержать угасающее пламя ссоры, внепланово перетекшей в назидательную лекцию. Но Андрей смог только издать звук между смешком и стоном, осознавая, что товарищ прав.